Два дня и пятнадцать минут

Яхико пришёл в ее жизнь тихо. Однажды они просто выбрали каждый день засыпать и просыпаться вместе. Конан просыпалась одна уже пол года. Каждое утро ее будил звук приборов, который звучал, почти как музыка. Где то, между электронного пищания, разносящегося по комнате чертовым эхом, Конан слышала биение сердца Яхико. В последний день весны музыка смолкла. Конан больше ничего здесь не держало… Забуза гнал в аэропорт, как проклятый, позабыв по дороге логику, здравый смысл и инстинкт самосохранения. Пол часа назад они вновь вернулись к бесконечным препирательствам. Конан пришлось говорить на самом доступном для Забузы языке. Стукнуть кулаком об многострадальную столешницу. Это ее салон! Ее бывший салон, но это формальность. Конан уже давно все решила. Она никому не позволит здесь больше хозяйничать. Особенно Сасори. Единственный прямой рейс в Тайланд отбывал через пол часа. И они…нещадно опаздывали… Пятнадцать минут…не хватало всего лишь пятнадцать минут. Конан, как никто другой знала — эти крохи времени иногда решают все. Она нервно теребила ремень сумки, пока Забуза гладил ее колено. Он снова не понятно зачем спрашивал, устала ли она, хочет есть или не злиться ли Конан, что он вновь кричал. Конан прекрасно видела, как Забуза умеет повышать голос. Их перепалка — совсем не тот случай. Что то не сходилось… Не сходилось, что то гораздо более масштабное, чем абсурдная параллель «Забуза Момочи и женщины». Круг расширялся до невыносимых горизонтов. Конан не могла взять в толк, что они упускают? Как Сасори провернул это все? Он ведь не мог находиться в салоне, каждый день выслеживая тех, кто так или иначе задевал его гордость? Или мог? — Да чтоб тебя екай разодрал…. Забуза ещё раз цветисто выругался. Впереди образовалась внушительная пробка. — Я когда нибудь все-таки начну ездить с мигалками! — он потянулся за сигаретами. — Что если мы не там ищем? Забуза, есть кто то ещё… — Химе, конечно есть! Но черта с два, я позволю ему свалить! Сначала запакуем придурка, потом он сам все расскажет…— Забуза прикурил от своей ещё одну сигарету и протянул Конан. Она начала барабанить пальцем по стеклу. — Милая, ты девочка…вы всегда ищите более сложный путь. Конан не обладала и каплей того, что было принято называть «мудрость Гейши», но даже она понимала… Спорить с Забузой, уже включившим Safari Eyes погромче — просто бесполезно. Забуза весь состоял из адреналина, адреналиновых решений, импульсивных поступков. Он выехал на встречную полосу. До рейса оставалось ровно десять минут. Конан вдруг стало абсолютно и пугающе все понятно… До конца регистрации оставалось пятнадцать минут. Нагато ждал ее в Корее. Конан старалась себя утешить, тем, что хотя бы не в Северной. От жизни, в последнее время, можно было ожидать чего угодно и просто так. В Токио ее больше ничего не держало. Рассвет очень быстро пристроили чьей то бабушке. Вроде бы она была хирургом, давно вышедшим на пенсию. Конан это абсолютно не волновало. У неё больше никого не осталось. Администратор ее маникюрного салона (бывшего маникюрного салона) Сакура любезно взяла на себя всю богадельню с продажей вещей и коробок. Ее жених, тяжело плюхнулся на переднее сидение и поправил капюшон и солнцезащитные очки. — Он Только после операции, лазерная коррекция зрения — прошептала Сакура, взяв Конан за руку. — Вам включить музыку? — парень закрыл зеркало заднего вида. Кажется, берег глаза. Конан отказалась. Музыка это положение уже бы не спасла. — Конан — сама, я буду скучать! — Сакура прижалась к ней. Совсем по детски. Как младшая сестренка. Именно так, Конан всегда и относилась к ней… Они ехали молча. Через час нервозность стала почти осязаемой. Жених Сакуры все-таки включил радио и закурил. Он постоянно морщился и тёр переносицу. Пятнадцать минут…от новой жизни Конан отделяло чертовых пятнадцать минут! — Саске — кун, опаздываем! Конан — сама должна быть уже на регистрации! — Понял — буркнул Саске. Он наплавал на все и почти выскочил на встречную полосу. Конан загадала — если они опоздают, она забудет все, как страшный сон и пошлёт Нагато, вместо с его помощью куда подальше. Туда, где ему было самое место изначально… А потом молитвы Конан впервые были услышаны моментально в машину сзади кто то врезался…. Когда Конан вылезла наружу из машины ей пришла смс об отправившемся рейсе. Она опоздала. Жених Сакуры стоял выясняя отношения с манерной девицей, которая держала в одной руке стакан кофе, а в другой бутылку шампанского. Ее помада была размазана. Платье экстремально коротким и обтягивающим. Лицо показалось Конан очень знакомым. Наверное, какая то местная знаменитость. Кто ещё будет разъезжать в гелентвагене? Попивать шампанское, в одиннадцать утра? Нагло игнорировать не только правила приличия, но и местный автопром? Девица закатила глаза. Продефилировала на своих невозможных каблуках в сторону ближайшей урны. Саске, как привороженный пошёл следом. Она не обращала на него никакого внимания. Пока жених Сакуры, кричал, тыкая пальцем в сторону двух «поцеловавшихся» машин… — Подумаешь…- дамочка пожала плечами. Откинула назад прядь шикарных каштановых волос — Подумаешь? Я сейчас позвоню в полицию! Будем решать все по справедливости и закону! Еще один…юный блюститель справедливости! — О Боже, нет, господин, не звоните в полицию…ты это хотел услышать? — она засмеялась — а я тогда позвоню папе, он, малыш, тут и есть закон. Дамочка ловко забралась в свой джип. Не забыла о бутылке шампанского, делая лихой глоток. Капля скатилась по подбородку, ярко сверкая в отблесках свежего, летнего солнца. Таких женщин Конан ещё не доводилось видеть никогда… Она почти захлопнула дверь, когда жених Сакуры подставил плечо. — Я тогда позвоню брату. Он тоже знаешь кое что в состоянии решить с законом! Понимаешь, о чем я? Она задумалась… — Нет, прости, что-то не особенно. Тебя самого то как зовут, малыш? Ты забавный. Музыкант? — Саске…я нет…я фотограф. Но вообще то это не твоё дело! Он скрестил руки на груди и хотел было отвернуться. — Хаку…очень приятно! Дама легко оттеснила Саске от двери, невесомо протянутой тыльной стороной ладони… Сейчас Конан находилась в этом самом гелентвагене. И чего только они с Забузой не успели выпить, гораздо раньше полудня. Забуза игнорировал не только местный автопром, правила приличия, «сухой закон» за рулем, но и необходимость передвижение на служебной машине. То, что яблоко всегда падает недалеко от яблоньки они успели выяснить ещё накануне… — Хаку? Мой Хаку? Шампанское в одиннадцать утра? Поганец! — Забуза ударил ладонями по рулю — Я ему все-таки всыплю однажды! И что ты хочешь сказать, Химе? Сейчас какая то припадочная бегает по городу и желает моему сыну отправиться в рай? Очень сомневаюсь конечно, что этот кастинг он пройдёт… Хаку иногда немножко действительно дизелит на повортах! — Она не припадочная! Конан не знала как защитить Сакуру. Это не поддавалось даже представлению. Сакура, которая варила кофе для клиентов. Сакура, которая приветливо улыбалась гостям Рассвета. Сакура, так мечтавшая выйти замуж, за мальчика, по которому сходила с ума в средней школе. Кажется, именно ради него она приехала в Токио из родной префектуры. Это было слишком пугающе в своей очевидности. Это была Сакура. Сакура готовила напитки. Сакура присутствовала в салоне. Сакура нашла квартиру недалеко от апартаментов Момочи. Она позвала Хаку к себе. И неизвестно почему у неё ничего не вышло. — Я даже не хочу знать почему этого поганца не взяла та отборная дрянь, которой эта дрянь его напичкала! Но я знаю! Он уже с утра залез в папин ящик с изъятыми вещ доками! И напичкался ещё раньше! — Забуза почти с корнем вырвал телефон, прикреплённый к приборной панели. — Хатаке! Ты где, мать твою! — М? — Какаши взял трубку почти сразу же. Конан показалось, будто шум отдающий эхом сзади похож на рёв турбины самолета. Но это вряд ли. Удача не имела привычки улыбаться Конан, чаще одного раза в пять лет. — Какаши слушай меня внимательно! На кону мое повышение и твой отпуск! Забуза рассказал ему все. Только Забуза мог уместить в три предложения, не особо стесняясь смачных эпитетов, историю тянущуюся уже чертовы пару лет. Какаши слушал внимательно. Иногда хмыкал. Тянул «мммм» и «ага», засмеялся, когда Забуза назвал Сасори «бабкиным куклоебом». Понимающе промычал, на реплику «я бы его на месте бабки тоже в приют пихнул». А потом абсолютно будничным тоном выдал: — А я как раз его и жду в аэропорту. Уже все деньги пропил в кафетерии. Ты цены у них видел? — Ты, мать четвероногую, откуда знаешь это все? Ты почему мне не позвонил? Я бы выехал не за долбанных пол часа до того, как половина Токио решила попереться к черту на х…— Забуза откинулся на спинку сидения. Конан знала. Сегодня они напьются так, будто встреча выпускников все-таки состоялась. — Ну…— Какаши приглушенно засмеялся — Кто я такой, чтобы нарушать таинство любви? Итачи сказал, что ты с барышней! Конан красноречиво уставилась на телефон в руках Забузы. Что этот Какаши несёт? Он такой же пришибленный как и они все? — Обито позвонил мне ещё пару часов назад из Киото. А ему позвонил…черт, я забыл, кажется Кисаме! Или Итачи? Да, ему позвонил Кисаме! Не волнуйся ты так, сердце все-таки не резиновое… — А с каких собачьих причиндалов Обито узнал все раньше, чем я? Хатаке…. — Ладно тебе орать, Момочи! Что я с кхм…бабкиным куклоебом не справлюсь? Там у Данзо на него целая библиотека была, я ее уже вдоль и поперёк прочитал! О, подожди! Короче, приезжай, как сможешь! Тут Амеюри ещё на всякий случай. — Скажи про Сакуру — зашептала Конан — пусть ее не трогают! — С ним ещё может быть розоволосая девка, с ней аккуратнее! Моя личная просьба. Забуза положил трубку. Выслушивать шутки Какаши и дальше у него попросту не хватило терпения. Дело было почти закрыто. Конан растерла лицо руками. Двое суток прерывистого сна давали о себе знать начинающийся мигренью… — Ну все, Химе…дальше я сам. Давай отвезу тебя домой. Забуза тоже выглядел уставшим. Под глазами пролегли глубокие тени. Шея пестрящая засосами. Однозначно — уже не в школе. Дальше он сам. Конан так и не поняла, что за смысл был в этой фразе. Существовало ли в словах Забузы хотя бы раз двойное дно? С дном ее амбиций и сожалений они кажется сегодня разобрались… — Да ты прав, лучше по отдельности. Может я вызову себе такси? — Конан полезла в телефон, пытаясь поймать наиболее удачную геолокацию. На языке вертелось слишком многое. Это лишнее. Это не имеет к Забузе никакого отношения. Лучше по отдельности. Дальше — она сама… — Что ещё за такси? Химе, ты что меня так отшить решила? — Нет… Забуза, я не глупая и прекрасно понимаю, какую ценность, как женщина может представлять бывшая…вообщем то ты и сам прекрасно осведомлён о моем прошлом! Конан сказала это и надавила пальцами в уголках глаз. Мигрень догнала ее окончательно. В голове гудел целых хор призраков прошлого. — Да мне насрать! Солнышко, я опять кричу, как придурок, да? Забуза наклонился совсем близко. Потянул на себя ее руку, неуклюже схватив за указательный палец. Конан впервые слышала… Забуза Момочи говорил шепотом — Милая, мы все тут очуметь можно , как напортачили. Скажи, что нужно сделать, чтобы ты поняла, что я не придурок! Я сделаю…может это тебе не нужен одинокий папа женатый на своей работе? Конан ничего не могла сказать. Она вновь смеялась. Как самая обычная женщина. Кровь прилила к щекам Конан. Заставив ее покраснеть так, будто выпускной балл в ее жизни все-таки состоялся. Она пришла на него. И ей было плевать на опоздания. Забуза что то понял без слов. Он поцеловал ее, аккуратно держа лицо в ладонях. Кровь стучала у висков Конан. Стройный хор призраков прошлого постепенно умолкал. В ушах уже начинало трещать и шуметь. Это был поминальный костёр. Горели все сожаления…

***

Когда Сакура оказалась в аэропорту Токио впервые — он пах Надеждой. Он пах, как мечта. Как Саске — кун. Сейчас здесь больше ничем не пахло. Сакура пила свой эспрессо и смотрела вокруг. Смотрела вокруг и пила кофе. Вкуса которого больше совсем не чувствовала. Сакура не чувствовала ничего. Мужчина в маске, напротив, увлечённо читал. Потом говорил с кем то по телефону. Он улыбался. Совсем как Саске. Саске улыбался, встречая Сакуру в зале ожидания. Ожиданию больше не было места. Она приехала в Токио ради него. Соврала, что получила приглашение в медицинский, прошла сотню отборочных конкурсов и теперь ей нужно остановиться где то, в ожидании общежития. Саске никогда не имел привычки отказывать кому либо в помощи. Саске….он был идеальным. Холодный, принципиальный, собранный и сконцентрированный. Всегда знал, чего хотел. И как это получить. Саске никогда не разменивался на всякие глупости, вроде признаний в любви или романтических жестов. Но в этом был весь он… Он говорил: «спасибо за обед, Сакура. Ты была бы отличной женой» «Ты помыла мою машину? Сакура, я тебе очень благодарен!» «Ты специально ехала на другой конец города, чтобы привезти мне стабилизатор на съемку? Сакура, это ерунда! Всегда ведь есть запасной.» Саске ложился в их постель. Они занимались любовью. А потом он уходил в душ один, долго наслаждаясь прохладными струями проточной воды. Саске никогда не разменивался на всякие нелепые глупости. Саске — кун был мечтой Сакуры. Была ли мечта у самого Саске? Этого узнать так и не удалось. Они никогда об этом не говорили… Мужчина напротив прижал трубку к уху. Все его бумаги посыпались вниз. Прямо на пол. Он сощурился. Нелепо развёл руками. И уставился на погром, который устроил вокруг. Это была самая настоящая кофейная авария… Эта авария случилась около пары лет назад. Прямо накануне свадьбы. До церемонии в храме оставались считанные пара недель. Итачи уже заказал продукты для пирушки, в узком, семейном кругу. Авария, которая разделила жизнь Сакуры на до и после. Никто тогда не погиб. Но и как раньше больше ничего не было. Саске — кун, будто помолодел на несколько лет за пятнадцать минут, что провёл в разбирательствах с разукрашенной профурсеткой. Он сделался нелепым. Смешливым. Неуклюжим. После аварии глаза Саске стали гореть каким то неистовым огнём. Огнём жажды к жизни. Лазерная коррекция зрения была не при чем. Сакура это знала. Саске — кун все чаще уходил в душ, говоря с кем то по телефону. Он сделался невероятно невнимательным и забывчивым. Хотя…просто вселенски невнимательным Саске был на самом деле всегда. В начале Саске — кун стал забывать заниматься любовью и только после подолгу пропадать в ванной. Затем он забыл приходить в их общую постель, все чаще засыпая на диване, возле компьютера. За то время, что они с Сакурой провели вместе он сфотографировал ее от силы пару раз, постоянно отмахиваясь. «Очень долго возиться с ретушью, Сакура! Давай в следующий раз» Саске — кун засыпал возле компьютера, пропадая в чьих то фотографиях, как одержимый. А потом Саске забыл, что обещал Сакуре жениться, если они два года проживут вместе без взаимных упреков. Он ушёл тихо. Просто собрал все свои вещи, оставил на столе пачку купюр и кольцо. Он оставил Сакуре их съемную студию, оплатив ее на пару месяцев вперед. Оставил дорогущий Дайсон, которым пользовался чаще самой Сакуры. Оставил после себя пару школьных альбомов, несколько томов «Магической битвы» и коробку с сервизом, который его мама прислала на свадьбу. Саске оставил Сакуру. Он ушёл туда, где его уже ждали… Мужчина за стойкой закончил устранение кофейной аварии. К нему подошла эффектная дамочка с роскошными каштановыми волосами. Они смеялись, рассматривая залитые свежим кофе бумаги. Мужчина в маске собрал свои волосы на затылке. И сделался совсем как Саске — кун. Саске — кун…. Сакура надеялась увидеть его ещё хотя бы раз. И находила повсюду…. Впервые Сакура увидела их вместе, когда отправилась прямо к Итачи на работу. Итачи — сан был единственным, кто мог бы попытаться ее спасти. Сакура знала — он всегда хотел только одного. Счастья своего младшего брата. Они хотели одного и того же. Ради воплощения этого пресловутого «счастья Саске — доно» Сакура была готова стараться всю жизнь. Итачи нашёлся в баре напротив. Саске рядом с ним. Они смеялись, лихо опрокидывая стопки текилы прямо со сгиба локтя. Рядом с Саске — куном была она. Она сидела у него на коленях и пила шампанское прямо из бутылки. Как и в то утро… Рядом мелькал кто то ещё, кто то из институтских друзей Саске. Кажется его звали Дейдара и парень с татуировкой на лице. Сакуре так и не выпало чести познакомиться ни с кем их них. Она не знала даже то, с кем лучший друг Саске проводил каникулы в Дубаи. Туда, к Дейдаре, Саске — кун предпочёл отправиться один… Саске никогда не пускал Сакуру в свою жизнь безоговорочно. Она почти привыкла к этому. Почти смирилась. Сакура считала постоянную отчуждённость и независимость чем то, вроде особенности врожденного темперамента ее будущего мужа. Чем то, чем Саске — кун дорожил больше всего на свете. Разукрашенная профурсетка влетела в то, что было особенно дорого для Саске— куна с двух ног. Это была не только его обожаемая машина. Саске смотрел на неё так, как никогда не смотрел ни кого. Сакура решила, что подождёт Итачи, в неприметной забегаловке китайской кухни, напротив клуба, где он обычно работал. Итачи часто заходил туда после смен и пропадал до утра. Так будет и в этот раз. Но вместо него в жизнь Сакуры пришёл Сасори Акасуна… Сасори вернулся к барной стойке. Он принёс два бокала шампанского. Сакура терпеть не могла шампанское. Оно напоминало ту отвратную девицу, особенно навязчиво. То, что это была даже не девица вовсе Сакура узнала спустя пару месяцев. Сасори улыбнулся совсем плоской гримасой. Гримаса исказила его моложавое лицо. Сакура до сих не знала, сколько же ему было на самом деле лет. И до сих пор боялась его. Но все еще оставалась рядом. Они никогда не были вместе. Но Сасори был единственным, кто не осудил желаний Сакуры… Она готова была не осуждать в ответ и его… Сакура и Сасори говорили всю ночь. А потом ещё одну. И ещё… Они никогда не занимались любовью. Сасори научил заниматься Сакуру самоудовлетворением. Он сидел позади неё возле зеркала, гладя Сакуру ее собственной рукой. «Мне нужно время, чтобы уладить детали. Я сам ненавижу ждать, но скоро они пожалеют, что даже придумали эту гадкую и пошлую идею превосходства. И отправятся в вечность…» — шептал Сасори, управляя ее пальцами. Как марионеткой… Он дал Сакуре то, что варил на собственной кухне. Сакура боялась. Ее руки тряслись. А потом ей понравилось. Они никогда не занимались любовью. Сасори управлял ее ловкими пальцами, как марионеткой. Сакура занималась самоудовлетворением. Как и полагается благопристойной жене, в моменты самоудовлетворения, Сакура думала только про Саске — куна… — Почему не пьёшь? Если бы я хотел тебя отравить, выбрал бы точно место значительно укромнее — Сасори осушил бокал и принялся копаться в документах, помечая что то карандашом. Сакура неловко улыбнулась. Она так и не поняла, что в конечном счете значила для господина Акасуны. Но это было не важно. Сакура больше ничего не чувствовала. Она пробежалась глазами по помещению, надеясь поймать ещё частичку Саске — куна на прощание. И больше никого не нашла… Мужчина в маске и его спутница стояли за их спинами. — Бааааа, господин Акасуна, вот это встреча! Вы что тут сидите? А даму нам представите? — он стянул маску, заставив лицо Сасори почти искривиться. Господин Акасуна вернул каплю самообладания в самый последний момент. — Какаши! Я улетаю в отпуск, как и планировал накануне. — Кругом одна несправедливость! — Какаши всплеснул руками. — Отпустили прямо посреди расследования в отпуск в Тайланд! А меня в Киото к товарищу в гости уже какой месяц только обещают отправить! Ужас! — Ну а в аэропорту то ты что забыл? — Сасори поднялся со стула, потянув Сакуру за собой. — А это…пройдём в машину? Поговорим? Сакура ничего не успела понять. Сасори скорее всего тоже. Все было идеально просчитано. Но что то пошло не так… Сасори потянул ее в противоположную сторону зала. Хаотично метаясь из стороны в сторону. Какаши закатил глаза и пробубнил: «Ками — сама, как я надеялся обойтись без этого. С прошлой недели колено крутит». За считанную долю секунды этот нелепый мужчина стал кем то резвым, опасным, собранным и зловещим. Гораздо более зловещим, чем Сакура или Акасуна — сан. Хватило пятнадцати минут, чтобы за спиной Сакуры щёлкнул металический ремень наручников. Их вывели на улицу. Усадили в машину. Аэропорт пропах потом, слезами, яростью и сожалениями. Сакура осталась в Токио. Там, где когда то Саске — кун, встречал ее улыбаясь. Теперь улыбалась она сама. Они все еще рядом. Все еще в Токио. Теперь Сакура была уверена — оставаться рядом им предначертано. У Сакуры шумело и трещало в ушах. Это был поминальный костёр. Горели все сожаления…