Vampires Will Never Hurt You

— Пора двигаться дальше, — сказал Скарамуш одним утром, — решайся (решайся на что?). А то твой папаша скоро нас спалит. — О, не думаю, — тогда ответил Казуха, игнорируя всё первое предложение, — отец мало что замечает.

И в этом он здорово просчитался.

Он приходил поздно вечером, не пытаясь соблюсти тишину. Вваливался в дом, громко хлопал дверью. Сваливал куртку, мыл руки под жёстким напором воды. Шумно открывал холодильник и гремел посудой. Громко и грубо сморкался. Его отец… Они каждый день разыгрывали нелепый спектакль, где реплики давно известны: «Как работа?», «Нормально. Как школа?», «Сойдёт», «Почту приносили?», «Приносили», «Деньги?», «Достаточно». Гудение микроволновки. На этом моменте зрители уже покидают зал: пьеса оказалась слишком скучной. В присутствии отца даже тишина становилась оглушительной. На её фоне особенно пронзительно говорили мысли: «Я хочу уйти. Я ненавижу неловкие паузы и не могу здесь находиться». Казуха без всякого интереса размазывал порцию еды: вилка скрежетала о днище тарелки. Он отодвинул её. — Я пойду? Отец поднял глаза, губы сжались в тонкую нить. — Куда? — хрипло спросил он. — К себе. — Почему? — Нет аппетита, — Казуха уже повернулся, чтобы уйти. Кагехару продолжил есть. Лестница скрипнула. — Твой друг наверху, — как-бы между прочим упомянул отец, глотая мясо, — он не спустится? Сколько раз прихожу, ни разу его не видел.

Оу.

— Друг наверху? — машинально переспросил Казуха. Да, твой друг, друг, с которым ты трахаешься, который живёт здесь две недели, ага, тот самый, — я могу подняться… — Он не учится? — поинтересовался отец, — ему не нужно домой? — Нет, то есть… ну Вы знаете, он работает в кафе, он сын Райден, — Казуха запутался на какой вопрос отвечать. — Вы познакомились там? — Нет, на вечеринке. — Вы близки? «Не представляешь как» Казуха втянул воздух в лёгкие, готовясь к очередной порции вранья и попыток выкрутиться, но всё оборвалось. Дверь его комнаты распахнулась и на пороге возник Скарамуш. — Добрый вечер, — на миг он застыл, но тут же принялся спускаться, по пути хлопнув Казуху по плечу, — не хотел мешать за ужином. — Хочешь есть? — Спасибо, я ел. — Выпить? — Не пью, — и не ем, я вампир. Казуха опустил взгляд и увидел, что надел разные носки. Теперь за столом было трое. — Я думал ты учишься, — говорил отец, запивая разговор пивом, — привык, что молодёжь исчезает после выпуска, — это было правдой. Большинство вчерашних подростков уезжало из города. Оставались либо самые бедные, либо тупые (да и те, набравшись жизненного опыта, съебывали в Портленд) — Я коплю на переезд, сэр, — Скарамуш улыбнулся, зубы опасно сверкнули белизной. — «Сэр», — Кагехару усмехнулся, — Думаешь поступать? — Нет, хочу окончить курсы механиков. Мне нравится… — он на секунду задумался, — копаться в тачке, всё такое. — Машину сам чинишь? — Ну у моей матери Тойота Камри, с ней мало проблем. Если нужно, конечно чиню. — Знаешь, у меня под рулём что-то дребезжит… — он сощурил глаза. — Во время поворотов? — Скарамуш резко наклонился вперёд, — у вас Шевроле. Так что смею предположить, что проблема в промежуточном вале. «Дзуши за восемнадцать минут понравился отцу больше, чем я за восемнадцать лет», — подумал Казуха, внимательно следя за тем, что происходит на улице. С пасмурного неба нехотя сорвались первые капли дождя, но две фигуры за стеклом будто не замечали этого. Они что-то серьёзно обсуждали, обходя машину. После, Скарамуш отпер тачку и пару раз прокрутил руль. «Всё хорошо» — подумал Казуха. Из носика чайника со свистом повалил пар.

***

Ничего хорошего на самом деле не было. Школа выслала ему лист с отработками и теперь раз в неделю Казуха должен был приходить писать тесты, часть которых, конечно, заваливал и далее писал вновь. Странные Нью-Йоркские письма с тысячными счетами продолжали приходить. В почтовом ящике появлялись листовки «как определить упыря среди нас?» — авторский метод поиска Аято Камисато. Скарамуш говорил о коалиции. Он говорил о ней больше, чем когда-либо. — Там всё цивильно, — убеждал он, — я обращу тебя, мы сообщим руководству о появлении нового вампира. У нас уже связь! Они выделят нам жильё, и мы будем спокойно жить в большом городе, как ты и хотел. Ты сможешь навещать отца, они не запрещают общение со смертными. Когда информация о коалиции кончилась, он углубился в подробности: как вампиры спасаются от солнца (ответ обескуражил: солнцезащитные крема); он рассказывал об отдельных донорских сетях, и что больше трети вампиров задействованы в системе здравоохранения. Это казалось нормальным. Но нечто не давало Казухе покоя: всё звучало слишком хорошо. — Но вампиры убивают? — уточнил он. — Некоторые. — Как это происходит? — Не знаю. Наверное, как у людей… — они помолчали, после чего Скарамуш серьёзно продолжил, — У вампиром есть кодекс. По нему нельзя убивать. — А если кто-то не соблюдает вампирский кодекс? Что тогда? — К чему ты готовишься? — Я не знаю! — пожалуй, слишком громко воскликнул Казуха. Они затихли, прислушиваясь к тишине ночи. С первого этажа доносился храп Кагехару. — Если вампир не живёт по правилам, его изгоняют, — признался Скарамуш, — но нам это не грозит.

***

— Вообще, кодекс вампиров простой, — рассказывал он следующим утром, — нельзя убивать, нельзя обращать без причины. Нельзя… Каэ, я уже отсюда вижу, что у тебя ошибка.

В отличии от него Дзуши прекрасно разбирался в математике.

Казуха опустил взгляд в тетрадь.

Где?

— Ты потерял корень, — Скарамуш приблизился вплотную, склоняясь над клетчатыми страницами, — ты правильно делишь на икс, но упускаешь, что переменная может равняться нулю, — он щёлкнул ручкой и, в точности копируя почерк Казухи, записал ответ, — посмотри внимательней. — Что? — У тебя эта ошибка пятнадцать примеров подряд. — А, — синие чернила смазались под рукой. В глазах защипало от дыма. Скарамуш поставил перед ним кружку ароматного кофе и двинул пепельницу ближе. — О кодексе, — напомнил он, — ты можешь обратить человека в вампира по двум причинам. Если он твой любовник, либо смертельно больной. Еле тлеющий пепел опал на тетрадь, прожигая дыру в клетчатом поле. Казуха невесело усмехнулся. — Собрал бинго. — И между вампиром и обращаемым тут же возникает связь. Ты знаешь, это нечто особенное, — Скарамуш тоже закурил, — не всегда она желанна, но разорвать её можно только новой связью. Впрочем, значения это не имеет. С обменом крови, вы типо становитесь соулмейтами и всё такое, но на жизнь это не влияет. Мало кто сейчас живёт по связям. И на мой взгляд это система слишком мм… ортодоксальна. — Ты не живёшь со своей связью, — догадался Казуха. — Да, — не стал увиливать Скарамуш, — но даже если бы жил, все равно бы считал, что это полная хуйня. — Но тебя же обратили? Вы поддерживаете связь? — Я не хочу общаться с вампирами, — он пожал плечами, — это самое скучное, что можно придумать. — Почему? — Ну как объяснить. Я пытался… Казуха вырвал тетрадный лист и принялся переписывать вереницу чисел. — Я много общался с вампирам, ездил на локальные тусовки в Портленде, ещё раньше в Нью-Йорке. В Бруклине, когда там жил. Но это надоедает: большинство вампиров исповедуют гедонизм. Это дико раздражает. — А что ещё можно исповедовать будучи бессмертным? — Не знаю… — Скарамуш задумался, — мне кажется в жизни всё таки есть смысл. Даже, если она бесконечна. И худшее, что ты можешь сделать это проводить время с подобными себе. Колесо сансары, уроборос, каждый день похож на предыдущий, — он усмехнулся, — одни лица, одни разговоры. Тебе кажется, ты сходишь с ума, и ты спрашиваешь: «вам нормально?» — и они говорят: «да». Это приедается. Общение со смертными, оно другое. — Какое? — Типо более осмысленное, потому что вы умнее нас, — Скарамуш поймал его взгляд и продолжил говорить, вперившись в душу тёмно–синим взором, — Многие вампиры презирают людей, но мне кажется только в общении с вами можно приблизиться к разгадке зачем всё это. — А зачем? — Не знаю, зачем-то? — он развёл руками, — Но вам лучше знать, потому что ваша жизнь конечна. Вы взрослеете, учитесь, влюбляетесь, женитесь, проживаете столько состояний и кризисов, а мы ну… существуем. В большинстве случаев, вампиры даже никак не развиваются, и всю жизнь остаются такими же, как в день, когда их обратили. — Но ты не такой? — Я работаю над собой, — он снова замолчал, делая глоток из фляжки, речь обрела ностальгический флёр, — грустно, что вы всегда уходите. Я не хочу, чтобы ты уходил. — Мне кажется ты планировал рекламировать вампирство, — неловко заметил Казуха, но Скарамуш будто не услышал его. — Ты знаешь, я давно хочу найти родственную душу! — слова прозвучали почти как мольба,— Я больше не могу жить с ними, но и один тоже. — Почему? — Я боюсь, — признался он, — когда ты бессмертный, одиночество бьёт сильнее. Ты теряешь ощущение времени, не хочешь жить, но и прекратить жизнь не в состоянии. Я жил один в Бруклине и заработал депрессию длиной в целый вампирский год. Я сходил с ума в одиночестве. Я говорил, что не люблю общаться с вампирами, с ними тоскливо и всё такое, но я понимаю, что по-другому они не умеют. Им всем смертельно скучно, но лишь единицы в силах эту скуку прекратить. И в итоге вы снова собираетесь вместе, играете в монополию, пускаете сплетни, а в душе только ненависть; вы друг другу осточертели. — А ты не боишься… — «что мы друг другу осточертеем» хотел спросить Казуха, но Скарамуш тут же прервал его — Нет. Ты другой. — Откуда такая уверенность? — Я просто это знаю, — он пожал плечами, — ты поэт. — И? — Тоска преследует тех, кто бездеятелен. Но ты сам выбираешь чем заниматься, и многие вампиры совершенствуются в том, чем занимались при жизни. Медицина, философия, музыка, боевые искусства, математика — может это единственный способ сохранить рассудок в вечности. Я думаю, у нас получится, — он сделал глоток, и далее разговор повернулся совсем в другую сторону.

«Когда я тебя увидел, я сразу подумал, что обращу тебя»

— Я понял, что ты болен ещё в начале августа, — на молчаливый вопрос он пояснил, — по запаху крови. Не знаю был ли ты в курсе. Тогда ничего не складывалось, мы с Эи постоянно ругались: она была против, чтобы я уезжал. — Ты хотел уехать? — Развеяться, снова попробовать самостоятельную жизнь. Ничего не вышло, — Скарамуш усмехнулся, — Я помню день, когда ты пришёл в закусочную. Была моя смена. У тебя пошла кровь носом, и ты залил кафель. Вся раковина была алой. Знаешь, некоторые вампиры с лёгкостью определяют анемию и аутоиммунные заболевания. Мы чувствуем человека заражённого сепсисом. Но у лейкемии особый запах могильной земли. Тогда я его почувствовал. — А ты не думал сказать мне? — Ты сам это понял. — А если нет? — Это уже не имеет значения, — Скарамуш пожал плечами, — сейчас мы в этой точке. — Нет, подожди, — Казуха помотал головой, — ты решил обратить меня раньше, чем я сам узнал о лейкемии? — Я увидел тебя и решил, что ты будешь моим, — он запнулся, пытаясь подобрать слова, — ты был лучшим, кхм — слово «вариант» осталось невысказанным, — ты лучшее, что светило мне в этой дыре. — Ахуеть… — тихо выдохнул Каэдэхара, — получается все наши встречи… — Да. И Скарамуш не замолчал. — Коалиции выгодно, когда ты обращаешь кого-то. Особенно если это смертельно больной человек, мы за гуманность. Поэтому, когда Чайльд рассказал о твоей лейкемии, я сразу подумал «это шанс» и «пора действовать» и с тех пор… — Ты всё ближе подбирался ко мне. — Я прощупывал почву, — объяснил Скарамуш, не заметив как изменился тон Казухи, — и знаешь, ты лучше, чем я ожидал. В плане… мне было бы трудно найти другого больного, чтобы мы настолько хорошо сочетались характерами. И я не думал, что ты гей, но ты гей и это супер. И если бы не ты, я бы так и жил с Эи, а теперь коалиция готова рассмотреть нас как отдельную семью. Молодым обращённым предоставляют льготы, жильё, всё что хочешь. Так что хорошо, что именно ты заболел лейкемией, ведь другого человека я бы не вынес, — он нервно хохотнул.

— Прости, что?

Скарамуш смутился, поняв, что сказал лишнего. Он сделал глубокий вдох, выдохнул и произнёс, выверяя каждое слово. — Я не это имел ввиду. Он потянулся взять его за руку, но Казуха отвернулся. В голове серией кадров проплыла история знакомства. — Ты хотел дружить со мной только потому что я смертельно болен? — Ты серьёзно будешь обсуждать это сейчас? — Не увиливай, — Казуха напрягся. — Ты немного не понимаешь… — впервые за время знакомства Скарамуш был неуверенным? не знал что сказать? — А ты объясни, — он повысил голос, — что я, блять, не понимаю? — Я не хотел дружить только из-за твоего белокровия. — А из-за чего ещё? У нас даже общих друзей не было. Что ещё ты мог во мне найти?! — нажимал Казуха, — Давай, рассказывай. — У нас схожие вкусы, мы подходим друг другу… — Нет, — он цокнул языком, — ты начал общение со мной, потому что хотел обратить меня? Великодушно помочь лоху из старшей школы? — Да, но… — Хватит, — Казуха хотел оказаться где-то подальше от Скарамуша, внезапно вся его пренциозность, любовь ко всему неформальному и бунтарский дух оказались фальшивкой. Скарамуш тщательно выстраивал фасад крутости, но был не более чем конформистом. Сними с него куртку, очки, байкерские перчатки, и не останется ничего, он начал мутить с парнем ради выгоды и собирался продолжать вечность, — я даже не знаю, что сказать. Это пошло и очень дёшево. Скарамуш побледнел и на секунду зажмурился, будто его ударили. С лица исчезли краски. — Не могу поверить, что ты врал мне всё время, — с болью продолжил Казуха. — Не врал. — Именно это ты и делал, — Каэдэхара встал из-за стола. Он хотел сказать так много и не говорить ничего, — я правильно понимаю, что ты не сказал мне о раке, потому что уже сам решил меня обратить? Чтобы что? Съехать от ёбнутой мамаши? Я просто не понимаю… — Я не мог, мы не были знакомы! — О да, — Казуха усмехнулся, — знакомство ты подстроил хорошо. Интересно, это ты попросил Чайльда избить меня? — Ничего подобного, — Скарамуш тоже встал, машинально крутя сигарету в руке, — мы познакомились случайно. «Он врёт» — понял Казуха, и ему стало до жути смешно. — Я верил, что действительно тебе нравлюсь, — сдавленно прошептал он, — что я заинтересовал тебя как человек, собеседник или партнёр. А ты просто хотел использовать меня для… для чего? Выполнить вампирский долг? Развлечься? На миг лицо Скарамуша стало ещё бледнее, на нём отразилась гамма удивления, шока и конечной степени непонимания что происходит. Он открыл рот, посмотрел большими удивлёнными глазами, а потом задохнулся от гнева. Наверное, он хотел закричать, но заговорил тихим, полным яда голосом. — Ты ничего не знаешь, Казуха Каэдэхара, ты, сука, не можешь судить меня. Была ли мне выгода? Да. Но я хотел спасти тебя! Просто попробуй представить себя на моём месте, — он страшно напряг челюсть, но тон не поднял, — ты вампир, работаешь в закусочной без возможности уехать. Туда часто заходит парень, школьник, тихоня. И ты понимаешь, что он умирает, но у тебя нет возможности сказать (благо в твоём случае вовремя забили тревогу). И вот весь город знает, что Казуха Каэдэхара умирает от рака, а я знаю, что ты от рака действительно умрёшь. И вот я… ТЫ решаешь подарить жизнь этому парню, вечную жизнь. Но нельзя же подойти и сказать «я вампир, хочешь тоже?», нужно, блять, подбираться, предугадывать момент, гадать на таро и ждать миг, чтобы задать самый важный вопрос «хочешь жить или нет?». Дальше укрепляешь связи, налаживаешь отношения, таскаешься в лес и всё ради одного человека. Чтобы спасти его. Потому что никто не должен умирать в восемнадцать. И сейчас ты предъявляешь мне за это? Что я хотел спасти тебя? — НО Я НИ О ЧЁМ ТЕБЯ НЕ ПРОСИЛ! — Казуха подумал это несправедливо, — ЭТО ТВОЙ ВЫБОР! Я не просил бессмертия, я хотел друга! Тот, кто общается не из-за моего рака, а потому что я действительно ему нравлюсь. Я НЕ ПРОСИЛ НИЧЕМ ЖЕРТВОВАТЬ РАДИ МЕНЯ. — То есть ты отказываешься? — Скарамуш нервно улыбнулся, — Конечно, лучше подохнуть от белокровия… — ЭТО ЗДЕСЬ ПРИЧЁМ? — Казуха задохнулся, — ТЫ захотел сделать меня бессмертным. Это был ТВОЙ выбор. Ради выгоды, ради блять гуманизма, чтобы почувствовать себя нужным, льгот, я не знаю. Но ты сам начал всё это. Я даже не верил в вампиров. Спасибо, что у тебя хватило мозгов спросить а хочу ли Я этого? Кто знает, может ты бы ночью впился в меня, а потом требовал оплаты. — Ты серьёзно думаешь, что я способен обратить человека против воли? — Но ты делал всё для этого, — Казуха нервно улыбнулся, — начал общаться, чтобы меня обратить. Участвовал в этой ахинее, чтобы улучшить отношения, чтобы меня обратить. Поцеловал тогда, чтобы позже обратить. И конечно ты всё время думал «какой я великодушный, какой герой, что спасаю этого лузера». У меня вообще есть вариант отказаться? Или ты сделаешь как лучше? Как делал до сих пор. — Конечно у тебя есть выбор, — Скарамуш глянул ему в глаза, — только сделай его раньше, чем подохнешь. И он пулей вылетел из дома. Входная дверь хлопнула так, что затряслись стены. Казуха осел на диван, глядя в одну точку. Все следующие дни были настолько серы, что он их не запомнил. ОН ушёл и так и не вернулся.

«Папка с твоими анализами, где она?

Я не знаю, где обычно. Я её не видел.

Кого ты пытаешься обмануть?

Я серьёзного ничего не брал.

Почему ты вечно всё теряешь?»

Он помнил их первую встречу, кажется это был восьмой–девятый класс. Мать Хейдзо с перерывом на рехаб всё таки подписала отказную и он, сложив всю жизнь в одну спортивную сумку, отправился на самолёте в Портленд и дальше час трясся в автобусе до города, о котором никогда не слышал. «Мой мальчик» — бабушка прижала его к груди, пахнув терпкими старческими духами — «мы так долго за тебя боролись» — и тогда он подумал, что наконец вернулся домой. Старшая школа ощущалась как благословение первые пятнадцать минут, прежде чем он налетел на первый подзатыльник. По коридору разнёсся смех, Хейдзо уткнулся носом в шкафчик, смаргивая злые слезы. Но это всё равно было лучше жизни, от которой он бежал. — Привет. — Привет, — Казуха не поднял глаза от книги, — тоже ждёшь? — Чего? Он кивнул в сторону. Из окон столовой виднелась ржущая толпа, они перекидывались чьим-то рюкзаком, который в конце концов улетел в мусорку. — Наверное, — аккуратно ответил Хейдзо, ступням жали новые кроссовки. — Обычно, я жду когда им надоест, — продолжил Казуха, — но если надоедает мне, я иду в туалет на первом этаже. Открываю окно и прыгаю. — Я видел, оно закрыто. Его новый друг поднял глаза. После чего потянулся к сумке и обнажил край белой пластмассовой ручки.

***

— Давай у нас не будет никаких секретов, — предложил Хейдзо на вторую неделю дружбы. — Прямо никаких? — Ну если не хочешь… — Да я ещё ничего не сказал. — И не говори, — может он просит слишком много, — но я буду рассказывать тебе всё.

«Да где эта ебучая папка?!»

— Может подумаешь ещё? — с надеждой спросила миссис Джонсон, глядя на лист. Казуха вздохнул и щёлкнул ручкой. Со стороны его работа выглядела кошмарной — на листе алыми пятнами цвели чернила. Минусов больше, чем плюсов, плюсов не было. — Я плохо себя чувствую, — попытался он. Учительница подозрительно глянула через очки. — Простите… — Каэдэхара стушевался и наклонился к работе, тщетно сверяя расчёты. В тишине класса зашелестел журнал. Она взяла ручку и тщательно вывела C– (минус такой крупный и толстый), но какая разница? Балл проходной. — Спасибо, — сказал Казуха, краснея от стыда. — Выздоравливай, главное выздоравливай, — ага. В туалете пахло мочой и куревом, вода была холодной и отдавала ржавчиной, мытьё рук продолжалось бесконечно долго. Намыливая каждый палец, Казуха тщательно старался не думать ни о чём, кроме уроков. Прозвенел звонок — на большом перерыве необходимо найти мистера Уильяма, Казуха обещал сдать пару домашних заданий. Вопли школьников за дверью играли фоновым шумом. Он дёрнул ручку и не услышал ничего. «Жизнь так похожа на сон» — успел подумать Казуха, прежде чем натолкнуться на расползающееся пятно. Плитку залило алым. И кровь, будто живая подкралась к конверсам. Казуха переступил ногами и те погрузились в лужу. В коридоре никого не было. Он прошёл дальше, стараясь убраться подальше от места преступления. Но (как это обычно бывает) вышел на то же место. Кровь от времени размыло в багровый с коричневатым оттенком. Он оглянулся по сторонам, но никого не было. Только ряды одинаковых шкафчиков. Чёрное, белое, красное, кровь в сливе раковины отливает нездорово-жёлтым и тёмно-синим. И течёт, течёт, капает. Ка-па-ет. Он проснулся как от удара. — Что застыл, уёбище? — Тоня щёлкнула пузырём жвачки, — Тормознутый, — она перешагнула лужу так, будто той не существовало. А может, кровь не заметна с высоты каблуков. На ногах девушки красовались кричаще красные туфли (сантиметров четырнадцать). А в руке — безвкусная сумка. Казуха отмер, и коридор школы наполнил чужой топот, смех и разговоры. Уборщица провела шваброй и пол заблестел чистотой. «Ну и что это было?» — подумал он, перебирая вещи в шкафу. Никакого рационального объяснения. В жизни бывают моменты, когда реальность раздваивается — её ветки накладываются одна на другую как причудливый трафарет. «Хватит на сегодня» — решил Каэдэхара, быстрым шагом направлясь к выходу. Из-за угла на него вышел Дотторе. Видимо тот тоже не смотрел по сторонам. — Здравствуйте. — Добрый день, — холодный тон, холодный взгляд, — Ваш друг не заходит. — Какой друг? — Мистер Сиканоин давно игнорирует табель посещаемости, — какие неприятные глаза, — передайте, что я жду его в своём кабинете в учебное время. И Вам нужно закрыть задолженность? — он окинул Казуху презрительным взглядом. — Точно. — Советую уделить больше времени кровеносной системе человека. В вашем случае это особенно важно, — Дотторе больше не смотрел, он исчез так же незаметно, как и появился. Казуха закурил сразу на выходе из школы.

***

С Люмин они теперь встречались редко. Всё стало другим, и закусочная потеряла атмосферу. Управляющих Эи и Яэ заменила семья из трёх женщин, они притворялись, что не знают английского, а на вопросы Казухи отвечали непонимающим взглядом (он у них был общим) И без расспросов Каэдэхара знал, что Скарамуша нет. «Он в Портленде. Наверняка, скрывается в штаб-квартире». Говоря о вампирах, Дзуши упоминал частые переезды, так что возможно и там его не было. Люмин обожглась о чашку и тихо шикнула. Сам Казуха пил кофе, курил и время от времени будто проснувшись, стряхивал пепел. За столиком на другом конце зала сидели сиблинги Камисато и Хейдзо, что-то серьёзно обсуждая. — Эти, — Люмин кивнула в их сторону, — больше похожи на сектантов. Хейдзо словил взгляд Казухи и помахал им. — Всё что они делают это полный бред, — продолжила подруга, — придурки. — У них очень радикальные суждения. — Да не в этом дело, — Люмин разозлилась сильнее, — у них много понтов и ноль поступков. «Может это и к лучшему» — подумал Казуха, но вслух, конечно, не сказал. Их общение с Люмин и без этого подёрнуто дымкой раздражения: они давно устали друг от друга. Старые темы для разговоров надоели, а новые не появлялись. Тянулись беспощадно серые дни. Мерзкое тянущее ничто, Казуха с трудом отличал день от ночи, а будни от выходных. Дверь, ведущая к приключениям, хлопнула и оставила его в темноте одного. Скарамуш уехал, дом, некогда ставший пристанищем вампиров, теперь пустовал. Быт смыкал петлю на шее, не давая вдохнуть: скорее проснуться. Всё кончится в день, когда он проснётся. И это уже не будет умиранием, оно придёт в образе яви, новой реальности из которой не захочется уходить. Ницше говорил: есть два пути избавления от страдания. Смерть или продолжительная любовь. В общем, второе он проебал. — Ну не всё так плохо, — сказала Люмин, после того как Казуха рассказал о письмах из Нью-Йорка, — сейчас главное, чтобы ты выздоровел. Деньги ещё заработаешь. — Нет. — Не дури. — Не заработаю. Мне не поможет, — упиваясь чужой болью говорил Казуха, — Нихера мне не поможет. — Нельзя сдаваться… — Ты думаешь от этого выздоравливают?! — почти прокричал Каэдэхара, тут же испугавшись гнева. Он не ожидал, что так получится. Сколько бы не было рекламы о раковых больных, везде главный герой человек, который «не сдался, набрался сил, смелости и победил». Это злило, ведь Казуха сдался с самого начала. Он дал понять «я в эти игры не играю», и каждый раз, когда кто-то говорил о лечении, становилось дурно и страшно. В голове всплывала мысль «я уже всё проебал». Он помнил, что болен, каждый день, но у него нет сил бороться. У него вообще нет сил. И единственное, чего бы ему хотелось, так это почувствовать себя нормальным. «Да, бывает, я обычный парень» и Скарамуш давал ему это. Он не возился с ним как Хейдзо, Люмин и половина школы. Может Казуха хотел хоть раз почувствовать себя на своём месте. Конечно, он не мог стать здоровым, но с Дзуши на минутку получилось представить, что его судьба нормальная. Каждый, приговорённый к смерти, достоин последнего желания. А теперь он ушёл. На Казуху с хрустом свалилась реальность, где нужно действовать. Нельзя сидеть на месте и думать. И уже не будет бойфренда вампира, который спасёт тебя от всего. — Пойду оплачу, — Казуха, покачнувшись, встал из-за стола; на миг в глазах потемнело, но картинка тут же вернулась в фокус. — Не стоит… — Мой отец всё равно думает, что мы на свидании, — едко сказал он, направляясь к кассе. — Вы поссорились, — констатировала Люмин, обиженно натягивая плащ, — Скарамуша нет вторую неделю. — Поссорились, — не стал врать Казуха. Exit. Дверь хлопнула, оставляя их во власти ветра и мелкого дождя. — И когда мир? — дождинки застывали в воздухе, превращаясь в маленькие льдинки. — Никогда, — голос предательски треснул, Казуха прерывисто вдохнул, пытаясь вернуться в то подобие равновесия, которое было, — он не вернётся.

***

«А в чём я виноват?» — рассуждал он днём позже. Это Скарамуш играл на нервах, обманывал и вёл себя как мудак. Это он видел выгоду в отношениях со смертельно больным. «Почему страдаю только я?» — думал Казуха, возвращаясь домой. Если бы Скарамушу дейставительно плохо, он бы вернулся. Почему его здесь нет? Почему?! Обида и отчаяние смешалось в сердце. Да, он наговорил глупостей сгоряча, но Скарамуш тоже! Казуха почувствовал глухой толчок, он снова врезался в человека. Последнее время он часто сталкивался, спотыкался и терялся в городе. Ещё он случайно резался, пока готовил, и обжился о край сковороды: пальцы покрывали мелкие пузыри ожогов. При виде рыжей головы Казуха не почувствовал ничего. — Что тоже назовёшь меня тормознутым? — никакого страха. Чайльд опустил глаза, за последнее время он сильно изменился. — Привет. — Привет. — Как ты? — о Боже, они будут вести светские разговоры? — Нормально. Ты? — Пойдёт. — В школу не ходишь? — Неа. — Я тоже. — Нет сил. — Понимаю. Э… мы можем выпить? И неожиданно для самого себя Казуха ответил «да». Чайльд жил в промышленном районе, где постоянно что-то шумело. Тарахтел шиномонтаж, мойка, дороги выглядели как промзона. В грязи дороги лежали доски, образуя строчку чистого пути. Они аккуратно перебрались и дальше путь лежал вдоль шоссе. По бокам лежал мусор, трава была жухлой и серой от пыли. Её покрывала поволока инея. Чайльд шёл впереди. Казуха подумал, что может тот хочет убить его и ведёт в неприметное место. Скажем, пустырь или заброшку. «Может он отпиздит меня?» — спокойно думал он, даже не думая свернуть, — «пускай так», «я всё равно умру». Чайльд ничего не сделал. Дом оказался больше, он был недостороен и мало отапливался. Выглядел даже запущеннее, чем убежище Скарамуша (он опять думает о Скарамуше?). По пути они зашли в подозрительного вида магазинчик, где Чайльд купил с дюжину банок пива: «ещё Тоня и Тевкр» — объяснил он, будто оправдываясь. — Вы живёте одни? — спросил Казуха, стараясь замаскировать вопрос об отце Тартальи, о котором был весьма наслышан. — Ага, — ответил Чайльд, — Папаша в изоляторе. Вообще он должен был выйти, но эти… — он откашлялся, — из ФБР вроде. — Камисато? — Вроде того. Они не дают закрыть дело. И сейчас давят на то, что это он. А он, я думаю… он нет. То есть даже если да, вряд ли он этого хотел. Ю ноу? Казуха поглядел на профиль Чайльда и заметил жёлто–синий отблеск синяка на скуле. От чего-то Тарталью стало жалко. — Я не хочу, чтобы он выходил, — признался он, — мне кажется, если он выйдет, всё станет ещё хуже. Хоть он и не плохой человек, — слова звучали будто на фоне, и Казуха ничего не ответил. По гостиной будто прошёлся ураган, вещи разбросаны по рандомным местам, в двери вмятина, в раковине гора немытой посуды. Пахло землёй и грязными носками. В углу комнатки Казуха заметил куски стекла. По пыли он догадался, что те лежат не первый день. — Будешь? — спросил Чайльд, облизывая край папиросной бумаги. В конверте на столе лежали прессованные листья. Казуха понял, что это марихуана. — Ага, — почти сразу ответил он. Тарталья отдал ему самокрутку и принялся за вторую. — Это хорошая трава, — рассказывал он, — качественный товар. Жалко, осталось мало. Папашин брат привозил. В прошлом месяце. Казуха щёлкнул зажигалкой и сделал вдох, продолжая слушать отдалённый рассказ Чайльда. Хорошо, что тот не требовал ответа. Он говорил об отце, о сестре Тоне, о Тевкре, который ходит в воскресную школу. Если бы Каэдэхару попросили пересказать всё, то он бы не смог это сделать. Но за те часы, проведённые в монологе Чайльда, они будто стали одним человеком. Он понимал Тарталью. Не смотря на то, что они прожили две разных жизни. Не смотря на всё, что он ему сделал. — Ты был для него важен, — внезапно сказал Чайльд. — О чём ты? — Скарамуш, — Чайльд посмотрел на него пьяным–накуренным взглядом, — я думаю он тебя любил. «Пожалуйста, не продолжай» — внутренне взмолился Казуха, но Тарталья даже не думал об этом. — Мы познакомились года четыре назад, — задумавшись, продолжил он, — тогда я думал Скарамуш крутой. Но когда я рос, менялся, чё-то рефлексировал, он оставался прежним. Я не про то, что он типа вампир. Как-будто чтобы вырасти, нужно выйти из оков самообмана, и, бля, признать какую-то правду о себе, ю гот ит? — Угу, — глухо отозвался Казуха. — И типа с каждой ступенью взросления ты признаешь всё больше правды, и ты её ну просто принимаешь. А он этого не делает, — Чайльд закашлялся, кашель звучал хуже, — Он будто застрял на самой первой правде и не хочет двигаться дальше. — Какой правде? — Что он не такой крутой, как ему кажется, — Тарталья уронил невесёлый смешок, — я не знаю что у него. Просто типо, чувствую. — А у тебя что за правда? — Казуха облокотился на подушки, прикрывая глаза. — Какая? — Чайльд спросил с таким искренним удивлением, будто не он завёл этот разговор — Которую ты не можешь принять? — Что я ебланище и последний человек, — он снова хрипло закашлялся, — я сделал много зла, и я не знаю смогу ли я искупить вину. У меня внутри живёт что-то тёмное. Мне кажется, оно сильнее меня. Прости, — он посмотрел ему в глаза красным воспалённым взглядом. — Я тебя простил, — «я тебя прощаю». Чайльду становилось хуже. — Чёрт, — сказал он между порывами кашля, — позови Тоню, она… ты можешь прилечь здесь. Антонина! Из комнаты вышла Тоня. Без макияжа она была симпатичнее. Длинные волосы спадали на плечи. — Ты можешь лечь на кровать Чайльда. А он на диване, — спокойно, чуть холодно сказала она. — Да не, спасибо, я пойду. — У нас нет клопов. — Нет, — Казуха покачал головой, — мне действительно нужно идти. Он понял, что не больше не может здесь оставаться. Он задохнётся в этом маленьком доме, если ещё хоть минуту пробудет здесь. «Что-то тёмное» — проклятье Тартальи перейдет и на него. И от этого никуда не деться. — Я тебя провожу. — Не надо, девушке опасно гулять по ночам, — она посмотрела на него как на сумасшедшего. — Ты нездешний. — Не надо, — сказал Казуха. — Но на улице мгла. — Я дойду, — его не запихнут в машину по дороге. Ничего не случится. Чайльд в это время молчал, задумавшись, глядя в стену. Казуха собрал вещи и вышел вместе с Тоней. — Пока? — спросила она, будто надеясь на что-то. — Пока. Каэдэхара спустился и пошёл во тьму, не оглядываясь. Он знал, что она смотрит ему в спину. Непонятно как и каким образом он всё таки добрался домой. По пути он зашёл в ту же подозрительную круглосутку и взял догон. Поочередно затягиваясь сигаретой и пивом, в марихуановой дымке, он всматривался в звёздное небо и не думал ничего. Голова блаженно пуста. Он не думал ни о Скарамуше, ни об отце, ни о тупых школьных заданиях, ни о смертельной болезни. Может это называется «счастьем»? Здесь, во мраке, он никому не нужен. И никто не нужен ему. Он остановился на краю обрыва, глядя в темноту озера. Вода холодная в начале ноября. «Что если прыгнуть?» — спросили со стороны, — «Что если закончить прямо сейчас» — Казуха не сразу понял, что это его мысли. — Кто здесь? — спросил он, подходя опасно близко к обрыву, — Мама? — пустота. Эхо вернулось со стороны воды, пустота звала его манким шёпотом: «иди ко мне» — звало озеро, — «я близко». Подул ветер, в водной ряби сверкнула луна. — Ты меня простишь если я ну… — Казуха не мог понять с кем говорит, но от чего-то хотелось продолжить, — я сделаю это. Я устал. Он так хотел пойти вперёд и сорваться. Тишина, ничего не слышно за порывами ветра. Холодный воздух трепал куртку. Каэдэхара покачнулся и против воли сделал шаг назад. — Как я доберусь до дома? — спросил он то ли вслух, то ли про себя. Тьма была молчалива. Ещё с час он шёл вдоль трассы, даже не пытаясь словить попутку. Дома никого не оказалось — отец снова дежурил на лесопилке. В комнатах царила тишина, в этом безмолвии оглушительно зазвонил телефон. — Алло? — вяло спросил он, облокачиваясь на стену. — Алло, привет, Казуха! — голос Хейдзо звучал слегка отдалённо, с треском и шипением, — Казуха, да? — Да. — Как дела? — Пойдет. — Ты звучишь будто в воде, всё в порядке? — Что? — Вампир найден, — тело прошибло холодным потом, — ты не представляешь кто это! Он был всем сразу, тёмным небом, шагом с обрыва, телом с больной кровью, грязной плиткой, последней волей, инерцией, проекцией, пещерой с отблесками костра (рядом ходят люди), «что меня ужасает, так это возвращение моего безумия». Пожалуйста, не сбрасывай трубку.