Save me

      Сознание медленно пробивалось сквозь плотную пелену. Чувство было странным – тело казалось непривычно тяжёлым, а голова гудела, как растревоженный улей. Уён попытался пошевелиться, но тело его не слушались, отзываясь лишь слабым протестом.              Наконец, веки дрогнули и приоткрылись с трудом. Глаза были сухими, будто в них насыпали песка. Первое, что он увидел, был абсолютно незнакомый потолок – ровный, белый, с какими-то металлическими выступами, которых точно не было в его комнате. Он медленно перевёл взгляд на стены – такие же белые, стерильные, без единного плаката или рисунка. Подушка под головой была жёсткой и пахла чем-то резким, медицинским, а одеяло казалось слишком лёгким. Это была не его комната. Ничего здесь не было его. И, наверное, он сам больше не был своим.       Препарат. Тот самый, что ему вкололи вчера. Он всё ещё действовал, притупляя ощущения, замедляя мысли, но не до конца. Сколько же он проспал? День? Два? Вечность? Время словно растянулось, потеряв свои очертания.       Воспоминания нахлынули обрывками:       Истерика, которая началась по дороге в это проклятое место. Он бился, кричал, сопротивлялся каждому прикосновению, пытаясь вырваться из чужих, грубых рук. Он помнил холодный, резкий воздух, яркий, слепящий свет, голоса, которые казались оглушающими, хотя на самом деле, возможно, были негромкими. Помнил, как его куда-то тащили, как он извивался, пытаясь укусить, ударить, лишь бы его отпустили. А потом – укол. Острая боль... и провал в вязкую темноту.       Уён снова попытался пошевелиться, уже более настойчиво, чем раньше. И тут он почувствовал это. Нечто плотное, широкое, неприятно давящее на запястья... и на лодыжки. Паника, заглушенная препаратом, начала пробиваться наружу, разгоняя остатки тумана. Он дёрнул рукой, потом другой, и каждый рывок отдавался неприятным трением ткани о кожу. Его руки и ноги были крепко привязаны к кровати мягкими, но очень прочными фиксаторами. Сердце заколотилось в груди. Он дёрнулся сильнее, но лишь убедился в бесполезности своих усилий.       Именно так привязывают тех, кто сошёл с ума, кто опасен для себя и для других. Они думают, что он псих. Ненависть к Сану затопила его, обжигая каждую клетку.        Как он посмел?!       Сан... Неужели Сан так мог с ним поступить? Эта мысль была острее любого лезвия. Она прожигала остатки его сознания. Сан отдал его туда, где с ним поступают как с ненормальным, где его лишили даже контроля над собственным телом. Сан предал его.       И всё же... сквозь эту обжигающую ненависть, сквозь панику и боль, навязчивая мысль пронзала его: он всё ещё любил Сана. Любил этого предателя, этого лжеца, который обещал быть рядом. Эта безответная любовь была пыткой, от которой хотелось выть. И от этого чувства ненависть вспыхнула с новой силой. Он ненавидел свою любовь к Сану - больную и болезненную.       Как он посмел выдать все его тайны? Все его слабости? Как он мог рассказать о порезах, о том, что он не ел, о таблетках...? Его жизнь теперь была открытой книгой для чужих глаз, и Сан был тем, кто вырвал каждую страницу. Он больше никогда не поверит ему. Никогда.       В сознании вспыхнула болезненная картина: Сан, в его комнате за спиной. Рука Уёна, с пузырьком лоразепама, который в следующую секунду он выронил от испуга. Лицо Сана... Ведь тогда всё могло бы и закончиться. Если бы он был чуть быстрее и решительнее... Всего лишь пара секунд... Всё бы закончилось. Горсть таблеток, и он бы исчез. Лучше бы они нашли его, когда уже было бы поздно. Тогда не было бы ни этого места, ни этих фиксаторов, ни этого бесконечного, жгучего стыда... А он бы наконец отдохнул.       Если он когда-нибудь снова увидит Сана... А увидит ли?       Слёзы. Они снова текли ручьём, обжигая глаза. Они стекали по вискам, впитываясь в подушку. Он плакал, потому что был бессилен. Плакал, потому что был одинок. Плакал, потому что Сан сломал его окончательно. Теперь он был привязан. Не мог убежать. Не мог ничего.              Его взгляд медленно скользнул в сторону, и он повернул голову набок, уставившись пустым и безжизненным взглядом на окно. Оно было закрыто, а за ним виднелись толстые железные прутья. Чёрт. Ни малейшей надежды на другой выход. Все мысли о том, чтобы свести счёты с жизнью, разбились вдребезги. Это было невозможно. Абсолютно. Даже если бы он мог дотянуться, даже если бы мог разорвать эти чертовы ремни, бежать было некуда. Только эта клетка. И он внутри.