Save me

      Уёну приносили еду, запах которой казался отталкивающим. Он едва ли бросал взгляд на поднос, прежде чем отвернуться, ощущая лишь тошноту.       Ему было всё равно. Так же всё равно на то, что его освободили от "оков". Это ничего не меняло. Физические ремни сняли, но невидимые цепи остались и стали лишь туже. Стены этой палаты, четыре белых квадрата, были не менее надёжной тюрьмой, чем те ремни. Ему больше не за чем жить, не за чем стараться. Не для кого...       Может, он всё же замучает себя голодом окончательно и ему наконец-то станет легче? Он так хотел, чтобы всего этого не стало. Чтобы его не стало. Он очевидно проиграл: его сюда затащили все они.       Это их больной план с самого начала? - Изощрённые, жестокие мысли замутняли рассудок, превращая реальность в кошмар, в котором каждый шорох и каждое лицо были частью заговора против него.       Уён сидел на кровати спиной, прислонившись к стене, обхватив колени руками. Его взгляд был полон беспросветной темноты и одиночества.        Ещё этот доктор... он говорил о том, какой Уён молодой, что он поправится, что ему нужно "лишь довериться" специалистам. Его слова повисли воздухе. Пустые и фальшивые. Как можно доверять тем, кто удерживает его здесь? Уён на это лишь хмыкнул, растягивая губы в кривой ироничной улыбке. Это была не улыбка, а гримаса презрения. К ним. К себе. К миру. Он ничего не ответил. Не хотел. Он больше не хотел выздороветь. Ни капельки.       Его изнутри разрывало от болезненной любви к Сану. Она его топила, не оставляя и глотка воздуха. Каждая мысль о нём добивала его. Это было предательством со стороны собственного сердца. Он себя ненавидел за то, что чувствует даже после всего, что он сделал. И эта блядская татуировка не даст забыть. Никогда.       Уён уже не ел пару дней и всё так же продолжал молчать, показывая, что он не заинтересован в выздоровлении. Его кормили через капельницы, продлевая муки. Жидкость вливали в вену, насильно удерживая его в этом аду. Каждая капля была против его воли. У него не было выбора. Они сильнее, их больше... А сил у Уёна не было ни на что. Тем более на сопротивления...       Уён чувствовал себя как-будто он в своём персональном аду.       А может он тогда успел принять горсть таблеток? И это просто его блуждающий разум подкидывает картинки остывающему телу? Что, если все это – лишь судороги ускользающего сознания?       Стук в дверь.       Доктора обычно не стучат.        Хотя, какая ему разница? Уён даже не посмотрел в сторону двери.       - Уён, как ты?       Менеджер.       Отлично.       Ещё один из них, пришёл убедиться, что он всё ещё сломан.       Молчание. Глухое, тяжёлое, непробиваемое.       - Послушай, так нельзя, - голос менеджера стал тише, почти умоляющим. - Не отказывайся от помощи.       Снова тишина, будто слова Уёна не трогали.       - Ты молодой, красивый, талантливый... У тебя всё впереди. Не делай этого с собой, - вздыхает менеджер.        Уён слышал этот усталый, заученный голос, эту жалость, которую он так ненавидел. Слышал эти пустые фразы, которые были лишь формальностью, а не заботой. Уён это уже не раз слышал от докторов.       Но он не хочет жить.       Ему не нужна помощь.       - Все очень волнуются за тебя. Парни не находят себе места. А Сан...       Уён, вдруг, поворачивает голову, смотря на менеджера. Глаза, до этого пустые наполнились злостью.       - Хочешь... Хочешь, чтобы Сан к тебе пришёл? - быстро проговорил менеджер, увидев хоть какую-то реакцию.        Надежда, такая неуместная и жалкая, мелькнула в его глазах.       - Я не хочу видеть его. - Уён снова отвернулся, показывая, что разговор окончен. Голос его был низким и твёрдым.       Он не проронил больше ни слова.       Менеджер, поняв, что ничего больше не добиться, тяжело вздохнул и, не прощаясь, тихо вышел, закрыв за собой дверь.        Снова тишина. Тяжёлая, давящая, оглушающая. Как будто с уходом менеджера, воздух в палате стал ещё гуще, пропитанный безысходностью и его собственным страданием.       Уён ссутулился на кровати, затем медленно сполз вниз и рухнул лицом на подушку. Он плакал. Снова. Беззвучно, сотрясаясь в судорогах. Слёзы жгли глаза, пропитывали ткань. В голове всё ещё стоял образ Сана, его лицо, его предательство, его обещания быть рядом. Эта боль была невыносима, она разрывала его на части.       Так сильно захотелось почувствовать острое, такое привычное прикосновение лезвия к запястьям. Хотелось увидеть тонкие алые линии. Почувствовать, как эта физическая боль вытесняет ту тупую и невыносимую в груди. Прижечь кожу на лодыжке тоже было бы неплохо. Лишь бы заглушить... Эту блядскую проклятую любовь, что топила его. Он хотел лишь одного — заглушить её.       Пожалуйста... хоть как-нибудь.       Он больше не мог это выносить.