Сатиромания

      Цзян Си без малейшего интереса осматривает свою комнату, прекрасно зная, что и как здесь расположено. Его интересует вовсе не обстановка, а то неуловимое ощущение, будто в комнате что-то сильно изменилось. Так всегда бывает, когда в его дом приходит Мэй Ханьсюэ. Этот странный юноша (именно юноша, Цзян Си уверен, что сильно старше своего частого гостя) всегда приносит в его дом какую-то неясную атмосферу неуловимую для человека, не наделенного острым чувственным восприятием мира. Цзян Си не был наделен. Но комната слегка застлана дымкой от выкуренных ими сигарет, а лампочка, видимо, совсем скоро перегорит, поскольку свет от нее неприятно тусклый. Цзян Си приходится щуриться, поскольку качество его зрения сгубила многолетняя работа.       — Ечень, — Мэй Ханьсюэ мурлычет что-то похожее на его имя и подает Цзян Си бокал вина. Его голос удивительно хриплый и какого-то странного скрипучего тембра, от которого по коже бегут мурашки. Вообще-то, Цзян Си прекрасно знает, что юноша специально говорит таким образом, видимо, прекрасно зная о соблазняющих особенностях своего голоса. Цзян Си задается вопросом, многие ли реагируют на это так же остро как он.       От этих мыслей его и отвлекает вино. Именно под легкое алкогольное опьянение ему заходит Мэй Ханьсюэ, по своей сути примитивно и вопиюще пошлый. Этот юноша на трезвую голову кажется совершенно неразумным созданием, которое надо изолировать от общества. В первую очередь, для того, чтобы остановить этого разносчика венерических заболеваний (вообще-то Цзян Си настоял на тесте и Мэй Ханьсюэ предоставил ему справку с удивительно хорошими заключениями). Но под вино Мэй Ханьсюэ предстает как древнегреческий бог Дионис, который откровенно сводит людей с ума (не зря в непосредственном контакте с вином). Он почему-то сразу кажется Цзян Си совсем не пошлым, но очень соблазнительным и занятным. Сам "Дионис" связывает это с тем, что Ечень расслабляется и перестает жестко себя контролировать. Цзян Си не верит. Но он уже и самому себе не верит.       Что-то внутри плавится, когда он опустошает бокал под вдохновленный лепет Мэй Ханьсюэ, который, кажется, что-то говорит о стихах и песнях, но до жути неприличных. Но Цзян Си уже совсем не чувствует отвращения, он тянется покорно за его мыслями, и что-то вроде барьера, защищающего его от постороннего мира, тает и стекает на пол. А, нет, он толкнул локтем бокал Мэй Ханьсюэ, и со стола на пол стекает красное вино. Цзян Си ведет себя глупо и смешно, но Мэй Ханьсюэ улыбается совсем не насмешливо. Цзян Си растекается вместе с вином. Он ловит озорную искорку в чужом взгляде, но игнорирует ее.       Потом Мэй Ханьсюэ берет свое. Он тянет Цзян Си к кровати, совершенно нагло стягивая его свитер и оставляя его где-то на полу. Цзян Си не сопротивляется, совершенно теряясь в горячих прикосновениях чужих рук. Однако он не чувствует ничего, связанного с Мэй Ханьсюэ. Что-то внутри него, что натягивалось как тетива все их прошлые встречи почему-то вдруг звонко лопается и рвется, от чего в голове Цзян Си стоит гул и звон, а он сам чувствует неясное и непривычное желание оплакать эту порванную ниточку, которую ему, кажется уже никак не соединить. Мэй Ханьсюэ, однако берет свое, не улавливая это изменение (что неудивительно, Цзян Си подозревает, что это ощущение никак не отразилось на его лице). Он, кажется, собирается совсем раздеться, но Цзян Си останавливает его.       — Стой, — голос Цзян Си после долгого молчания звучит совсем плохо. Мэй Ханьсюэ его неправильно понимает, — Не спускайся вниз, — предупреждает его Цзян Си, замечая его своеобразный оскал, предвещающий жаркое продолжение разговора. Он совсем не хочет такого продолжения, что-то изнутри очень остро реагирует на это неясное и неуловимое, что принес с собой Мэй Ханьсюэ, заставляя его дрожать и страдать, если это слово уместно по отношению к Цзян Си. Он хочет свалить ответственность за происходящее на всё еще открытое окно, но ему совсем не холодно.       — Да, Си-эр? — Мэй Ханьсюэ улыбается невинно, очевидно, совсем не понимая происходящего, и Цзян Си думает, что это выражение лица намного больше идёт его юному возрасту. Он кажется ему совершенно милым и почему-то от этого ощущения болит сердце. Ему приходится зажмуриться и взять паузу для того, чтобы не забыть вдохнуть воздух. Что-то, что лопнуло в Цзян Си очень дурно влияет на него.       — Ты.. мм.. мне душно, — Цзян Си придумывает грубейшую отговорку, чтобы отодвинуться от Мэй Ханьсюэ на кровати и попытаться восстановить дыхание, но он пошатывается и его голова кружится. И отсутствие близости с Мэй Ханьсюэ почему-то очень дурно влияет на его состояние.       Он всё ещё держит юношу на расстоянии, когда осматривает комнату, пытаясь понять, что его встревожило. Цзян Си имел привычку воспринимать себя через свой храм — работу или личную комнату в большом доме, словно этот кусочек пространства как-то мог отражать его чувства и влиять на них. Он не замечает изменений, кроме своей частично разбросанной одежды и пролитого вина. Цзян Си закусывает губу, не находя причину своей тревоги, а потом натыкается на зеленые глаза Мэй Ханьсюэ. Он всё ещё глупо улыбается и внимательно смотрит на Цзян Си своим пронзительным взглядом. В нем пляшет озорная искра, словно желающая что-то сжечь или растопить. Что-то необъяснимо горячее и жгучее отражается на лице Мэй Ханьсюэ даже когда он выглядит невинно-растерянным. Кажется, этот мальчик слишком редко сталкивается с отказами от своих частых любовников.       — Возможно, Си-эр хочет, чтобы я развлек его иначе? — Мэй Ханьсюэ слегка наклоняет голову вбок и слегка прикрывает глаза, чтобы придать ему более соблазнительный вид, от чего Цзян Си нервно сглатывает. По его спине идут мурашки. Он хочет отвернуться, но этот хитрый юноша словно гипнотизирует его. Мэй Ханьсюэ снова приближается к нему, в этот раз спускаясь ниже, учитывая полусидячее положение Цзян Си. Он медленно проводит руками по его напряженным бедрам и тянется к ширинке джинс. Цзян Си смотрит на россыпь его белых волос и забывает, о чем хотел сказать.       — Нет, не хочу! — он невольно говорит это слишком нервно и резко, словно Мэй Ханьсюэ предлагает ему не минет, а прогулку нагишом по зимнему лесу. Он облизывает губы и, замечая, что эти слова никак не останавливают юношу, тянет его за волосы и поднимает на один уровень со своим лицом. Мэй Ханьсюэ слегка морщится от боли, но терпеливо сносит это. Цзян Си мысленно отмечает такую его заслугу, — Да ты.. сатироман! — он выплёвывает это грязное слово, с трудом вспоминая правильное его название, за популярностью женской формы этого явления.       Мэй Ханьсюэ приподнимает брови и пропускает усмешку.       — Я не знаю, что это такое, Ечень, но приму за комплимент, — он слегка скалится, словно правда воспринимая эти слова за похвалу, несмотря на то, что Цзян Си активно отталкивает его. Мэй Ханьсюэ опускает взгляд вниз, а потом снова возвращает его на покрасневшее лицо Цзян Си. Он, кажется, ждёт какого-то продолжения, но они проводят в молчании несколько минут.       Цзян Си как бы нехотя отпускает волосы Мэй Ханьсюэ и чувствует, как тревога в груди постепенно утихает, уступая место какому-то сложному томлению. Он пялится куда-то мимо юноши напротив, поэтому не успевает собраться или отвернуться, когда Мэй Ханьсюэ целует его. Они вообще-то редко целуются, хотя Цзян Си не знает, почему. Он действительно наслаждается ими, получая грешное удовольствие, когда Мэй Хэньсюэ сминает и кусает его сухие губы. И этот поцелуй не является исключением, Цзян Си постанывает от удовольствия, углубляя его и полностью отдаваясь процессу. Он никак не может собрать себя после тех изменений, которые произошли в нём этим вечером. Хотя Цзян Си подозревает, что меняться он начал намного раньше.       — Залезь мне в сердце, а не в ширинку джинс, — выдыхает он, повинуясь внутреннему порыву, когда Мэй Ханьсюэ отстраняется от него и снова тянется к его джинсам, намереваясь всё-таки не отвлекаться от своей цели. Слова Цзян Си почему-то заставляют его действительно отстраниться, и на его лице отражается смятение, непохожее на предыдущие реакции. Он, кажется, даже вздрагивает и, будто стесняясь, неуверенно заглядывает в глаза Цзян Си.       — Что ты сказал? — а ведь Мэй Ханьсюэ раньше казался ему очень смышлёным. Он хмурит свои светлые брови и почему-то в этом движении Цзян Си угадывает свою привычку, удивляясь тому, что юноша смог её перенять и невольно использовал в такой момент. Интересно, делал он так раньше?       — Вылижи мне душу, Мэй Ханьсюэ, — это звучит слишком поэтично, и Цзян Си, стыдясь своей неуместной романтичности, чувствует, как краснеют уши. Он хочет закусить губу и как-то прервать этот глупый разговор, прогнав Мэй Ханьсюэ, но тот неожиданно прижимается к нему очень близко, сжимая в объятиях.       Они сидят так какое-то время, и Цзян Си чувствует, как его плечо мокнет. Ему почему-то так намного спокойнее.