Бельтайн
31 октября 2024 г., 22:48
Пальцы касаются толстого фолианта, откидывают кожаную обложку и перелистывают тонкие пергаментные страницы.
Ну где же он?
Гарриет никак не может найти нужные страницы.
Минуло десятилетие с тех пор, как она присутствовала на этом ритуале: его тогда проводила еще Верховная ведьма ковена — Минерва. Им, детям, все казалось игрой — шалостью. Только начав учиться в школе на горе Иаваэс, только начав постигать азы магии, они видели в этом лишь традицию, тянущуюся испокон веков и ничего не меняющую. А теперь Гарри сама должна провести ритуал в преддверии Бельтайна. За ночь до него. А потом и в сам праздник все правильно сделать.
Она смаргивает дымку воспоминания.
Прошлое кажется таким далеким и нереальным, будто и не было его никогда. Руки подрагивают от нервного напряжения: если ошибется, то городок окажется в немилости магии — по преданиям, конечно.
Гарриет выдыхает — пытается собраться.
Она только в начале пути, который должна пройти ведьма ради вверенной ей после окончания учебы территории — такой для нее стал Хогсмид: небольшая, но процветающая деревенька. Главное сейчас не загубить.
— Сосредоточься, — шипит она недовольно себе под нос. — Все получится.
Но это не простенькие бытовые чары и не привычные заговоры, а нечто более древнее — неизведанное. То, что невозможно постигнуть до конца. То, что сделал правильно, и ждешь, удалось или нет.
В хижине пахнет дурманящим запахом чертополоха, перебивающим аромат других трав, деревом и каплю шалфеем. Пространство точно искрится и светится — она принимает это за благословение: знак, что все получится. Пламя семи свечей, образующих большой магический круг, дрожит.
Гарриет кидает на них взгляд, ощущая чужеродное присутствие. Духи. Светлые, конечно, — они издревле поддерживают ведьм. Вот только своими глазами никто их не видел, а те, кто якобы встречал в образах людей или животных, явно лгали напропалую.
— Сейчас-сейчас, — Это, скорее, им, чем ей самой.
Гарриет ускоряется, когда распахиваются ставни, запуская в хижину сильный поток ветра с запахом влаги — ливня, что стоит на улице стеной и барабанит по деревянной крыше; листы пергамента перелистываются сами собой, пока не останавливаются где-то на середине книги; свечи гаснут, как и фитиль масляной лампы.
Черт.
Комната вмиг погружается в кромешную тьму — Гарриет чертыхается, бурчит себе под нос; тело от прохлады покрывается крупными мурашками, а где-то вдалеке ухает сова — до леса от ее дома рукой подать: пройдешь чуть по узкой дороге, и уже там.
Она взмахивает рукой, направляя поток магии и одновременно создавая намерение. Вспышка, и все, как прежде, озаряется теплым светом; яркие отсветы пламени начинают плясать на фитилях, а тени — расплываться по стенам, создавая причудливый узор. Глаза опускаются в книгу, обнаруживая, что та открыта на искомом.
— Спасибо.
Все складывается как нельзя лучше.
Стук каблучков кожаных башмаков и шуршание подола простого платья наполняют комнату, когда Гарриет пересекает ее.
Она с силой захлопывает окно, подпирая его, — вдалеке раздаются крики и брань.
Точно кажется: упаси магия кого-то выйти из дома в такое время, ведь каждый в деревне, да и за сотни миль вокруг знает, какая сегодня ночь. Все это выверты подсознания, а люди знай себе спят и видят третий сон.
Беглый взмах пальцев, словно закручивая воздух по спирали, и рядом проявляется образ механических часов.
Осталось десять минут — нужно поторопиться.
Гарриет спешно подходит к полкам, встает на цыпочки и, дотянувшись до одной из них, берет ступу. Туда бросает пару сушеных веток черной белены, несколько — лаванды, горсть лепестков розы и тимьян — двадцать листов. Пестом перетирает их в труху — важно сделать это руками. Не магией.
Убедившись, что травы готовы, она рассыпает их по комнате так, как написано в книге. Семь небольших горок: четыре в каждый из углов хижины и три в ритуальный круг; поверх кладутся кристаллы селенита, обсидиана и черного турмалина, а в центральную точку — мунстоун.
В ушах шумит кровь. Вдруг чудится стук копыт: отдаленный и затихающий, словно кто-то вязнет в смрадной, противно чавкающей почве — Гарриет морщится, босыми ногами становится в круг — башмаки остаются неопрятной кучей за чертой, — и опускается на колени. Те будто врастают в пол. Она кладет перед собой раскрытый фолиант, что прихватила в последний момент.
Волосы рассыпаются по плечам, и она перекидывает их назад, чтобы не мешались.
— Mrawwah Merrial, — читает Гарриет первые строки, как только раздается звон, напоминающий перелив колокольчиков. Полночь. — Valthanart veltinir, solna var allaryel dor vallear varh elda serah…
Голос, сначала дрожащий, начинает набирать силу: становится твердым и властным.
–… Nalonirt gavar hin nort dall athalsavar. Rararh.
Вокруг круга образуются сгустки тьмы, с каждым словом разрастающиеся все сильнее. Кружащие.
Нельзя останавливаться. Нельзя разрывать цепочку заклинания.
Слышатся вой, вновь крики людей и… шипение.
Не отвлекаться.
— Salaz nerritartehn mort kahawqy norath! — произносит она с нажимом на последнем слове — все вокруг мерцает зеленым плотным туманом, переплетающимся с клубами тьмы. — Othrann disafahr kaelgh ashen!
Пламя свечей разрастается, вьется, тянется к Гарри, и тут же бежит от него, натыкаясь на купол по кругу.
— Jasvathr hime allh vavar.
Готово.
Горло вмиг раздирает от боли; легкие словно кто-то пытается вывернуть наизнанку, а внутренности — вырвать и кинуть в кипящий котел. Она кашляет, сгибаясь пополам, и не может вспомнить, чтобы с Минервой происходило нечто подобное и чтобы вообще все было так. Так что либо это Гарриет такая слабая, что не может терпеть и глазом не моргнув — а та именно что не моргнула им, — либо она сделала что-то не так.
Как же больно.
Пальцы скользят по полу в попытке зацепиться хоть за что-то — Гарриет не отдает себе отчет. Ногти, и так небольшие, ломаются.
Неужели не хватило сил?
Гомон вокруг усиливается, но у нее нет сил подняться, чтобы посмотреть, кто орет во всю глотку. Она кое-как сворачивается в комок, притягивая колени к груди, и замирает — пережидает.
Постепенно резь утихает, а в мыслях зияет пустота — только что-то противно пищит, а затем начинает шипеть, но как-то необычно: сначала громко, а потом всё затихая, словно вторя ощущениям.
Сквозь сжатые веки кажется, что что-то вспыхивает. Вокруг пахнет страхом — у него всегда особый аромат, от которого трясутся поджилки и отключаются связные мысли, оставляя только животные инстинкты.
Стук в дверь сначала кажется мимолетным, но повторяется из раза в раз все громче и громче — кто-то чуть ли не снимает с петель хилую дверь, — пока Гарриет не поднимается и на трясущихся ногах не идет к выходу.
Какая же она идиотка… ладно, всего лишь малость: уже нафантазировала всякого, а у кого-то, может, проблема. Многие боятся ведьм, а она, ведьма, — непонятно чего. Не дело.
Во рту явственный привкус крови, который Гарриет сглатывает, вдруг понимая, что ее заносит в сторону. Глаза прикрываются на секунду, но только чтобы собраться с силами и идти дальше, потому что ее работа — помогать живущим в деревне и днем, и ночью.
Ага, особенно последней — когда лучше и носа не показывать, а то оторвет.
Пару мгновений и Гарриет, переведя дух, продолжает идти, пока не распахивает скрипнувшую несмазанными петлями дверь. Взгляд устремляется в кромешную темноту — ночи перед одним из самых важных дней в году темные, таинственные, и в них скрывается всякое, от чего у ведьмы-то мурашки могут пойти, не то что у обычного человека.
Ей кажется, что никого и нет — а злых духов и бояться не стоит, пока не впустишь сам, разрешив переступить порог. У нее везде припрятаны защитные амулеты, способные их остановить. Уже собираясь закрыть дверь, она цепляется взглядом за темную змею на местами сухом крыльце. Та чудится уже трупом, но вдруг кончик хвоста начинает подрагивать. Жива.
— Где дьявольское отродье? — крики доносятся совсем рядом. — Куда делась?
Гарриет хмурится.
Оборотень, что ли?
Догадка подтверждается, когда образ змеи расплывается, тело удлиняется и начинает приобретать человеческие черты — перед ней оказывается девушка не старше её самой.
— Нечистая тебя прислала, — вздыхает Гарриет и наклоняется к ней, чтобы разглядеть поближе и понять, сколько той еще осталось.
Глаза в обрамлении пушистых темных ресниц приоткрываются — в нее утыкается черный взгляд. Она облизывает потрескавшиеся губы, будто стараясь смочить их слюной, и слабо шепчет:
— Помоги спастись, и я отплачу сполна.
Ее взгляд мутнеет, веки опускаются, и незнакомка проваливается в небытие.
И вроде стоит оставить ее на пороге — какими только проблемами это ни грозит, — но Гарриет не может бросить в беде. За этим она здесь — потом уж будет разбираться. Оборотни хоть и опасны, но ведьмам вреда не причиняют: неинтересны для них — только какое-нибудь восстанавливающее да заживляющее зелье сварить если только. И ведьмам нет дела до того, что творится в поселениях к северу от Хогсмида.
Так, все размышления потом.
Даже не успевает выругаться — сосредотачивается и магией заставляет мокрое от дождя тело взмыть вверх, тем самым затягивая девушку внутрь. Довольно медленно, но быстрее, чем тащить. Голова запрокидывается в воздухе, а короткие, примерно до ключиц, кудрявые волосы ниспадают густым полотном — их будто пощадил дождь, — но длины, чтобы прикрыть обнаженное тело с острыми ключицами, узкими плечами и бедрами, не хватает. Ее фигура отличается от фигуры Гарриет — незнакомка состоит из острых углов, костей и мышц. А еще аккуратных сосков.
Гарри моргает и пытается сделать вид — для себя, конечно, — что не почувствовала ничего странного. Обнаженных женщин она, что ли, не видела? Сколько к ней приходили — и сколько приходилось раздевать, чтобы снять проклятия или обработать раны. И совместное купание учениц в теплом источнике… разве это заставляло ощутить что-то необычное? Нет.
Гарриет скидывает все на простое любопытство. Здесь все девушки такие, как она: среднего роста; большинство с формами, которые не сравнятся с почти что плоской грудью незнакомки, — и длинноволосые.
Взгляд возвращается к волосам.
Красиво, хоть и непривычно для этих краев — она признает, что так наверняка удобно бегать по лесам и развивать ту скорость, которой могут достигать половозрелые оборотни — ни за какую ветку не зацепишься.
Ей становится интересно, какую одежду предпочитают такие особы — вряд ли что-то утонченное, но и мешковину натягивать на тело, кажущееся нежным, — глупость несусветная.
Она решает, что нужно потом подобрать мало-мальски приличное платье, которое понадобится, когда девушка придет в себя, но понимает, что с таким ростом это будет сложновато.
Осторожно опускает девушку на узкую постель в углу и поворачивается к двери.
Гарриет проводит рукой, вырисовывая руну, — защита вспыхивает на мгновения. Боль в теле остается только отголоском, но результата от ритуала, какой-то дополнительной силы или еще чего-то, не чувствует. И кидает полный сомнения взгляд на атрибуты.
Впервые ничего не получилось — Гарри вновь ощущает себя маленькой девочкой, которую забрали на обучение еще в возрасте шести лет — тогда, когда проявляются первые признаки магии. И с этого дня ребенок принадлежит ковену.
Гарри берет с лавки большое пуховое одеяло, которое набила для нее Луна — ее приятельница, живущая на другом конце деревни, — и накидывает его на незнакомку.
Нашла себе занятие на ночь: теперь нужно сварить тонизирующее зелье, чтобы как-то помочь девушке — на оборотней магия не действует, а то парочка заклинаний, и дело пошло бы быстрее. Это если на ней нет темных заклятий: тогда пришлось бы повозиться.
Перед глазами то и дело появляются узкие щиколотки и запястья, кожа на которых кажется почти прозрачной — каждую венку видно, но нет ни единого росчерка темных пятен, будто сетки, расползающихся по коже, — первого признака проклятия.
Она сосредотачивается на действиях, а то уже достала малый чугунный котел, чуть подкопченный снизу, разложила необходимые ингредиенты и даже не заметила.
Дотянув до камина, выложенного из камня, Гарриет подвешивает тот на изогнутый крючок, бубнит заклинание — это необязательно, ведь можно мысленно произнести, но ей так удобнее — и поленья, сложенные в аккуратную стопку, вспыхивают искрами. Начинает дымить.
Нырнув черпаком в стоящую неподалеку бочку, она набирает воду до краев и несет к котлу — переливает. И повторяет действие несколько раз. В ее ремесле много монотонности, впрочем, как и в любом другом.
Оставив чистую родниковую воду подогреваться, быстро нарезает корень мандрагоры, перетирает перечную мяту, запах которой теперь стоит в воздухе, и подготавливает высушенные жала билливига — складывает на глиняную тарелку.
Пододвигает лавку — ножки с противным скрежетом царапают пол, — забирается на нее, поправляя юбки платья, и тянется к полке, где стоят флаконы с жидкими ингредиентами.
Настойки.
Взгляд падает влево, и пальцы смыкаются на стеклянных флаконах, в которых разлиты эликсиры из полыни и вербены, — последний переливается в руке темно-фиолетовым цветом.
— Три капли первой, пять — второй, — напоминает она вслух.
Когда долго одна, разговоры с самой собой становятся привычным делом и способом развлечься за работой. Иногда в ход еще идет пение, напоминающее больше мурлыканье под нос.
Сначала в котел отправляется мята, которую Гарри мешает три раза по часовой стрелке и семь — против, а за ней — три капли, как и было сказано, эликсира полыни. Она ловко переворачивает большие песочные часы — на пять минут — и наблюдает, как песчинки падают и собираются в горсть.
Стоит каплям второй настойки оказаться в котле, как-то приобретает чернильный цвет и бурлит крупными пузырями, лопающимися на поверхности.
Жала кладутся последними — зелье становится спокойнее и приобретает отблеск синевы. Последние пять оборотов против часовой стрелки, и Гарриет откладывает черпак, но пламя не гасит — оставляет котел на медленном огне.
Десять минут.
Зелье должно помочь: дать организму силу и исцелить — даже немного взбодрить. Не сразу, но к утру точно подлатать.
Гарри вовремя снимает котел с огня. Вовремя отставляет и остужает — опять же магией, — переливает шесть унций жидкости в пиалу и направляется к девушке. Присаживается. Подушечки пальцев касаются губ, обводя слегка покрасневший контур верхней — достаточно узкой, — и она пытается открыть рот.
— И что же мы делаем? — голос незнакомки хрипит.
Темные глаза распахиваются и цепко впиваются в лицо Гарриет, а губы кривятся в насмешливой улыбке.
— Зелье пытаемся дать, — сконфуженно бурчит она.
Наверняка сейчас становятся алыми кончики ушей, скрытые под волосами, щеки — они так точно горят — и грудь. Хорошо, что этого не видно: высокий ворот платья многое позволяет спрятать.
Та прочищает горло.
— Так давайте.
Девушка приоткрывает рот и приподнимается, отчего одеяло сползает в район живота. Подается вперед. И смотрит так выжидающе, что Гарри становится не по себе.
— Держи и… пей, раз уж в состоянии так живо трепать языком.
Нет тут прислуги, как в домах всяких «шишек», а Гарриет не нанималась: ей бы спокойно проспать до утра, а не расшаркиваться со всякими девицами. Смущающими.
— Ты всегда такая гостеприимная? — со вздохом уточняет та и перехватывает пиалу, погладив мимолетом ее пальцы.
Осушив одним глотком зелье, она добавляет:
— Спасибо. За все.
Капля остается на губах, и та слизывает ее — усмехается.
Общение с ней почему-то навевает мысли о трясине — или затопленной яме, — которую не видно в темноте; в которую затягивает, стоит только ступить и сразу проваливаешься. А вроде не сказала ничего особенного…
— Пожалуйста, — на автомате отвечает Гарриет. — Может, представишься?
Насчет имени нет догадок, но почему-то кажется, что что-то непривычное для их уха, витиеватое и сложное: такое бы той подошло.
— Давненько меня не спрашивали о таком, — девушка явно задумывается. — Зови меня Томми.
Гарриет растерянно моргает.
Томми?
— Это от Томелии? Или Томелины?
Предположений множество. Не то чтобы у Гарриет привычное для девушки имя — правильное. Если бы так было, то ее точно бы звали как цветок: Лили, Айрис или хотя бы Роза, но как уж нарекли. Наверняка мама, которую она и не помнит, как и всю остальную семью, постаралась; не помнит, потому что стоило войти сквозь монументальные двери замка, как память о родных была стерта во время ритуала посвящения, и все, что осталось — дымка понимания, что когда-то была семья.
— Как твоей душе угодно, — Томми хмыкает и склоняет голову набок. — Меня обычно не зовут…
Сверкает глазищами.
— Я заметила, — слабо улыбается Гарриет. — Так настойчиво ко мне в ночи еще никто не стучал.
Это лукавство: всякое бывало.
— Люблю догадливых, — немного снисходительно кидает та и откидывается на спину, продолжая наблюдать. Молчит некоторое время. — У меня десятки имен, но там, откуда я, не принято их называть.
— И где же это место?
Гарриет сама слышит ноты любопытства в вопросе.
— На границе… — Томми молчит пару мгновений. — В Тэтрагасе.
Значит, не оборотень.
Внутри вспыхивает некое подобие досады. Гарриет слышала о Тэтрагасе еще когда училась, но мельком: стоило завести речь, и все уходили от темы, выдавая общие фразы и переводя разговор в иное русло.
— Какой он?
Раз выдается возможность разузнать, то она не собирается ее упускать, потому что одна из немногих вещей, о которой знает — что там живут те ведьмы, что нарушили законы магии: проникли в ее темные глубины…
Гарри сглатывает — чудится, что звук настолько громкий, что можно услышать в другой части Хогсмида.
Томми видимо задумывается, даже глаза опускает, словно ищет сравнения в закоулках памяти — или растягивает время, — а потом вскидывает очередной пронзительный взгляд.
— Величественный и мрачный. Над самыми высокими башнями сгущается тьма — красиво, — пауза. — Издалека доносится карканье ворон; пахнет можжевельником и хвоей. Уютно.
Сомнительное представление об уюте…
Повисает гробовая тишина: вязкая и тяжелая — даже давящая, и не хватает одного резкого звука, чтобы сердце оборвалось. Гарри прерывает ее:
— А что ты делаешь здесь?
— Добиралась в столицу, — Томми морщится недовольно, — когда на меня напали в лесу.
Так вот что случилось, но кто ж мог додуматься шляться в такую ночь, как эта, по лесу, который кишмя кишит всякой нечистью и охотниками на нее — теми, для кого ведьма, подобная Томми, такая же дрянь, но только сильнее и во много раз опаснее.
— Зачем тебе в столицу?
Там ведьм из Тэтрагаса еще больше не жалуют.
— Хочешь, расскажу тебе сказку, Гарри? — спрашивает Томми вкрадчиво, сократив ее имя. — Шла кошка по дорожке, увидала мышку и бросилась за ней. Бежала, бежала, но не успела — юркнула та в сарай. Стало кошке интересно, много ли там мышек, и, предвкушая славный обед, она бросилась внутрь… Больше ее никто не видел.
Последние слова произносятся резко, будто отрубая фразу.
Гарриет прищуривается и подается вперед.
— Намекаешь, что любопытство может погубить?
Томми только ухмыляется, мол, именно об этом она и говорит.
— И все же?..
Вздыхает она так тяжело, но произносит:
— Поручение от старшей ведьмы.
А потом всем видом дает понять, что разговор окончен — Гарриет отстраняется, забирает пиалу и поднимается.
— Утром нужно будет выпить двойную дозу, и будешь как новенькая. Может, использовать заклинания? Так процесс пойдет быстрее.
— Не нужно.
Она только задумывается о том, что стоит избавиться от гостьи, как только та восстановится, и достаточно спешно, чтобы подготовиться к празднику. Ей не нужна вторая пара глаз, тем более таких…
— Думаю, я останусь, — заявляет Томми слегка насмешливо. — Праздник застанет меня в пути, а наш ковен тоже его чтит. — Глаза блестят из-под упавшего на лицо локона.
Она возится и неторопливо натягивает одеяло на грудь — взгляд Гарри опускается к твердым небольшим соскам. Резко развернувшись, она отходит к столу и делает вид, что слишком уж занята.
И почему ее это так волнует?
Вопрос, на который не находится ответов. Не проявляла она ни унции интереса к подобному. Был, правда, однажды мужчина, но оставил после себя флер из разочарований, а потом жила она себе спокойно, пока откуда-то на голову не свалилась эта особа. Томми.
Это все отвлекает от мыслей о совместном Бельтайне. Да само предложение звучит, как детская сказочка: где видано, чтобы светлая и темная ведьмы праздновали вместе.
— Поверь, ты навсегда запомнишь этот день. — Сказанное вырывает Гарриет из размышлений.
— Это угроза?
— Наоборот. Расценивай, как возможность научиться чему-то и стать сильнее…
Это, конечно, любопытно — а интерес всегда был и остается ее слабой чертой, — но следует быть осторожной, мало ли что можно ожидать от Томми.
— Вот и доверься ему, — мягко добавляет та.
Ага. Как мышка… постойте, что? Гарри сказала это вслух? Или Томми мысли читает, как открытую книгу?
— Не бойся. Скорее, считываю поверхностные эмоции и изредка — некоторые образы. Все, что на поверхности.
Гарриет прищуривается.
Та опять это сделала: ответила на незаданный вопрос. Сколько еще она могла увидеть? И насколько опасна?
Интуиция подсказывает, что очень много. Возможно, иногда не стоит открывать двери в неположенное время — какой раз она говорит это себе?..
— Давай ложиться спать! — припечатывает Гарриет, кидая взгляд на окно.
Начинает светать. Нет у нее возможности до обеда проваляться в постели, но «вторые руки», что так нагло напросились в помощники, стоит использовать.
— Поможешь мне подготовиться, — соглашается со вздохом она.
Точно ошибку делает. Но если сказала уже, не скажешь же, чтоб шла вон.
— Мне несложно, но можно было и попросить — плата была б не столь крупной, — со смешком заверяет Томми.
У Гарри перехватывает дыхание.
Да она издевается!
— Вообще-то, кое-кто еще не заплатил за спасение.
— Я отплачу, поверь. Никогда не забываю, кто и что для меня сделал.
Она перекатывается к стене, оставляя место, и кутается в одеяло до самого подбородка.
Гарриет смотрит сначала на неудобную твердую лавку, а потом на постель, к которой привыкла. Остается еще твердый пол и подстилка, но…
Почему она должна спать где-то еще, если находится у себя дома?
Гарри подходит к сундуку, откидывает крышку с вырезанными рунами и вытаскивает ночную сорочку из нехитрых пожитков: нескольких платьев, праздничного и повседневных, книг, утепленной и обычной мантии, которую она надевает в дождливые дни. И как раз ночнушки. Платье она скидывает под внимательным взглядом, который ощущает буквально печенкой: чувствует, как тот скользит по талии, замирает на заднице, опускается по бедрам и останавливается на щиколотках. Становится жарко, и жар скатывается, концентрируясь внизу живота тянущим комком.
Она «ныряет» в длинную рубашку до пят и быстро преодолевает расстояние до постели, мгновенно оказываясь под одеялом и только сейчас вспоминая, что ее башмаки остались валяться где-то в стороне — не до них было.
Пусть лежат.
Гарриет старается думать о чем угодно, даже о таких мелочах — то ли еще будет, — только не о чужом взгляде.
— Спокойной ночи, дорогуша, — выдыхают куда-то в шею.
Гарриет не поворачивается, а наоборот замирает, предчувствуя, что все это очень — ну очень — плохая идея.
***
Горячее дыхание, тяжесть чужого тела, волосы щекочут лицо… Гарриет открывает глаза и обнаруживает, что Томми лежит, закинув ногу на нее. Фактически обвив ею. Обнаженная, та прижимается к ней — даже возится, словно стараясь устроиться поудобнее, и трется носом о щеку. — Я же вижу, что ты не спишь. — Уже нет, — не скрывает Томми, но и отстраняться не спешит. — Что у тебя обычно на завтрак? Чудится, что еще секунда и та плотоядно улыбнется. — Что придется, — с легким раздражением отвечает Гарриет и пытается выбраться. — Что нарву в огороде, то и ем. Естественно, это шутка. Какой урожай в начале мая? Все доедают то, что хранится в погребах. И Томми это понимает — ухмыляется. — А как же поваляться в нагретой постели? — При смерти ты уже не выглядишь — может, стоит поспешить в столицу? Риторический вопрос. Или даже, скорее, легкий намек. — Вряд ли успею, — с явно наигранным разочарованием заверяет Томми. — Но, признаться, мне любопытно, — голос становится ниже, — всегда хотелось увидеть, как проводит обряд другая ведьма — не из нашего ковена. И поделиться своими знаниями, конечно же. — Понятно. Гарриет стряхивает с себя ногу, выбирается из постели и накрывает Томми одеялом… чтобы не провоцировала. На что именно Гарри и сама сказать не может, но почему-то быстро переодевается, захлопывая сундук громче обычного, и выходит из хижины. Около нее умывается ледяной водой из большой бочки и собирается идти за молоком и маслом, чтобы приготовить кашу не на воде — праздничную. А если зайти к Луне и попросить ее фирменные ягоды земляники в меду, то будет еще вкуснее. «Гостье точно понравится», — хмыкает голос в голове, а Гарри ускоряется, пытаясь заставить его замолчать. Когда возвращается в дом, достав все необходимое — что-то купив, а что-то обменяв на небольшую услугу, — она толкает дверь и обнаруживает, что Томми сидит за столом в черном платье с узорными вставками. Ими и воротник отделан, и рукава. — П-поможешь? — спрашивает Гарриет прерывисто. Дыхание тяжелое: пришлось поторопиться, чтобы не оставлять Томми надолго одну, и тащить все в руках — в деревне Гарри не пользуется магией открыто, ведь не все принимают ее. Пока не случится беда. Томми поднимается и подходит, с легкостью забирая некоторые продукты. — Могла бы использовать чары левитации, — тоном зазнайки тянет та. — А сама что не использовала? — со смешком. Томми смотрит недовольно. Кажется, кого-то задели слова. — Магия еще нестабильна — ты же не хочешь, чтобы я спалила тебе дом? Она ставит на стол глиняный сосуд с молоком и сверток с маслом. Гарри опускает рядом глиняный горшочек с приторно-сладкими ягодами. — Как же ты справишься с ритуалом? — Это и вопрос, и еще один намек, что незачем здесь в таком случае оставаться. — Говорила уже, что ты не слишком гостеприимна. К вечеру все восстановится, не волнуйся. Звучит та с легким превосходством и язвительностью одновременно — поразительное сочетание. — Но несмотря на все дружелюбие, — с ответным намеком произносит Томми, — пока тебя не было, я связала семь ловцов духов. Превосходство усиливается. И как только сделала это так быстро? Невозможно… Гарриет возилась бы до обеда. Она опускает взгляд на переплетенные в правильной последовательности нити, усиленные по бокам. — Без магии сделала? К ним ее нельзя применять ни капли, чтобы все сработало как надо, — до поры до времени, конечно. Они наполнятся силой духов, что придут благословить этот день, а ведьма, развесив потом обереги в разных частях деревни, поможет защитить жителей от неприятностей до самого Самайна… — Обижаешь, — достаточно холодно говорит Томми. — Я безумно хороша в плетении «ловцов». И не только. — Вижу. И скромна безмерно. Вздох. Будущие амулеты выглядят прекрасно, но будут ли работать — точнее, не так: можно ли доверять Томми? Их ковен зарекомендовал себя не с лучшей стороны, но нельзя смешивать всех воедино. Да-да, она себя уговаривает, пока одновременно любуется на фигуру напротив: ту, которая в черном выглядит еще тоньше. — Нравлюсь? — Томми вскидывает бровь. А Гарриет вспыхивает от смущения, пойманная на интересе. — Да думаю вот, что поручить тебе, когда ты столь ограничена… Томми закатывает глаза, всем видом говоря, что не поверила. — И я не ограничена, — произносит она и поднимается. Интуитивно угадывает тот, что для готовки, когда выбирает котелок, и вешает его, а потом выжидающе смотрит, мол, что дальше. — Крупа. Взгляд Томми становится еще более вопросительным и немного нетерпеливым — Гарриет подозревает, что если бы можно было заставить поторопиться глазами, та бы точно это сделала. Мешочек с крупой приносится из погреба, и постепенно хижина наполняется сливочным запахом молока, масла — таким, что рот наполняется слюной. Живот урчит, пока Гарри готовит, помешивая кашу, как одно из своих зелий. — У меня будет возможность оценить, какая ты хозяйка, — насмешливо тянут сбоку. Томми опять за столом, удобно устроившись на лавке; руки сложены перед ней в замок, и на них покоится острый подбородок. Выглядит она, как любопытная лисица. — Думаю, не отравить ли тебя, — со смешком говорит Гарриет. Почему-то такое внимание нервирует, как и высказывания, которые Томми отпускает — в своей манере. Цепляющей. Сразу хочется огрызаться, язвить в ответ и отвечать на каждый выпад. — Звучит, как прелюдия, — с явным наслаждением почти что урчит она. Назло ей Гарри замолкает, перекладывая завтрак по вылепленным собственноручно тарелкам, и кладет рядом с ними деревянные ложки. На середину стола ставится варенье, прикрытое пергаментом с каплей рома и замотанное жгутом. Пальцы тянут за него и начинают развязывать, пока не становится видно ягоды. — Так у нас сегодня пир, — с весельем комментирует Томми. Ложку она поднимает размеренно — каждое движение наполнено плавностью. Неторопливостью. Гарриет вспыхивает. После таких комплиментов каша точно окажется не очень вкусной. — Ешь молча, — опять бурчит она. Такая подозрительная идиллия, но Гарриет кожей чувствует, что что-то не так. Интуиция вопит, а она не может даже понять, о чем: это не опасность, которую представляет собой ведьма напротив, а нечто большее. Что-то, что словно тянет костлявые пальцы… показавшись из воды. Да. Как инферналы. А может, кто-то серьезнее, потому что тревога внутри растет. Она барахтается в этом ощущении — захлебывается. Ну и мысли. — Что такая бледная? — Томми языком слизывает с ложки кашу и глядит с неприкрытым интересом. — Меня боишься? — А чего тебя бояться. — Гарриет через силу дергает уголками губ. А потом утыкается в кашу, гадая, что вообще на нее нашло — Томми ее не пугает — если только немного, — а вот томление вызывает: непривычное и животное. Гарриет в который раз успевает пожалеть, что пустила незнакомку в ночи, и задается вопросом, что было бы, не сделай этого. Перед глазами стоит образ змеи; Гарри все еще слышит крики. Еда, пока мысли блуждают во вчерашней ночи, кладется в рот на автомате. Они, словно закольцованные, раз за разом возвращаются в этот момент. — Оно и верно. Я совсем не страшная, только красивая, — дергает та уголком губ, переключая внимание на себя. Из головы вылетает какая-то мысль, которую Гарри пытается поймать, но не удается. Глаза останавливаются на узоре рукава, на который Томми капает кашей и чертыхается. — Откуда у тебя такое платье? Гарриет не хочет услышать длинную историю, как оно появилось в сундуке Томми, только узнать, откуда взялось здесь, если предстала та в минуту знакомства в чем мать родила. Томми будто подготовилась к таким вопросам: она машет рукой в сторону кожаного мешочка явно с пятым измерением, который теперь покоится на постели. — В лесу взяла, — говорит спокойно. — Когда началась погоня, я спрятала там вещи — думаешь, я путешествую голая с одного конца территорий до другого? Бровь приподнимается насмешливо. — Вот это был бы показ, — добавляет она со смехом. Что-то не так… Но перед взором вновь встает обнаженное тело с белоснежной кожей — все ладное и без изъянов, что Гарриет задыхается и, несколько раз моргнув, чтобы отогнать видение, сосредотачивает внимание на еде. Времени остается все меньше, и нужно потратить его на что-то нужное, а не на странные размышления: у Гарриет еще ничего не готово. Следует подготовить все для костров, ведь огонь — часть ритуала. Огонь, который в определенный момент нужно зажечь. А жертва… кого или что стоит принести в жертву? И речь не про человека, а про животное или что-то ценное — дань богам и духам должна быть сильна, чтобы те отдали свое. Первый ритуал, похоже, не сработал, но если ничего не получится и со вторым, то для всех наступят тяжелые времена. Она не уверена, что уже не навлекла на всех несчастья — что она за ведьма-то такая: только та, что может делать мелкие заговоры, что ли? Но да, опыта таких ритуалов у нее не столь много, но в прошлом году на сам Бельтайн все получилось, и год выдался славный. — Поели, а теперь пошли готовиться. — Кого приносите в жертву? — В прошлом году козу… Томми молчит, но кривовато улыбается: точно не считает идею хорошей. — Не нужно на меня так смотреть, а то пока у меня только один вариант, — Гарриет красноречиво смотрит и играет бровями. — Пощади меня, я тебе еще пригожусь. — Одни обещания, — наигранно расстроенно говорит Гарриет. — Идем. Они выходят на улицу и сворачивают на небольшую извилистую дорогу, ведущую прямо к лесу — самый большой костер она разведет на поляне неподалеку от ручья. — Позволь дать тебе совет, — начинает Томми. — Вы так привыкли зажигать костры, что забыли, как важно сосредоточиться на главном — лучше ограничиться одним. Остальные не несут никакой силы. — Это немыслимо. — Сделай, как я говорю, и увидишь результат, превосходящий все ожидания. А если эти слова — попытка ее запугать? — Раз уж я оказалась здесь, значит, это для чего-то нужно, — цокает Томми. — На стыке разных культур рождается новое и более сильное — это основной закон магии. Нет правых или неправых, есть разные методы, и нужно использовать их все. Сложный выбор. — Ты еще предложи убить человека, чтобы наверняка. — Зачем убивать, когда можно забрать что-то более значимое? Кажется, тысячный тяжелый вздох слетает с губ Гарри. Невозможное создание. Она ступает по влажной после недавнего дождя земле, и та хлюпает под ногами. Гарриет опускает взгляд и только тогда замечает, что на Томми нет обуви и стопы пачкаются в грязи. Единственная мысль сейчас, что такой она ее в свою постель не пустит, но какая постель? Она больше не планирует спать вместе. — Где твоя обувь? — Потеряла, — легко отвечает та. — Видимо, как и лошадь? Аппарировать на длинные дистанции очень сложно — многие ведьмы, даже знающие местность, предпочитают ехать верхом: так надежнее. — Как и лошадь, — покорно соглашается Томми и поясняет: — Сдохла по дороге. Гарриет кидает взгляд на совершенно невозмутимое лицо той. Некоторое время они идут в тишине, которую прерывает только пение птиц — переливчатая трель разносится по округе. Но стоит пройти совсем немного и приблизится к перекрестку, как Гарриет замечает знакомую фигуру — она машет рукой, привлекая к ним внимание, и видит краем глаза, как Томми хмурится. Вокруг повисает напряжение, да такое сильное, что кажется, еще немного и можно будет пощупать. — Гарриет, — приветственно кивает с радушной улыбкой Хагрид, один из жителей Хогсмида, поравнявшись с ними. — Здравствуй, Хагрид. Она слегка запрокидывает голову — он возвышается над ней как башня. — Ты это… заложила костры уже, небось? — в его голосе небольшое волнение. — Я могу помочь тебе зажечь парочку, что ближе к моему дому. Добродушная улыбка трогает его губы. Она мнется — вот только с Томми говорили об этом, а уже решение нужно принимать, да и та молчит, даже не поздоровавшись, — только замерла подобно статуе в фонтане в столице. — Раздумывала ограничиться на этот раз одним большим… Хагрид качает головой и вздыхает: — Это ж кто тебя надоумил-то. Что? — Ой, не дело это, девочка, — не дело, — причитает он. И его эмоции затмевают все вокруг — Гарриет начинает сомневаться в том, что делает, и в том, стоит ли вообще слушать Томми, которая как воды в рот набрала. — Ты это… подумай обо всем хорошенько, — наставляет Хагрид. — Все-таки еще Августа закладывала семерку костров. Он начинает видимо мяться. Августа — ведьма, что хозяйничала здесь до Гарриет; та, что умерла за пару месяцев до её выпуска — вот Гарри сразу и направили сюда, а некоторые ведьмы до сих пор ждут «работу». Или отправляются подмастерьями. Что, если ритуал, на котором настаивает Томми, работает только у темных? Ну так это тоже не беда: с ней как раз такая рядом стоит — острая на язык, кстати, вот на этот выпад никак не отреагировавшая. И вот опять Гарри успокаивает совесть… — Ничего не хочешь сказать? — Поворачивается Гарриет к Томми. Хагрид крякает и, стоит повернуться обратно к нему, смотрит расширенными глазами и трет висок. Томми все еще молчит. — Гарри, ты отдохни немного и подумай еще о том, что сказал. Если все-таки понадобится помощь, то обращайся. И он почти сбегает, чуть ли не семеня по дороге, — едва ли не поскользнувшись на влажной земле. Гарриет остается стоять, провожая его взглядом до дальних домов. — Прости, я задумалась. Что ты спрашивала? — уточняет Томми размеренно. — Ничего. Получается резковато, но Гарри ничего не может с собой поделать. Еще и Хагрид, похоже, решил, что ее спутница со странностями, иначе с чего так быстро побежал? Что на него нашло? Или о ней уже судачат в деревне, после вчерашней ночи? — Я взяла с собой все для алтаря, — продолжает рассказывать Томми, словно ничего и не случилось, — чтобы усилить ритуал. И ловцы: ты их чуть не забыла. — Ясно. — Чувствую, что кто-то злится. — Она подается к Гарриет, хватает за руку и дергает на себя, оказавшись нос к носу. — И все из-за того, что малышку не поддержали? — Но могла бы, тем более это твоя идея, — Гарри даже не отрицает. — Мне достаточно того, что все уже сказано. И она понимает, что та нарочно не вступила в разговор — вот только почему? Гложет же что-то внутри, свербит, что что-то нечисто… И раньше она уже думала об этом, а сейчас раздумывает сильнее, словно это поможет: раз, и мелькнет ответ. Она с раздражением ускоряется, пока не слышит едкое: — Следи за тем, что чувствуешь, а то так зыркаешь, что дыру во мне прожжешь — все это может повлиять на ритуал. Интересно, Томми всегда такая прямодушная? Не сдержалась, чтобы упрекнуть, да так, словно хочет как лучше. — А ты за меня не беспокойся: я знаю, что делаю. — Я заметила. Магия всемилостивая, ее можно заткнуть? Гарриет подозревает, что только поцелуем. Она сильнее ускоряет шаг, а потом оборачивается на Томми, которая и не подумала пойти быстрее. — Нам следует поторопиться, — с нажимом произносит Гарри. — Куда? Поляна от нас не убежит, как и ручей, в котором нужно будет освежиться. Последнее звучит так, что дрожь берет. Да, в этом году намного теплее, чем в прошлом в это время — тогда Гарриет носила утепленный плащ и долго отогревалась после Бельтайна, сетуя, что все конечности обморозила, — но не настолько, чтобы лезть в ледяную воду. Куда легче поставить лохань и омыться там. — И потом нам говорят, что мы невежи, — хмыкает Томми, — когда другие ковены либо не знают традиций, либо не собираются их чтить. У ритуалов есть правила. — И что изменится, если нагреть лохань воды, и омыть тело в ней? — Гарри произносит это в таком же тоне. — Гадаю, как ты выжила. Взгляд на нее бросается такой, будто Гарриет как минимум умалишенная — Томми больше ничего не комментирует. Они входят в рощу, где еще сильнее разносятся трели птиц, слышится кваканье лягушек и треск редких сучьев под ногами. Томми плавно двигается вперед, но выглядит обиженной. Гарриет же втайне гадает, как той удается быть такой легкой: сама она подхватывает юбки, что путаются у нее между ногами, и плетется рядом. А пока плетется, начинает злиться: что ее выставили дурой — хочешь помочь, то помогай, а не стой столбом и молчи. Да, задело. И Гарриет расстраивается, что Томми если и замечает это, то не комментирует — слышатся только их дыхание и шаги. Здесь еще более влажно — земля склизкая и пахнет гнилью. — Нам нужно принести сухие поленья, что остались с прошлой осени, — Гарриет поворачивается и предпринимает попытку вернуться в деревню, но Томми одаривает ее тяжелым взглядом и едва ли не закатывает глаза. — Ты же ведьма, а говоришь такое, будто магию на кончиках пальцев никогда не чувствовала. — Есть законы, которые не нарушаются! — К черту законы, — Томми зубасто ухмыляется. — Их создают правильные ведьмы, боящиеся своей тени. Магия дана для того, чтобы использовать ее и проникать в тайны настолько, насколько возможно. Гарриет не согласна. Сколько раз им в школе талдычили, чтобы не смели преступать черту… Вот в этом и есть разница их ковена и ведьм-отступниц, выселенных на самый край территорий: сразу за Пустошными землями и Льдами вечности. Кто добровольно согласится жить на самом темном участке, некогда упоминавшемся только в страшных сказках, передающихся из уст в уста?.. Каждый из них явно остается при своем. — Сама все сделаю. Это и будет благодарность за то, что помогла мне. — Я ничего особенного не сделала — один раз только дала зелье. — Открыла мне дверь, — Томми будто смягчается. — И я допила остатки — в таком состоянии точно бы его не приготовила. Кое-кто, видимо, решил сделать крохотный шаг к примирению — это провоцирует на губах Гарриет улыбку. Ругаться больше не тянет. Они огибают кривоватые, покосившиеся стволы деревьев — здесь они намного моложе, чем в глубине леса, и немного несуразные. Напряжение постепенно сходит на нет. Слышится звук воды, будто туда упал кто-то большой, и Гарриет мысленно взывает к магии, чтобы это был не старый водяной — иначе болтовней ничего делать не даст, но стоит выйти к извилистому ручью, усыпанному по обе стороны камнями, как она понимает, что вокруг пусто. — Bruburh basadar, — чеканит Томми, и рядом с оглушительным треском ломается дерево. — Gurham. Из воздуха появляются топоры с острозаточенными лезвиями и начинают колоть поленья. — И зачем это? — вздыхает Гарриет. — Пока они высохнут — еще и живое дерево уничтожила. Томми слегка поворачивается к ней и прищуривается. — Так ли это важно? Все вокруг призвано помогать ведьме, — растягивает она слова, но потом, будто чтобы не сильно злить, добавляет: — Посадим еще три взамен, хорошо? Гарри кивает. Дерево уже не воротишь — ничего не исправить, можно только сделать что-то хорошее. Вот только сажать придется ей самой. Томми вздыхает, точно удовлетворенная реакцией, и продолжает говорить: — Я знаю, как высушить дерево. Если бы не подобные умения, то мы давно все померли бы в Тэтрагасе: там всегда влажно. Доверься мне. Просит проникновенно. С одной стороны, Гарриет понимает, что испытывает зудящий интерес к этой девчонке, иначе давно выставила бы вон, но с другой — все-таки ждет момента, когда сможет избавиться от нее… Ну, отправить в столицу. Томми почему-то напоминает бездонный, давно затопленный колодец, и ей не хочется знакомиться с его «дном». Пока Гарри стоит, та заглядывает в воду, что-то хмыкает себе под нос и углубляется в рощу — прямо к поляне; той поляне, что Гарриет выбрала для ритуала. Приходится кинуться за ней. — Неплохое место, — заявляет она, останавливаясь на краю. Поляна — ровный круг, защищенный деревьями как стражей. В нем идеально все: даже если пламя взмоет ввысь, ни одно деревце не пострадает: в отличие от Томми, видимо, их учили беречь природу, ведь кто, если не ведьма, призвана помогать. Поленья прилетают от ручья, складываются ровно по центру, а Томми подходит к Гарри и протягивает руку. Кострище магией собирается быстро и правильно. Ловцы тоже разлетаются, оказываясь то тут, то там. Последнее, что та делает — колдует силки для птицы, что станет «жертвой», а потом поворачивается и упирается пробирающим до мурашек взглядом: — Кристаллы с собой? — Для алтаря? — Нет, чтобы я на них посмотрела и ты убрала в карман, — язвительно тянет она и выжидает: смотрит своими глазищами, будто ставшими еще глубже. Алтарь со связанной из сена куклой, кристаллами, расположенными в определенном порядке, создается очень быстро. — Может, все-таки еще шесть костров? — несмело начинает Гарриет. Вздох такой тяжелый, будто ее только что посчитали непроходимой дурой. — Как хочешь, — отрезает Томми таким тоном, что явственно понятно, что она недовольна. — Ты можешь делать что хочешь — у меня скоро на языке мозоль будет. С таким дозволением сразу ничего и не хочется. Гарриет дергает плечом в раздражении и проверяет алтарь, выглядящий, впрочем, идеально. Не хватает только капли крови — чтобы задобрить духов — и жертвы, да несколько пучков трав для окуривания. Получается, что у них все готово. — Начинаем с закатом, — подытоживает Томми. — А сейчас, если ты, конечно, не пойдешь заниматься ерундой вроде еще шести кострищ, пора возвращаться в дом. Мы молодцы. Она смотрит с крайне непонятным выражением лица, будто хитрым, и фыркает невнятно — точно себе на уме. Мы… особенно Гарриет, которая ничего и не делала, но особых моральных терзаний по этому поводу она не испытывает: помощь так помощь — она никому ничего не навязывала. Томми сама согласилась. И абсолютно добровольно. Однако стоило ли доверять, время покажет совсем скоро.***
До вечера время пролетает так быстро, что Гарриет не успевает и глазом моргнуть. Стоит ему приблизиться к закату, как Томми дергает уголком рта — кривовато усмехается. — Пора, — шепчет она. Гарриет кидает взгляд из-под ресниц, уже переодетая в чистое платье, приготовленное спозаранку пару дней назад и ждущее своего часа. Она поправляет складки на юбке и думает, что надо было укоротить подол, а то вновь соберет им всю грязь — или будет тащить в руках, но все равно умудрится испачкать. А вот башмаки придется оставить. Гарри так погружается в мысли, что не замечает, что платье Томми изменяется, а когда натыкается глазами, то замирает и несколько раз моргает. Белоснежная полупрозрачная ткань струится по телу до самых пят, а кожа, и так бледная, становится будто фарфоровой. Платье настолько тонкое, что виден каждый изгиб тела, горошины сосков и плоский живот, и… Она отводит глаза. А Томми приближается и обнимает ее талию руками, горячим дыханием шепнув прямо в губы: — Не бойся. Гарри кажется, что она опять ощущает теплоту чужого тела, как утром, и как и тогда в голову лезут странные мысли, от которых все приятно сводит внутри. Она замирает, когда внутри, в районе пупка, что-то дергает, и вот они уже стоят около ручья. Аппарация. Вдвоем. Гарри бы и одна не рискнула — легче дойти, чем расщепиться на части, ведь тут совсем рукой подать. — И зачем? Томми пожимает плечами, но отстраняться не спешит, мимолетно поглаживая ее по пояснице. — Потому что я так хочу?.. Больше похоже на утверждение, чем на вопрос. Она подается вперед и замирает в миллиметре от губ, прежде чем почти что мазнуть по ним и отстраниться — поворачивается спиной, и платье соскальзывает с тела прямо на пробивающийся клочок травы. Гарри взглядом проводит вниз от макушки до пары ямочек на пояснице и останавливается на аппетитных округлых ягодицах. Все напоминает наваждение — взгляд будто прилип, и только уханье совы совсем рядом выводит из состояния зачарованности. Колдовского и затягивающего. Томми, не оборачиваясь, подходит к воде и погружается неторопливо — даже не ежится; ныряет под воду. Скрывается. Гарри кажется, что она чувствует, как до костей пробирает ледяная вода; как сердце начинает реже стучать… Томми не появляется на поверхности ни через полминуты, ни через минуту — Гарриет начинает нервничать; в районе солнечного сплетения давит. Она кидается к воде в попытке отыскать ту в мутной глади, но солнце почти опустилось — уже недостаточно света. А тут вдобавок темнее — еще немного и дорогу под ногами нельзя будет разобрать, не то что увидеть что-то в воде. Томми выныривает так резко, что Гарриет вздрагивает. Крик застревает в горле. Дерет грудину. — А вот и ты, — с нажимом говорит она. — Подумала, что утонула. А Томми смеется, крутанувшись в воде, и замирает — короткие волосы липнут к лицу и почти касаются ключиц. — Меня не так просто утопить, — смешливо отвечает она и выбирается из воды. Томми оказывается на берегу как раз в тот момент, как мелькает с переливами чешуя. Русалки. — Sh-h-h-h-hihra, — резковато говорит она на незнакомом языке, и гладь воды успокаивается. Те словно затаиваются на дне. Не хочется спрашивать, но вновь терзает любопытство. — Что значит это слово? Вопросы рядом с этой девчонкой множатся как грибы после дождя. — Потом расскажу, — шепчет Томми, замирает на миг, разглядывая лицо и берет ледяными, как у утопленницы, пальцами ее руку, — если не забуду. Пальцы переплетаются, и она тащит Гарри за собой. Платье летит рядом с ними, развиваясь подобно призраку из детских сказок. Кстати, о нем… — У тебя столько одежды с собой, будто на ярмарку едешь или с концами в столицу. — Какой одежды? — будто бы непонимающе отзывается Томми и тут же предполагает: — Ты про платье? — Да. Слишком много праздничной одежды. — Это то же самое — я его изменила, потому что так оно больше подходит для праздника. Этого тоже нельзя делать, да и мало кто так может, иначе никто бы и не покупал одежду, не чинил ее, а просто изменял то, что не нравится. Очередное нарушение законов, но Гарриет молчит. Вокруг пахнет влагой, которая забивается в нос, землей, елью и свежей травой, что растет клочками по бокам от дорожки. Они двигаются почти бесшумно, снова сохраняя тишину, которую не хочется прерывать. Та настолько звонкая, что кажется, коснешься и разобьется. Томми прижимает тонкий палец к губам, обводит их, но жест абсолютно ясен: молчи. Она подхватывает платье, ныряет в него и щелкает пальцами — появляется зависший в воздухе знакомый кожаный мешочек, из которого Томми вытаскивает несколько глиняных ритуальных ваз и свертков трав, ставит те в горлышко и относит к алтарю. Мешочек плывет за ней, как привязанный. Ее ладони трутся друг об друга, и из них словно вылетают магические искры. Нет… сама магия. Гарри вздрагивает. Травы начинают дымиться — их запах, кажется, стоит повсюду, — на что Томми довольно улыбается и коротко кивает. Ни слова не должно быть пролито, кроме заклинания — обе это знают. Гарриет продолжает непонятно дрожать, словно сама искупалась в ледяной воде — волоски на руках становятся дыбом. Томми поводит рукой, и раздается крик птицы, оказавшейся в силках, — какой-то обреченный и болезненный. Все готово. Подойдя близко-близко — так, что еще секунда и носом столкнутся, — она берет ладонь Гарри и подносит к губам, касается середины, скользит по коже, прихватывая губами, — ее тело моментально напрягается и реагирует на нехитрую ласку. Завороженная тем, как кончик языка обводит кожу, она не сразу замечает, как сверкает сталь, а в следующий миг дергается и пытается вырвать руку — не удается. Томми держит крепко. Нажимает острием и ведет — боль опаляет, но никто из них не издает ни звука. Язык слизывает выступившие капли крови, обводит рану — она прикрывает глаза от видимого наслаждения; губы пачкаются в крови, отчего Томми начинает походить на вампира. Зачем это все? Как связано с ритуалом? Мысль бьется пойманной птицей, как та, что сейчас в силках. Гарри вопросительно вскидывает бровь, но на это ей лишь достается довольная улыбка, и ее тут же тянут ближе к алтарю. Она едва переставляет ноги — тело податливое, мягкое, будто в него попал яд, — а перед глазами мутнеет и плывет. Благодаря заботливым рукам, она оказывается у большого прохладного камня, прижимаясь к нему лопатками. Огонь, наполненный чужой силой, вспыхивает перед глазами, устремляясь ввысь; языки пламени танцуют на поленьях, когда Томми обхватывает ее подбородок пальцами и сжимает, настойчиво заставляя смотреть в глаза. Затягивает в глубину. — Расслабься, — раздается в голове ледяной приказ. Кажется, когда они говорили о чтении мыслей, кто-то преуменьшил умения. Треск дерева стучит в ушах — или это кровь? — то и дело застилает взгляд мутная пелена, и картинка расплывается, а в мелькающее белоснежное пятно — явно платье Томми — вливаются красно-оранжевые блики. Кажется, сознание начинает уплывать. Против воли она расслабляется: так нужно, иначе станет еще хуже. Понимание всплывает одновременно с тем, как восстанавливается «картинка»: будто в поощрение. Однако теперь она не может пошевелиться. Тело ощущается ватным, тяжелым и неповоротливым: будто онемевшим от закрепленных кандалов, замурованных в стены векового замка. Воспоминание о школьных наказаниях тает. Что вообще происходит? Хочется вымолвить хоть слово, но Томми, видимо понимая, что может произойти, в какой-то момент наложила заклятие немоты. Для верности, наверное. Гарри смаргивает парочку непрошеных злых слез — она ненавидит ограничения. И в этот миг Томми начинает танцевать. Гарриет замирает на ней взглядом и смотрит как зачарованная: каждое движение плавное, наполненное негой и… тайной. Пропитанное магией. Костер будто вторит ей: тянется к «источнику». И кажется, что она видит длинные изломанные пальцы, заостренные на концах и черные. Те тянутся к ней в жажде коснуться, и, кажется, стоит этому произойти, как начнут рвать плоть, сдирая лоскутами. Вокруг импровизированного круга повсюду горящие, но безжизненные глаза, уставившиеся на нее, — Гарриет даже боится предположить, кому они принадлежат. Больший страх охватывает тело — она сжимает кулаки от бессилия. — Инферналы, — шепчет в голове голос Томми. — Поэтому будь хорошей девочкой. И чудится, что они пытаются прорваться через магический купол; тянут мертвые обезображенные конечности. Гарриет пытается снять колдовство, но не получается: даже нужные слова не всплывают в голове, будто знания и магия покинули ее. Навсегда? Движения Томми становятся почти гипнотическими и еще более замедленными — она кружится, раскачивая руками и ногами, отчего тонкая ткань платья будто развевается от легкого ветра. Ритм. Он во всем. В стуке непонятно откуда взявшегося бубна, шепоте ветра и шорохе листвы. В звоне бубенцов и в ударах костяных погремушек. Танец вдруг набирает силу: каждый взмах становится свободным и стремительным, как и — шаг. Томми вскидывает руки к небу, словно вкладывая часть себя в танец. Ее влажные волосы шевелятся, как змеи, а тело точно ломается к концу. Движения стихают. Она опускается на колени и замирает, а все пространство внутри круга пульсирует от магии: наполняет все силой. Томми… Гарри уже не уверена, что ту зовут именно так — своего рода догадка или подсказка интуиции, которой она привыкла доверять. Неподалеку бьют крыльями множество птиц, возможно, невесть откуда взявшиеся в этих краях черные вороны. Гарриет всхлипывает бесшумно. Слезы чуть подсыхают на лице. — Пусти, — мысленно требует она, взглядом концентрируясь на фигуре напротив. Цвета вспышкой рассыпаются перед глазами — вокруг все становится таким ярким, что хочется зажмуриться, — и слезы теперь катятся градом. — Прошу! Гарриет рассчитывает, что ее услышат — не слышат. Или не реагируют. Попытка подняться не дает результата — она вообще застывает, когда внутри круга образуется ветряная воронка. Огонь должен погаснуть, но разгорается лишь сильнее, отбрасывая блики на искореженные тела повсюду, только и ждущие своего часа. Ей страшно: происходящее напоминает пекло, что разверзлось на земле; пекло, готовое поглотить каждую душу. Затянуть. Поймать. Сожрать. Заклинание все еще не желает всплывать в голове… Черт. Черт-черт-черт. — Не плачь, малышка, — шипяще выдыхают в голове. — Почти все закончилось. Ты же хотела, чтобы тебе возвратили услугу. Уже ничего и не надо. Гарриет замирает — сердце колотится так, что того и глядишь, выпрыгнет, когда Томми поднимает голову и начинает подползать, плавно переставляя конечности, и кажется, под ее ногти забивается размытая почва, которую никогда не вымыть, но стоит той поднять руку и прошептать слова, как ладонь очищается. Тоже незнакомое заклинание. Что Гарри учила столько лет? Чему научилась? Вопросы не дают покоя, но, похоже, позволяют оставаться в относительной вменяемости. Повсюду вспыхивают огоньки, переливающиеся всеми цветами радуги — магия искрится; вихрь становится все сильнее, завывая все громче. Да так сильно, что хочется заткнуть уши и свернуться клубком, но Гарриет этого не делает — взгляда не отводит от лица в дюйме от своего. Не такая уж она и трусиха — видела многое в своей жизни, но эту девицу, сейчас напоминающую то ли нежить, то ли нечисть — разница есть, — страшится. Что-то в ней заставляет все сжиматься внутри: может, внутренняя сила, а может, то, что творит. Или все вместе. — Te Mrrawah Merrial moa. Yoo ghahу vah trai. Hereashr yoo, — шепот в мыслях становится ниже и глубже. Появляется понимание, что Томми, скорее всего, связана с первым ритуалом. Но вряд ли так было у Минервы… Гарриет подобного не припомнит, да и выглядело тогда все совсем иначе — значит, точно ошиблась в ритуале. Она закусывает губу, чтобы почувствовать отрезвляющую боль, а в ее волосы зарываются пальцы и дергают, заставив преодолеть разделяющие дюймы. Странное ощущение: кажется, что сливаются две части одного целого. Она цепляется дрожащими пальцами в плечи в попытке то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе, когда язык настойчиво толкается ей в рот. Приходится уступить и приоткрыть губы. Это не нежно и мягко, как могло бы быть в ее воображении, — а больше напоминает стихию, что сносит своей силой. Магия пульсирует внутри с каждым движением языка — Гарриет становится будто сильнее. Ее словно напитывает. Единый ритм. Одно целое — вновь. Беззвучный стон тонет в поцелуе. Внутри все подрагивает. Потряхивает. И кто бы мог подумать, что страх, только недавно сковывающий, теперь становится своего рода приправой для… ощущений. Усиливает их. Гарри отрывается от губ и кусает нижнюю так сильно, чтобы Томми что-то почувствовала, сама зализывает укус и толкается языком в глубину рта. Снова накатывает злость — еще одно чувство к клубку тех, что уже бушуют внутри. Если эта особа решила, что, связав ее, получит маленькую дрожащую птичку, то глубоко ошибается. Гарриет сама надавливает на губы и заставляет их приоткрыться, тут же вылизывает рот, касается кромки зубов и неба. Чужие пальцы скользят под ее длинными волосами, кончики которых наверняка касаются сейчас земли и пачкаются, и прижимаются к шее. Сейчас ее не заботит ничего: ни то, что их потом без труда — из-за длины — не отмыть куском мыла, ни то, что она в лесу с незнакомой ведьмой… Или не ведьмой вовсе. Гарри не заботит ничего, кроме мягких губ и едва заметной вспышки боли, когда прижимают одну из прядей; ничего, кроме расползающихся мурашек, когда зарываются в копну и начинают гладить чуть ниже затылка… Не сдержавшись, она пытается дернуть руками, но те все еще тяжелые и будто налитые свинцом. Или обмотанные невидимыми путами, потому что стоит еще раз рвануть, только уже настойчивее, как вокруг запястий что-то затягивается и пережимает. — Отпусти, — мысленно просит она как можно мягче. — Хочу дотронуться тебя. — Без надобности. Томми касается языка Гарриет кончиком своего и, поймав его губами, принимается посасывать с видимым наслаждением, которое рябью проходит по лицу. Гарри смотрит прямо в глаза, кажется, ставшие еще темнее. — Сама тебя дотронусь — поверь, понравится, — продолжает болтать Томми. А на Гарриет словно морок навели или нечто подобное — вот же ж темные ведьмы — или кто она там? — связывайся с ними. Единственное, что не до конца понятно — зачем все это… Томми же добилась своего: Гарри согласилась на сомнительное проведение ритуала. Словно в каком-то бреду — и все-таки отличается темная и светлая магия, как бы Томми ни пыталась при встрече доказать, что это не так. И методы отличаются. Гарриет хочет мотнуть головой, тем самым разорвав поцелуй, но та лишь сильнее сжимает пальцы в волосах. Фиксирует. И словно без слов говорит, чтобы не смела дергаться, а Гарриет понимает, что, вероятно, и не станет, лишь бы шею не переломили, потому с Томми точно станется это сделать. Не пожалеет, потому что жалости внутри столько, что по крупицам можно сосчитать. Разорвав поцелуй, Томми касается напоследок губ и лихорадочно скользит по коже все ниже. Сумасшествие. Внутри так жарко, что Гарри кажется, что если с этим что-то не сделать, то непременно будет сожжена, как многие ведьмы до нее. Будет принесена в жертву… а чему или кому — непонятно. Утробное урчание стоит в голове, но чье оно — не играет особой роли, ведь все одно. Зубы впиваются в линию ее челюсти, оставляя первую метку. Одну из многих, что друг за другом прорисовываются на шее Гарриет, как факелы и огоньки в окнах, стоит опуститься ночи. А у них скоро рассвет. Это она чувствует внутренним чутьем: тем, которое орет и про ошибку, и про околдованность, и про пути — да о многом кричит, вот только до сознания, коим движет инстинкт, не достучаться. Похоть. Чувство в самом чистом его виде. Низ живота тянет, и хочется сорвать кожу, когда Томми замирает на ключицах и начинает терзать их. Выдох. Рваный и обжигающий и так пересохшие губы, которые Гарри тут же и облизывает. Потрескаются же от холодного воздуха и влажных поцелуев — понимает, но даже не пытается перестать, а наоборот подается к рукам, уже срывающим с нее платье: сначала пальцы неторопливо расстегивают простые пуговицы, а потом — дергают со всей силы, когда те не поддаются. Гарриет прищуривается, буквально почувствовав, насколько Томми нетерпелива, хотя внешне отыгрывает спокойствие. Абсолютное и непоколебимое. Видели… Кривоватая улыбка точно искажает ее губы, а глаза натыкаются на такую же — Гарриет будто смотрит в зеркало. Вглядывается в суть той, что напротив, и опять расплывается перед взором — изнутри Томми вылетают плотные расплывчатые тени, обнимают поперек тела, а Гарри даже не верит, что такое возможно. Та приближается и кусает за твердый сосок, отчего становится еще… слаще. Потягивает за него, облизывает верхушку, и зубы вновь сжимаются — ощущается все так ярко, будто те заострились. Гарриет пытается проморгаться — видение рассеивается. Томми приподнимает взгляд и, отрываясь от действа, ухмыляется, демонстрируя вполне себе человеческие зубы: предвкушающе и одновременно предостерегающе. Подушечкам обводит ее грудь — дразнит. И до боли сжимает напряженные соски — сладко и неправильно одновременно, но когда Гарриет думала о последствиях того, что делала? Когда страх останавливал? Уж точно не тогда, когда грудная клетка вздымалась от тяжелого дыхания, а внизу живота растекалась лава. Не тогда, когда мозги отключались вовсе. В такой момент можно только поддаться инстинктам и посмотреть, к чему это приведет. Томми наклоняется. Вновь болезненный укус. Отрезвляющий. Грудь ноет, а Гарриет против воли морщится, зная, что меж бровей уже пролегла морщинка, в сотый раз дергает запястьями и чуть ли не ругается, вовремя себя останавливая: ничего это не даст, когда тебя не слышат. Только себя мучить. Томми смотрит даже оскорбленно, протягивает руку и разглаживает ее. Тут же прищуривается и скалится предупреждающе. Прохладный воздух холодит грудь и живот так, что хочется прикрыться; так, что все это создает непередаваемый контраст и, возможно, даже… остужает? Голову Гарри инстинктивно откидывает назад и ощутимо ударяется об камень. Передышка. Та, после которой она сама пытается потянуться к губам, когда ее целуют, одновременно шаря по телу даже более холодными, чем воздух, будто бы нереальными — вздор какой! — пальцами. Они то оказываются на боках, то возвращаются к груди, пока ее губы терзают — прокусывают. Зрачки Томми расширены, дыхание учащенное и, кажется, что бледные, как самая дорогая бумага, щеки трогает розовый румянец, что вполне может быть отсветами пламени — то в стороне бушует все сильнее. Томми обводит ее живот, начиная вычерчивать неизвестные символы, пока не царапает кожу от пупка и до лобка, оставляя пульсирующую линию. Гарри, кажется, бьет озноб. Она кусает губу, с удивлением слизывая кровь. Прокусила, что ли? Задумывается буквально на секунду, прежде чем Томми что-то шепчет себе под нос, и юбки платья начинают подниматься сами собой, пока не комкаются в районе живота. Она сжимает кожу на бедрах, да так сильно, что точно оставляет на них следы — Гарри шипит. Шипит и надеется, что в голове та во всей красе слышит все это. И убеждается, что еще как слышит, когда Томми сжимает еще сильнее. Глаза опускаются с ее лица все ниже, пока не останавливаются на отчетливо видимых под белоснежной тканью напряженных сосках — Гарри отрывисто выдыхает и смотрит… Смотрит. Ласкает взглядом, раз не может дотянуться. В какой-то момент чувствует, как подушечками та обводит внутреннюю часть ее бедра, и пытается свести ноги. Щиколотки тут же дергаются в стороны — их словно начинают тянуть невидимые лозы, и она даже съезжает ниже, оказываясь на копчике, — губы Томми складываются в многообещающую улыбку. И снова страх, перемешанный с возбуждением — Гарриет и подумать не могла, что ей когда-либо понравится такое сочетание. Да настолько, что, когда Томми проводит между половых губ, явно пачкается в смазке. По ней и скользит внутрь сразу двумя пальцами, насаживая до костяшек, — если бы не это чертово заклинание тишины, то протяжный стон Гарриет точно был бы слышен до самых первых домов деревни — до ее хижины, — а, может, и дальше. Тело выгибается навстречу. Подается ближе. Сильнее. Плотнее. Каждое движение во влажном нутре сводит ее с ума — кажется, что все наполнено хлюпающими звука смазки. Кажется, что та течет по бедрам. Остро… и хорошо. Томми сидит между ее ног и будто заглядывает в душу. Она ловит взгляд — а внутри Гарри поселяется ощущение, что дыхание прервалось; что единственное, что она может — смотреть в ответ. — Дыши, — вновь раздается мысленный приказ. И хочется взбрыкнуть, но тут особо не повыделываешься — Гарри хватает воздух, забивающийся в легкие, а те будто покрываются коркой льда изнутри, но она дышит, дышит и дышит, и даже быстрее, чем ранее. А Томми выскальзывает, трогает вокруг, обводит, раскрывает края и вновь толкает два пальца, совершенно не церемонясь. И не останавливается, когда Гарриет вздрагивает. Она устанавливает определенный, достаточно резкий темп, точно поменяв положение руки: теперь большим пальцем раз за разом скользит по клитору — по смазке, которая, кажется, повсюду, — заставляя извиваться. Изгибаться. Гарриет мысленно чертыхается, проклиная и тот день, когда открыла дверь, и Томми — одновременно и благодаря высшие силы. Движения внутри становятся неторопливыми — замедляются так, чтобы раз за разом поглаживать место ближе к «входу». Приятно. Даже слишком. Дай мне все, что требую — это без слов читается на лице Томми, стоит упереться в него взглядом. Читается через мимику; плещется в глазах. И Гарри окончательно сдается. Движения бедер становятся рваными — контраст с тем, как медленно поглаживают ее внутри и снаружи. Как вводят длинные пальцы без рывков. До половины. А потом полностью. Вторая рука Томми покоится на бедре, а какой-то миг начиная раздирать кожу, оставляя борозды, но… Лишь бы это не заканчивалось. Гарриет начинает избегать взгляда, да и веки такие тяжелые, что невозможно не прикрыть глаза. Она и прикрывает. Ресницы, кажется, дрожат на щеках — или это все тело сотрясает мелкая дрожь, будто скапливающаяся в паху. Томми целует по линии рта; кусает за подбородок, стоит показать характер и попытаться взбрыкнуть. Впивается до брызнувших из глаз слез, что текут дорожками по щекам, катятся по шее и устремляются к груди — становится еще прохладнее. Гарриет смаргивает их и чувствует, что вся покрылась мурашками, которые и не собираются исчезать. И все равно внутри жарко. Так жарко, что чудится, будто она не здесь, что эта история не про нее, и она просто уснула под одеялом, плотно набитым пухом, и теперь ворочается в бреду, поэтому то холод — когда высовывает из-под одеяла ту или иную часть тела, — то пекло. Хочется надеяться… Ее нижнюю губу опять затягивают в рот, начинают посасывать и покусывать, а пальцы… пальцы двигаются внутри. Гарриет пытается отстраниться. Снова тянется. И поводит плечами, мол, хватит, балансируя на грани удовольствия, а Томми продолжает движения в том же темпе, что подаются бедра к ней. Гарри кажется, что она чувствует чужое нетерпение, переплетенное с собственным. Никакого сопротивления. Ничего, кроме страсти. Ничего, кроме удовольствия. Она задыхается. Дрожит волнами от растекающегося по телу наслаждения, когда Томми будто специально сильнее поглаживает клитор: обводит по кругу, чуть трет — доводит до исступления. Гарриет вздрагивает в последний раз и замирает, жмурясь и только потом открывая глаза. Смаргивает пелену. Сердце колотится в груди: бьется, кажется, о грудную клетку. — Ты справилась, — шепчет в мыслях Томми, вытаскивает пальцы и одним движением языка облизывает их. — Спи. Пальцы щелкают, и Гарри вмиг проваливается в темноту, будто бесконечно падая и пытаясь зацепиться за что-то.***
Земля под ней все еще сырая и пахнет влагой. Гарриет пытается приоткрыть глаза, но веки словно налиты свинцом, поэтому она лежит, прислушиваясь к происходящему. Перед глазами пляшут картины ночи, что с лучами рассветного солнца, становятся блеклыми и туманными. Постепенно глаза открываются. Она поднимается и морщится: все тело ноет от валяний на земле — того и глядишь, придется пить перцовую настойку и зелье от ста болезней. Даже бок тянет. Гарриет морщится и оглядывается по сторонам. Ритуальный костер давно догорел, алтарь слегка потрепан, а в силках труп птицы со свернутой набок шеей — буквально вывернутой. Грязными пальцами Гарри зарывается в торчащую во все стороны копну волос и ерошит ее, продолжая рассматривать и ровный защитный круг — точнее, то, что от него осталось, и борозды от когтей, исполосовавших за ним землю, и кое-где выкорчеванные с корнем деревья. Томми. Нет ни единого следа ее присутствия. Гарри наступает на один из явных следов своей босой стопой. Совпадает. Да так, будто это она плясала вокруг костра одна-одинешенька, да жгла травы — несколько опаленных пучков валяется совсем рядом. Она наклоняется и поднимает его, принюхиваясь, — шалфей. Разве она приносила с собой шалфей? Гарриет напрягается, но не может вспомнить такой важной детали, словно стерли несколько фрагментов воспоминаний. Или она сама избавилась от их, почему-то заблокировав, когда магически опустошенная упала на траву у камня. Или нет? Ее воспоминания значительно отличается от того, что могло быть или было — кажется, что желания захватили мысли и создали то, что она хотела, а не то, что происходило на самом деле. Гарриет складывает с собой кристаллы, прихватывает череп козы — он ей еще пригодится, складывая в кожаный мешочек, который находится здесь же. И этого Гарри тоже не помнит. Все собирает, а потом трет лицо, пытаясь отыскать внутри себя правду. Она бредет, еле переставляя ноги, и на ходу придерживает платье, разорванное только по бокам, но все пуговицы на месте — ни одна не отлетела после столь бурной ночи. Ноги не слушаются. Не слушается и голова. Чудится, что еще пара шагов и она рухнет на дорожку и останется лежать в липкой жиже: скользкой и вонючей. Путь ощущается вечностью. Но преодолевается — вот уже видится ее низкая хижина, окруженная высокими деревянными кольями, воткнутыми в особом порядке, разной высоты и ширины. Она, считай, доползает до крыльца и опускается на скрипнувшую ступеньку. Смотрит вдаль. От самого леса по извилистой дороге искрятся сгустки магии, переливаясь и вспыхивая. Будто танцуя. Так же, как танцевала сама Гарри этой ночью, а, может, и не она вовсе. Может, все это не привиделось и Томми была с ней, а не стала ее помутнением. Гарриет прикрывает глаза и прислушивается к шепоту ветра. — Возможно, еще свидимся, Гарри. Томми. Ухмылка искривляет губы — и она вдруг осознает, что теперь… сильнее; сильнее, несмотря на всю усталость внутри, на то, что едва волочила ноги, как какой-нибудь тролль себя и дубину. Прислушивается к внутренним ощущениям. Да, магия будто бурлит внутри и требует выхода. Что ж, кем бы Томми ни была, она сдержала обещание. Долг уплачен сполна. Одной из них, ведь до конца Гарри до сих пор не может сказать, что или кто в ритуале стал жертвой… Но наверное, и неважно, раз все сработало.
