Художники и монстры

Весь вечер его отец обменивался любезностями с Александром Сергеевым, в то время как он сам был сосредоточен исключительно на Цезаре; его глаза то и дело возвращались к его лицу и подмечали ту или иную деталь его гардероба, манер, жестов. Когда ужин подошёл к своему завершению, Женя мог заявить с полной уверенностью, что многое знал о Цезаре: тот отлично управлялся со столовыми приборами, что говорило о том, что он нередко — чего лукавить, скорее всего, чуть ли не каждый день — вкушал изысканные блюда, чему Евгений мог позавидовать, ибо еда в кадетской школе, разумеется, не могла сравниться с той, которая раньше ему преподносилась каждый день. Также Сергеев был довольно скрытен, не выказывал эмоций и не делился какими-либо мыслями; Женя пробовал вывести его на разговор, но тот ограничивался односложными ответами и дальше отмалчивался. Когда Женя собирался было вернуться к себе, в комнату, ему горничная сообщила, что отец вызывает его к себе для беседы. Ничего не оставалось, кроме как пойти, и он, вздохнув, направился к его кабинету. Он постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл её нараспашку, вопросив: — Ты звал меня? — Закрой дверь, — спокойным тоном велит Виссарион. Евгений выполняет указание, затем доходит до письменного стола стремительным шагом и присаживается на стул с вопросом: — Что тебе нужно? — Ты меня ещё спрашиваешь, глупый мальчишка?! — возмущается старший Богданов. — Кто растерзал тех несчастных птиц?! И даже не вздумай лгать мне! Я всё знаю! — Раз ты всё знаешь, — скучающе вздохнул Женя, — мне незачем скрываться и лгать тебе. — Ты хоть представляешь, каково приходится твоей сестре?! — встаёт с места Виссарион, прожигая его взглядом, полным отвращения. — Каково приходится мне?! Каждый раз одно и то же! — он жестами выделяет каждое слово, всплескивает руками и разочарованно цедит сквозь зубы: — Не ребёнок, а чудовище. Евгения слова отца не обижают, они не трогают его душу никоим образом, не цепляют, однако они его до умопомрачения злят; хватают за грудки и окунают в пелену с красными разводами. Женя испытывает порыв взять ручку со стола и вонзить острым краем в шею отцу, дабы потом успокоиться видом фонтанирующей крови и незыблемым молчанием. Это был далеко не первый раз, когда представления подобного рода закрадывались в его голову; он чувствовал, ещё чуть-чуть — и он сорвётся, поддавшись своей злости. Злость эта с течением времени всё подпитывалась его отцом, никуда не уходя. Но раз за разом он умудряется взять из ниоткуда силы, самообладание, берёт себя в руки. Он холодно отвечает отцу: — Может быть, я просто пошёл в тебя? Виссарион смеривает его пренеприятнейшим взглядом, словно видел перед собой что-то до неприличия отвратительное, и приказывает: — Убирайся с глаз моих. И чтобы я в дальнейшем не получал подобных вестей. Евгений зло улыбается и с насмешкой любопытствует: — А то что? Виссарион угрожающим тоном отвечает: — А то я вышвырну тебя на улицу. Останешься один, без пропитания, одежды и образования. Помрёшь с голоду и холоду, ясно тебе?! Женя молчит, сжав кулаки. Разъярённый Богданов-старший с шипением переспрашивает: — Ясно тебе?.. Ничего не остаётся, кроме как согласиться. И Женя соглашается, не дрогнув в лице: — Да. — А теперь вон отсюда. — Отчеканивает Виссарион, не сводя с него убийственного взгляда. Женя мигом отворачивается, подобно солдату, выполняюшему приказ, и выходит из кабинета отца, не проронив ни звука. Прикрыв дверь и устремив взгляд вникуда, он прирастает ногами к полу, не до конца осознавая, чувства какого рода разрывают его грудь и отчего она тяжело вздымается. Кровь бешеным темпом стучала в висках, отдаваясь пульсацией в голове; и, вслушиваясь в собственное сердцебиение, он не замечал, как крепко стискивал зубы и сжимал руки в кулаки. У него возникает непреодолимое желание нанести кому-нибудь вред, что мысленно взывает к какому угодно слуге подойти к нему, чтобы выплеснуть на нём свою злость. И, к своей неожиданности, он слышит шаги, словно мысленная просьба Евгения была принята к сведению. Однако в этих шагах Богданов различает походку младшего Сергеева; он не успевает до конца проследить ход своих мыслей и понять, почему он так подумал, ибо догадка подтверждается сразу, как только Женя отлепляет лоб и руки от панельный стены и вскидывает взгляд, после чего в поле его зрения оказывается Цезарь. «Может быть, поиграть с ним?», — думает Женя, смотря на него. У Цезаря глаза равнодушные, они оценивающе скользят по фигуре Богданова — это, определённо, не может не вызывать у Евгения интерес. Все, с кем он так или иначе контактировал, смотрели ему в рот, заискивали перед ним, надеясь получить его расположение, добиться от него щедрот и благосклонности его отца. Женя, родившийся с золотой ложкой во рту, привык к такому поведению людей, привык получать всё по первому требованию, а потом втаптывать всех тех, кто пресмыкался перед ним, в грязь. Ради чего он это делал? Ответ простой: это избавляло его от всепоглощающей скуки. Эта скука, в буквальном смысле, сжирала его из раза в раз, когда он встречал одних и тех же людей. Цезарь же… отличался от них всех. Евгений пока не понимал, чем, но он точно чуял: Сергеев был другим. Надо было проверить, насколько сильно его отличало от других. И с этой целью Богданов обращается к тому: — Цезарь, как ты смотришь на то, что я собираюсь превратить тебя в месиво из крови и мяса? Ни одна мышца на лице Сергеева не дрогнула, он остался безразличен к заявлению Богданова, словно не впервые слышал подобные угрозы. Любой другой на его месте выказал бы растерянность, удивление, нервозно рассмеялся бы, сочтя слова Евгения неудачной шуткой, но Цезарь никак не отреагировал. Он отвечает: — У тебя ничего не выйдет. — С чего вдруг такая уверенность? — насмешливо выгибает бровь Женя, всем корпусом повернувшись к нему и скрестив руки. Цезарь — сама невозмутимость —медленно шагает к нему, и это вводит Женю в замешательство. Он не успевает что-либо предпринять, как Сергеев вторгается в его пространство и обдаёт его ухо горячим дыханием вперемешку с шёпотом: — Лучше забудь об этом. Иначе тебе придётся жить на улице. У Богданова расширяются глаза, когда он осмысливает сказанное. — Что?.. — невольно срывается у него. — Ты… подслушивал?.. Цезарь отходит от него на шаг, окидывает его тем же оценивающим взглядом, как ни в чём не бывало, и говорит ему обычным тоном: — Женя, я заблудился в вашем огромном доме, никак не могу добраться до своей комнаты. Не мог бы ты мне помочь с этим? Богданов хмурится, с недоумением глядя на другого. Сергеев отворачивается и шагает в противоположную от него сторону. Женя сконфуженно моргает, не спускает с него непонимающих глаз, всё ещё стоя на месте, словно пригвождённый. Затем, когда Цезарь останавливается и кидает на него взгляд через плечо, Женя направляется к нему, что даёт знак первому продолжить движение, после чего Богданов следует за ним. Коридоры сменяются одни за другими, слуги исчезают сразу, как только появляются, тени накрывают очертания их лиц, затем снова отступают под светом настенных бра. Они останавливаются перед дверью комнаты, которая, по предположению Богданова, была выделена Цезарю, и Женя, не дожидаясь другого, распахивает её и входит внутрь. Как только дверь закрывается, Евгению хватает секунды, чтобы вывести Сергеева из равновесия: он врезается кулаком тому в челюсть снизу вверх и, пользуясь его замешательством, накрывает его шею ладонью, с силой толкает его к двери, отчего Цезарь затылком ударяется о деревянную поверхность. Сжимая его шею, стоя к Сергееву нос к носу, Евгений шепчет ему с шипением: — Я не знаю, кто ты, не знаю, кто твой отец, но одно мне совершенно… точно ясно: никто не будет искать твой труп. Лицо Цезаря краснеет, но он не предпринимает никаких попыток освободиться, вместо того хрипло выдавливая из себя: — Если ты убьёшь меня, ты останешься ни с чем. Тебя выкинут, как какой-то мусор. У Евгения гневно раздуваются ноздри, но возразить он не смеет, ибо все прочие слова для опровержений мигом отпадают, забываются, улетучиваются. — Неужели ты готов потерять всё из-за меня — какого-то незнакомца? Богданов вглядывается в его глаза и, к своему очередному удивлению, не находит в них страха — только незыблемое спокойствие. Проходит мгновение, второе — оно по ощущениям длится целую вечность, — и оно прерывается также внезапно, когда Женя убирает руку с чужой шеи. Цезарь хватается за ручку двери и, опираясь на неё, чтоб не упасть, не потерять опоры из-под ног, глубже дышит, хватает ртом воздух, чем напоминает Евгению рыбу, выброшенную на берег. И, как у рыбы, у Сергеева были такие же безэмоциональные… стеклянные глаза. Ни капли страха, ни капли досады, ни капли обиды или какого-либо из чувств. Одним словом — пустота. Женя впервые сталкивается с чем-то подобным. Он любил выводить людей из себя, наблюдать за их реакцией, за тем, какие эмоции отображаются у них на лице. Это напоминало ему извлечение мелодии и звуков из скрипки или любых других музыкальных инструментов. Какое чувство овладевало человеком — то и было наградой для Евгения; было не только наградой, но и всем-всем-всем: музыкой, живописью, архитектурой, поэзией, красотой, уродством, рождением и смертью. Одним словом — искусством. А этот Цезарь… как будто ничего собой не представлял, будто являлся пустым сосудом. Иметь дело с пустыми сосудами было, определённо, скучно, однако… Евгений был уверен на все сто процентов, что весь этот равнодушным вид не более чем маска, не более чем что-то напускное. Нужно было просто узнать, какого рода слабости таит в себе эта глыба льда, — и дело с концом, мигом оттает. — Тебе-то какая разница, что со мной произойдёт? — спрашивает Женя и ощеривается. — Ты к тому времени будешь уже мёртв. — Справедливо, — говорит Цезарь. — Я буду мёртв, а ты будешь жить. Но вопрос в том, проживёшь ли хотя бы год, не говоря уже о том, чтобы дожить до совершеннолетия? На мой взгляд, совершенно бессмысленно ставить всё на кон из-за смерти незнакомца. — Какую цель ты преследуешь, м? — снова напирает Женя, встав к нему вплотную. — Какого чёрта ты подслушивал наш с отцом разговор? — Женя, — Цезарь кладёт руки ему на плечи и еле заметно сжимает их, — единственную цель, которую я преследую, — это найти союзника в лице вашей семьи. Всё. А то, что я подслушал… оно вышло случайно. — С какой стати мне верить тебе? — Ты можешь не верить… и оказаться на улице. Всё-таки это твой выбор. Евгений был вспыльчивый, это правда, однако никогда бы не посмел убить его… нет, не после того, как он решил про себя задаться целью выявить слабости Цезаря. Может, у него в действительности имелись мысли насчёт его убийства, но, рассудив, Богданов пришёл к выводу, что, убив его, он лишится всяких радостей и красок. Кто знает, когда ещё предоставится возможность познакомиться с таким человеком, как Цезарь Сергеев? Вот именно, никогда. Поэтому все его угрозы об убийстве были не более, чем блефом. — Ладно, Цезарь, я поверю тебе! — заявляет он. — Но, если я узнаю, что ты и твой папаша ведёте делишки у нас за спиной… — Ты убьёшь меня? — иронично предполагает Цезарь. — А это… я сохраню в секрете, — ухмыляется Богданов и выходит из комнаты.