anathema

Шаг — отзвук каблука. Взмах ресниц — молния одновременно строгого, одновременно безучастного взгляда. Поворот головы — идеально уложенные волосы цвета ночного неба без единой звездочки не сдвинутся и на миллиметр, но на белой, почти слепящей глаза шее выступят яркие вены. Шаг — взмах ресниц. Шаг — поворот головы. Шаг — и его парфюм, крепкий, но едва ощутимый, покружит в воздухе, точно летучая мышь, и скроется в темноте. Всегда неуловимый, но всегда заметный. Как таинственный, изворотливый дух, что колышет волосы на загривке, но исчезает, стоит только посметь обратить на него внимание. — Ты отвратителен. — личный демон Хенджина говорит голосом лучшего друга, обрушивая черно-розовые фантазии: комплимент делает отнюдь не его личная анафема. — Не стоит портить мне настроение, если оно испорчено у тебя! — обиженно фыркает Хван и растекается по столу влюбленной шоколадкой на жаре. — Ах, до чего же он прекрасен! — восклицает Хенджин, восторженно следя за предметом обожания. Из его глаз разве что не сыплются анимированные сердечки. — Произведение искусства. — Сегодня даже оды его ноздрям петь не будешь? — наигранно удивляется Хан, хватаясь за щеки. — Милый, ты не заболел? — Фу, не называй меня так по-дурацки. «Отвратительный» мне нравится куда больше. — Хван подмигивает порядком утомившемуся другу и вновь смотрит на Феликса, ни капли не стесняясь прямого, жадного взгляда, игнорирования от объекта обожания и странных шепотков вокруг. — Милый, — настойчиво повторяет Джисон, мимо ушей чужие недовольства пропуская. — ты выглядишь как конфетка с единорогом в упаковке с блесточками-сердечками. Правда все еще надеешься завоевать Мортишу? Хенджин надувается, точно жвачка — Джисон бы точно сказал «розовая», — и отворачивается. На зубах, вместо кристалликов сахара, хрустит обида. К сожалению, дотошный и вредный лучший друг прав — как бы ни хотелось Хвану делать ему столько комплиментов. — Надежда умирает последней! — самозабвенно восклицает Хенджин, поправляя в волнистых волосах бледно-розовую заколку звездочку. — Понимаешь, он мой тот самый! Я чувствую это! — Как тем самым может быть человек, который из твоих хобби разделит разве что любовь к фильмам Тарантино и Спилберга! И то, спорно. А еще, я готов поставить палец на отсечение — он ненавидит розовый! И сладкое! Сомневаюсь, что ему вообще живые нравятся… — Тише, иудей! А если он поймет, что мы его обсуждаем?! Джисон вздыхает показательно, даже слишком, и смотрит как тот мальчик со старого мема — ужасно недовольно, широко раздувая ноздри и цыкая. Если бы Хенджин мог увидеть его мысли, точно разглядел бы что-то вроде: «ты пялишься на него не скрываясь, только бинокля не хватает». Следом Джисон должен достать пленку, раскрутить ее и устроить показ — тот подарок на Хэллоуин, черный крабик из потрясающего материала в кричащей розовой упаковке со стикером-сердечком; черный торт на день рождения в огромном ярко-розовом пакете и робкая розовая валентинка с признанием (самый провальный оплот хенджиновской фантазии). Даже если учесть все существующие и несуществующие стереотипы о женщинах, никто не любит розовый так, как Хенджин. И никто и никогда не подумает на условную — несуществующую, — фанатку Феликса, покуда Хван ходит на пары (покуда Ли учится в университете). — Ничего не говори. — просит Хенджин, однако тут же возвращается к рассматриванию Феликса. Тот, игнорируя косые и влюбленные взгляды, поправляет накрашенные черной тушью ресницы и с удовольствием откусывает от круассана. — Хотя, говори. Все правда. Джисон смеется и оборачивается на Феликса. Осматривает его бегло — долго нельзя, Хван заревнует! — и поворачивается обратно. — Я раньше стану продюсером Шакиры, чем ты подойдешь к своей темной лошадке. — Ты не понимаешь! — Я не не понимаю — ты достал ныть. — грозно резюмирует Джисон, хмурясь. — Серьезно, Хенджин. Полтора года! Полтора года ты не можешь к нему подойти! Хочешь войти в его семью в виде могильной плиты? Будешь ближе к теме готов? — Они не готы. — закатывает глаза Хван и вздыхает. Кофе не имеет такой прелести, если Ли все еще не смотрит на Хенджина в ответ. На безмятежном лице Феликса застывает безразличие и презрение. И Хвану становится почти больного от нездорового желания такого взгляда прямо в его, хенджиновы, глаза. Так проходит каждый день юноши ровненько с первого курса. Стоило ему увидеть тогда, в дверях аудитории, блеклый, оттененный одеждой, лик Ли — Хван ощутил, как кости встали ему поперек горла, а ребра продрали жестокими цветами грудину насквозь. И с тех пор спокойный сон ушел, блеснув волосами вороного крыла Феликса во влюбленном сознании. Тогда же у Джисонапоявились новые функция и реакции — 1) послушать тираду о красоте и величественности Ли; 2) закатить глаза так, чтобы увидеть согнувшиеся в конвульсии извилины собственного мозга. Хенджин с тех пор придерживает жалобы на потом — несмотря ни на что, Хан его сопливо-ванильный бред выслушивает и почти не делает вид, что его тошнит. — Я считаю, что я заслужил награду! — внезапно провозглашает Джисон ровно в ту секунду, когда они хотят войти в аудиторию. — А? — Нытье твое послушал и не превратился в прах, рассеянный по ветру. — хмыкает Хан и протягивает не могущему понять мотив диалога Хенджину карточку. — Купи мне самый сладкий кофе в автомате, пожалуйста. И, так и быть, себе тоже можешь. — Джисон подмигивает и скрывается в дверях, резко повышая децибелы голоса в чью-то сторону. Хенджин вздыхает. Друг пользуется его неслыханной добротой, не меньше! Но, учитывая все обстоятельства, Хван готов к тому, что приходится пресмыкаться. Юноша рассеянно бредет в сторону автомата и почесывает карточкой висок. День выходит странноватыми несуразным, а вместо любимого рафа хочется горячий шоколад. А по меркам Джинни это особенный уровень расстройства! От выбора между ванильным и клубничным сиропом Хвана отрывает невесть откуда взявшийся стон. Разобрать — от наслаждения ли он, то ли от боли, — практически нереально. Хенджин сглатывает и медленно оборачивается в сторону кладовки. Ему очень нравятся ужастики, но, зная специфику характера и его кокетливую глупость, возникающую, точно ячмень — тогда, когда не надо, — становится немного не по себе. А вдруг там маньяк, а Хенджин слишком задумчив, чтобы продумывать план побега? К тому же, бешенные гонки от идиота в маске не вписываются в лирическое настроение главного героя! Тем не менее, Хван отчаянно направляется навстречу ничем не примечательной двери в облупившейся краске. За ней снова разносятся скрежетания и звук чего-то падающего. Хенджину все еще страшно, но к боязливости примешивается любопытство сумасшедшего. Теперь ему хочется, чтобы убежать от убийцы можно было только без руки! Отмахнувшись от странных мыслей, посещавших его одуревшую от обесцвечивания и любви голову, Хенджинрезко, точно ему совсем не страшно, дергает дверь на себя. Та с оглушительным, отчаянным воплем открывается, являя коридору и Хвану вид до сумасшедшего привлекательный. Однако, сколь томным и приятным он ни является, настолько же он поражает своей неожиданностью и немного жестокостью. Темные глаза, практически черные, упираются в непонятной эмоции прямо в переносицу Хвана. Юноша слепнет, когда замечает чужой оголенный торс — бледный, с четким прессом и восхитительным рельефом косых мышц. Веснушки проклинают грудь Ли, плечи, собираются в замысловатые руны вокруг пупка. Богоподобный лик Феликса не сменяет эмоции ни на тональность, но в зрачках тлеют угольки. Хенджин почти сходит с ума — рот его личного херема неугодно залеплен скотчем. Феликс все также смотрит в упор, но его взгляд — приказывает. Хенджин, не смея не повиноваться, дергает серый кончик скотча сильно и резко, чтобы из глубины груди мог раздаться тихий, низкий, вибрирующий стон. — Ауч. — шепчет Феликс одними губами. На его бледной коже пугливо проявляется розовый след — тут же исчезает, не смея портить. — Надо было чуть сильнее. Недостаточно ощутимо. Хенджин застывает статуей — жалеет только, что не в коленопреклонной позе. Феликс говорит с ним, смотрит на него, почти доволен. Хван готов умереть через час, если все оставшееся время проведет здесь, напротив Ли. — Прости. Приклеить обратно? — выпаливает Хенджин и тут же хочет провалиться сквозь землю. Феликс, однако, молчит. Усмехается, встает со стула — юноша видит невесть как разорванные путы у ножек, — заставляя Хвана отступить назад и громко сглотнуть. — Не нужно. — Ли приближается, заглядывая в широко распахнутые глаза юноши. — Но ты можешь искупить вину. — Как? — из горла не вырывается не звука, но Феликс все понимает. — Данная экзекуция устроена мне в отместку за комплимент. — усмехнувшись, шепчет Феликс, приближаясь к чужой сильной шее. Он вдыхает острые мурашки, пробежавшие от подбородка до кадыка и ключиц, и почти невесомо касается смуглой кожи нежными, жуткими губами. — Я тоже хочу сделать приятное. Поможешь мне, м? Голова Хвана включается медленно. Вспоминается вражда с неким хамом — вражда слово громкое, скорее неугодное тявканье обделенного в сторону апостола. Грудь распирает от гнева, стоит представить, как неосторожно и грубо наверняка обращались с Феликсом. Изувер. — Все, что пожелаешь. — Хенджин чувствует, как его живот позорно скручивает, а голос дрожит соразмерно тому, как чужое дыхание скользит вниз, щекоча выступившие от напряжения жилы. — Все, что пожелаю? — тянет Феликс и улыбается, как самый настоящий бес — точно услышав мысли Хенджина, острые, белые клычки появляются за широкой улыбкой. — Ты так смотришь на меня всегда…пронизывающе, а твои презенты. Точно приманиваешь — ты банши. Хван сглатывает, не отрываясь от темного взгляда ни на секунду. — Развяжи меня. — шепчет Феликс в самые губы и быстро отстраняется, точно ошпарившийся черт о крест. Хван не смеет отказать. На нежных запястьях краснеют следы, и их яркость, кажется, безусловно нравится Ли. — Приходи ко мне сегодня домой, Хенджин. Яд требует больших усилий и от котла. — Феликс улыбается, гипнотизирует его загадочными речами, точно отравленным зельем и касается пальчиками скрытой розовой рубашкой груди. — Манит… — шепчет он, надавливай на впадину между грудями. — Интригует. Раздену тебя. До вечера. Хенджин моргает — Ли исчезает. Юноша едва слышит топот каблуков своего дьявола — сердце стучало так громко, будто оно не одно, а десять! В каждой конечности отстукивает, колет, тарахтит, точно Хенджин давно не использованная, старая, только что заведенная машина. Феликсу не нужна педаль, чтобы нажать на газ. *** В назначенное время Хван приходит к Феликсу. Огромный дом, больше похожий на выросший от пирожка роста склеп, нависает над несчастной тушкой юноши в розовом худи. Пики высокого забора тянутся своими зубьями к Хенджину, холодят спину, нагоняют страх. Окна без света, мрачные очертания фасада и что-то, похожее на крест у забора, веют ужасом, скрипят криками страдающих в котлах. Однако вместе с тем крошечная фигура у монументальных дверей ощущает небывалое нервное возбуждение — азарт ожидания. И по ту сторону не заставляют ждать. Дверь распахивается с тихим, коротким скрипом, сгоняя ворона с крыльца. В проходе вырастает, точно тень, худосочная девочка, низенькая, но словно бы вытянутая катком, с длинными черными волосами и криво обстриженной челкой. На ее бледном лице отпечатывается сильное недовольство, вызванное не приходом незнакомца, но явно усиленное им. — Кто такой? — грубо фырчит она, как вдруг, ее взгляд леденеет, а в руке, в неровном свете лампочки на крыльце, мелькает нож. — Ужин. — на коварном юном лице расползается улыбка, которой Хван трактовки дать не может и становиться не по себе чуть больше. Хенджин успевает только рот открыть, чтобы попросить не отрезать руку — уж лучше ногу, иначе как ему делать подарки Феликсу? — как в воздухе легко и коротко свистит. Меньше всего Хван ожидает увидеть стрелу, торчащую из дверного деревянного косяка в миллиметре от макушки девчушки. Однако ж, последняя удивленной совсем не выглядит. Ее глаза медленно закатываются к потолоку и… — Орк! — безапелляционно заявляет она, точно ставит диагноз. — Мазила несчастный. — Не делай мне комплиментов. К тому же это семейное. — Хенджин тяжело сглатывает ком — голос знакомый, такой же томный, только чуть-чуть озорной. — Ровная челка. Девочка выходит из себя окончательно. — Обезглавлю ночью. — Будь добра отрезать мою голову ровнее, чем свою челку. — фигура Феликса наконец появляется в проеме, а Хенджин теряет дар речи. Греховно красивый, в атласном халате и штанах с влажными темными волосами и капельками воды, подсвечивавших и без того блестящую от бледности кожу. Хван чувствует, как возносится. — Здравствуй, дорогой. Что стоишь? Юноша пересекает порог точно болванчик. — Отвратительно розовый. — фыркает девочка, прежде, чем скрыться в темноте поворота. — Спасибо. — брякает Хван, не успевая толком подумать. Он возвращается свой взгляд — приклеивает, — к телу Феликса, поедая его с головы до пят. — Ты прекрасен. — Правда? — лукаво улыбается Ли, позволяя взять себя за руку. — Что же так тянул, м? Любишь долгие пытки? Хенджин не отвечает. Жадно хватается за предложенную руку и целует каждый пальчик. Сошедший с ума — абсолютно невменяемый, опьяненный и отравленный чужим голосом, видом. Похороненный Феликсом. Ли смеется на его молчание. Наслаждается каждым прикосновением, томно смотрит и дышит, когда Хенджинприжимается к чужой ладони и смотрит, точно щенок. Просит — нет, умоляет. Феликс — милостивый демон. Наклоняется, как тогда, в каморке в университете, и шепчет, касаясь мягкими губами чувствительного уха: — Я люблю. Помучаешь меня? *** — Так ты… — Хочу немного повеселиться, верно. — кивает Феликс, сохраняя на губах улыбку черта. — Это не выходит за рамки правил института, — вообще-то, выходит, думается Хенджину, но он готов к любому наказанию ради поцелованного солнцем проклятья. Лишь бы он смотрел на него и дальше через отражение зеркала, суша влажные волосы в одних только атласных штанах. — но мальчик, верно, расстроится. Хенджину наплевать, расплачется ли сопляк, посмевший тронуть Феликса или нет. Он завороженно слушает Ли, наблюдая за его точеным профилем и открывающимися для разговора губами. — Ты меня слушаешь? — Феликс поворачивается и, когда два темных омута пробираются прямо в чужой разум, Хван переводит шальной взгляд на Ли. — Отвлекаешься, значит. — Ли усмехается и откладывает фен. Он немного наклоняет голову и отодвигается ближе к зеркалу. Хенджин приклеивается к напрягшемуся торсу и россыпи родинок, игнорируя пролетевшую в миллиметре от плеча Феликса гильотину. Она ровно приземляется у ножки стула, впиваясь в паркет. — Могла бы и не уродовать мне пол. — монотонно отзывается Феликс, медленно поднимая голову вверх. Из мансардного окна торчала лохматая темная макушка сестры Ли. — Оливия, нам стоит вместе посетить стрелка? Твоя точность… что ж, наша бабуля превзошла бы тебя. — Гори в аду. — Спасибо, детка. Не забудь игрушку забрать. — он звонко щелкает по гильотине, более не уделяя времени болтающемуся заточенному лезвию в миллиметрах от кожи. Напротив, все внимание Феликса уходит к Хенджину. Ли поворачивается, впивается взглядом, точно вампир в сонную артерию и встает. Обходит замершего Хенджина, почти неслышно, как приведение, и встает сзади, осторожно прихватив загривок. — Так, что, помнишь, о чем я говорил? Хван сглатывает и отрицательно качает головой. Феликс все равно узнает. — Отлично. — мурлычет он в самый затылок, обдавая чувствительную кожу теплым дыханием. — Честность приятна. Я говорил, — Феликс оставляет скромный поцелуй на ушной раковине, пока его руки, точно путы, овиваются вокруг туловища Хенджина. Тот смотрит на это через зеркало, чувствует, как смуглая кожа на скулах алеет. — что нам нужно будет подождать до конца третьей пары. Мы не будем мстить по-настоящему, — Феликс усмехается и ныряет рукой под кофту, ласково оглаживает торс. Вроде и едва ощутимо — но хенджиновы легкие горят. — Чуть-чуть порадуемся. Я просто хочу доставить неприятностей. — зубы ощутимее впиваются в ушную раковину. Хенджин смотрит в отражение и не видит своего лица — только острый бледный кадык, веснушки, влажные волосы. Ладони под одеждой — Ли, мельком глянув в зеркало, усмехается, сжимает ладонями грудь. — Ты в зал ходишь? — Да. — на выдохе отвечает Хенджин, стараясь не шевелиться, чтобы не согнать прикосновение. — Тебе нравится? — Отвратительно. — хмыкает Феликс, а юноша чувствует себя на седьмом небе. В случае с Ли — круге. Его руки продолжают исследовать хваново тело, сжимают соски, царапают косые мышцы. Феликс целует пульсирующую венку на шее и улыбается. — Мой ворон доведет его до нервного тика. Он гораздо умнее этого…хм, человеческого создания. Тебе же нужно всего лишь мне немного подыграть, чтобы его день стал еще ужаснее. — А ты… — Хван выдыхает, цепляется за крепкую руку Феликса. Тот хмыкает ему на ухо и потирает живот двумя пальцами прямо там, где должна быть дорожка волос. — Собираешься убить его? Ли весело фыркает и, в противовес, нежно сжимает чужую вздыбленную ширинку. — Ну, разумеется. Мы же весь день на пятом этаже. — А меня тут услышат? — задыхаясь собственными стонами, спрашивает Хван, практически не нуждаясь в ответе. Феликс мнет его торс слишком сильно, в отличие от едва ублажаемого члена. Хенджин готов лечь посреди пентаграммы и разорвать одежду чужим кинжалом — лишь бы Ли продолжил быть его личным палачом. — Нет. Можешь кричать. — Убьешь меня? — улыбается Хван. — Ни в коем случае. — Ли оставляет мокрый поцелуй на алой скуле вместе с тем сжимая ширинку с возбужденным членом в маленькой, но крепкой ладони. Хенджин, не стесняясь, стонет, цепляется за стол и сдвигает колени, по сути лишь задерживая руку Ли в предыдущем положении. — Ни за что не дам какой-то железяке тебя мучить. Этим заниматься могу только я. И не соврал ведь, черт. Хенджин вспоминает тот вечер, словно не прошло уже двенадцать часов — он еще там, растекается по несчастной табуретке, пока раскаленные угли, лава, адское подземелье чужих глаз прожигает в отражении дыру. — А кто-нибудь желает мне объяснить, что происходит? — по какой-то причине шепотом уточняет Джисон, недоверчиво стреляя глазами в сторону Феликса. Феликса, который впервые за все время обучение в университете ест не один, а за столом с другими студентами. Хенджин чувствует себя всесильным, ощущая тепло чужого бедра и мурашки от прохладной улыбки. — Смотря что ты стремишься узнать. — не отвлекаясь от блюда, отвечает Феликс. — Предположу, что мое присутствие смущает тебя? — А ты поразительно проницателен. Но выражусь точнее — присутствие вас обоих. — фыркает Джисон, пародируя манеру речи Ли. Феликса это заинтересовывает. Он цепко осматривает Джисона, а затем переводит взгляд на Хенджина. Облизывается, ухмыляется. — Мне нравятся твои друзья. — говорит Хенджину, а затем обращается к Джисону. — Ты что, ворон никогда не видел? Птица на его плече издает согласное «кар»! — Я тут один сижу, так-то — это раз. Два — в университет никто с птицами не ходит. Ли какое-то время молчит, готовится ответить невпопад. — Он познакомил меня с Кками. У вас определенно есть общие черты. Джисон так удивляется, что не может вымолвить и слова. Хлопает глазами, переводит палочками в рисе с Хенджинана Феликса и обратно. — Он меня только что псом назвал? — Тебе показалось. — улыбается Феликс и подмигивает. — К тому же, оскорбления — это здорово. — Ли поворачивается к Хенджину и, выждав минуту, томно произносит. — Ты ужасен, дорогой. Хван звонко смеется и краснеет. Феликс определенно делает это нарочно, чтобы у Хана глаз задергался. Но до того филигранен актер — Хенджин верит каждому вздоху. — Вы ненормальные. — вздыхает Джисон, на уровне интуиции поняв, что серьезностью и понятностью разговор и не пахнет. — Но стоите друг друга. Джинни уже готов хвостиком вилять, да? — Закрой варежку. — отправляет воздушный поцелуй Хван. Ворон согласно каркает, привлекая внимание парочки студентов вокруг. Косые взгляды щекочут Хенджину где-то под ребрами — точно он перенимает это у Ли. — Нет, серьезно. Что вы собрались натворить? — Ничего особого. — пожимает плечами Феликс и осторожно целует птицу в пернатую голову. — Я хочу скинуть Чонсока с третьего этажа. Подумал, что пятый — слишком большая честь для него. Джисон, отфильтровав последнюю фразу, как-то резко бледнеет и сжимает палочки. Те стискиваются, и несчастная лапша улетает в другой конец стола. Хенджин же балдеет не по-детски. Он снова чувствует, как скулы теплеют, розовеют, а внизу живота покалывает от пузырящейся, точно шампанское, влюбленности. — Тебе серьезно доставляет от того что он хочет чела прирезать. — не спрашивает — утверждает Джисон и разве что не картинно роняет челюсть. Хвана проскользнувшая негативная окраска не волнует ни на долю секунды. Феликс разворачивается и вскидывает бровь. «Правда?» — Готов броситься тебе в ноги и притвориться паласом. Ли смеется едва уловимо. Хенджин старается глубокой гравировкой втеснить в свою память его красивое, счастливое лицо, россыпи веснушек, морщинкиотвратительного счастья у глаз. — Не прирезать, как ты выразился, а отправить в свободный полет. Человек — вольная птица. — парирует Феликс, продолжая смотреть Хенджину в глаза. — К тому же, он запер меня связанным и раздетым в каморке для швабр. Сам пригласил в салочки поиграть. — Я даже не знаю, что сказать. — вздыхает Джисон и смотрит на мерно моргающую птицу. — Кар! — соглашается она. Когда завтрак заканчивается, Феликс встает, чтобы отнести грязную посуду к мойке. Хенджин нервно отслеживает его путь, и, как только Ли скрывается с поля зрения, складывает руки в молитвенном жесте. — Умоляю, стою на коленях, пожалуйста, позволь мне сесть с ним на паре. — на одном дыхании выпаливает Хенджин. — Садись, а то у тебя точно истерика случится. — фыркает Хан, тем не менее, улыбаясь. Хван знает, что на самом деле друг за него рад, хоть и не понимает помешанности Хенджина. Сам юноша тоже не понимает. Что он точно знает — если Феликс прикажет ему перестать дышать, он перестанет. Если Ли захочет звезду — достанет. На тот свет провалится и вернется. Пусть и кривая-косая, странная, пугающая, но Феликс — его самая большая любовь. И Хенджин, влюблявшийся до того, знает, о чем говорит. Когда Хван появляется в поле зрения Ли, тот делает вид, что не обращает внимания, но юноша все равно записывает на свой счет отсутствующую на стуле сумку, которая обыкновенно всегда лежит. — Начнем с проклятия. — оповещает Феликс, осторожно поглаживая птицу пальцем по голове. Ворон безмятежен и послушен — почти ластится к хладным рукам владельца. — Проклятия? — И никогда твой язык не отклеится от неба. — загробным голосом вещает Феликс, глядя прямо на Чонсока. Тот поворачивается, даже не пытаясь переменить черствое и надменное выражение лица. Осматривает Ли с ног головы все с тем же выразимым презрением — за что ему Хванхочет от всей души начистить морду и залить кислоту в глотку, — и отворачивается. Ли усмехается и поворачивается к Хенджину, глядя прямо в глаза. — Все ведь боятся, что их голос однажды перестанет быть слышен. — внезапно взгляд Феликса перемещается вниз. Он смотрит на губы — Хенджин задерживает дыхание и молится, чтобы это не было его дурной фантазией, — затем на небольшой вырез розовой блузки. — Милый тинт. Розовый тебе к лицу. — Мой любимый цвет. — без раздумий выпаливает Хван и снова ругается на себя за глупость, видимо врожденную. Говорить очевидное привлекательным не является. — А я думал я твой любимый. — хмыкает Ли и, прежде чем покрасневший до кончиков ушей Хенджин успевает что-то сказать, звенит звонок. Хван чувствует себя пристыженным подростком. Хотя он не сильно-то и скрывался в своих чувствах, да и Ли не идиот. — Хенджин, с вами все в порядке? — обеспокоенно уточняет профессор. Половина аудитории поворачивается на него. Неловко. Но Хван судорожно кивает, размышляя, что бы ответить на выпад Феликса. У того, судя по всему, настроение прекрасное — улыбка не покидает скупое на радость лицо. — Я тебе отомщу за это. — притворно ругается Хенджиншепотом, старательно делая вид, что слушает преподавателя. — Ты? Мне? — фыркает Ли, и Хван кивает, признавая поражение. Разумеется, против Феликса он ничего не сделает. Чудовищно, но так приятно беспомощен. Поначалу, практика протекает без происшествий. Хенджин, готовившийся к представлению, не может угомониться, ерзает на месте. Его не напрягает бездействие Феликса, но разрывает любопытством — что же последний хочет сотворить? Приятное волнение, возбуждение пронизывают тело тысячей иголочек, и он почти игнорирует насмешливый взгляд Ли, кинутый всего на секунду. Но, наконец, желанная минута наступает. Хенджин готов расцеловать темную голову Феликса за такие шутки. — Чонсок, может вам встречалось это понятие? Объясните? — Да, ко- — Кар! На секунду в аудитории воцаряется гнетущая тишина. От нетипичного для университета звука даже задние парты отрываются от телефонов. Хенджин поражено смотрит на профиль невозмутимого Феликса и влюбляется еще больше. Жалко, только не может на обернувшегося Чонсока злобно зыркнуть и фак показать — преподаватель тоже рассматривает их. Наконец, недовольно фыркнув, молодой человек отворачивается. — Так вот… — Кар! Хенджин слышит глубокий вдох и тихие проклятья под нос. От чужого недовольства приятно щекочет под ребрами. — Я пытаюсь сказать… — Кар! — Ты!.. — срывается он, оборачиваясь к Ли. Хван почти смеются от того, как сильно искажается гадское лицо в гневе. — Кар! Феликс издает смешок, эхом прокатившийся по аудитории. Хенджин с физическим удовольствием отмечает, как раздуваются ноздри Чонсока. Последняя стадия бешенства — и первая их общего удовольствия. — Феликс! — преподаватель обходит свой стол и обеспокоенно смотрит на Чонсока. Все наслышаны о его взрывном характере. — Что происходит? Почему ваша птица мешает вести занятие? Что она тут вообще делает? — так, словно бы не заметил ее еще в начале пары. Глупые люди не любят связываться с Феликсом. — Она мешает? — В университет нельзя с животными — эти противоречит уставу. Кроме того, ваша птица перебивает студентов. Как же мне вести пару? — Она не перебивает никого, кроме одного студента. Возможно, проблема не в моей птице? — Уебок. — тихо шепчет Чонсок, но достаточно громко для Хвана и Ли чтобы услышать. Усмешка на секунду мелькает на лице Феликса, но более ни один мускул не дерагется на его прекрасном лице. Хенджин же готов устроить драку, или распять посмевшего бросить грязные слова в сторону юноши урода. — Прошу, преподаватель, давайте продолжим занятие. — мягко просит Ли, вежливо кланяясь. — Не хочется отнимать время с пары. Мужчина кидает осторожный взгляд в их сторону и вздыхает, спрашивая другого студента. Так и проходит пара. Профессор делает еще две попытки спросить Чонсока, но вороне его голос категорически не нравится. Это вызывает смех уже не только у студентов, а, учитывая сомнительную репутацию молодого человека, никто не возмущается происходящему. Как только звенит звонок, Хван чует неладное. Он нервно смотрит в сторону Феликса и немного пугается его ответного, прямого взора. Что-то в его умных, спокойных глаза мгновенно опускает все беспокойства. — Не бойся, дорогой. — шепчет на ухо, снова касаясь губами хрящика. Стали ли они еще мягче с последней встречи? — Тебе будет весело. — Все, что попросишь. — шепчет Хенджин, прекращая перебирать браслет из розового кварца. От стресса помогает и соответствует его внутренней энергии. Феликс улыбается. Открывает рот, чтобы сказать еще что-то, но не успевает. На их парту с грохотом приземляется рука Чонсока. Птица пугается, трепещет крыльями и снова каркает. Феликс утомленно вздыхает и поворачивается к беспардонному молодому человеку. — Ты и твоя мерзкая пт… — Кар! — Попробуй жестами. — улыбается Ли, откидываясь на спинку стула. — Ты не нравишься моему мальчику. — он кидает насмешливый взгляд в сторону Хенджина и, пока Чонсок бесится, доставая телефон, говорит одними губами: «и вороне». — Я убью твою… — Кар! — Посмей. Смотреть как мучаются животные мне не нравится, а вот люди… — до того мягкая улыбка Феликса зубрится, точно исходится зигзагами. Хенджин понимает — это его будут защищать, как принцессу, а не наоборот. — В этом определенно что-то есть. Чонсок фыркает. Чиркает что-то на листке (по мнению Хенджина выглядя как последний идиот) и всовывает Ли. Затем кидает неприязненный взгляд на ворону и быстро плюется: — Покеда, лузеры. — Кар! Хенджину очень хочется сказать ему что-то вслед. Гадкое, мерзкое, чтобы юноша ходил с физическим ощущением грязи. Но рука Ли, так удачно оказавшаяся на щеке Хвана, легко останавливает его даже от мыслительного процесса — что уж говорить про план отмщения. — Не отступай от плана. Хочешь сотворить зло — сделай это как умный антагонист, а не картонный идиот с единственной целью — продемонстрировать не менее глупые стороны главного героя. — Феликс подмигивает, поправляет белый ворот торчащей из-под розового кардигана рубашки. — Хорошо. — кивает со смешком Хенджин — аллегории Феликса забавны. Он переводит взгляд на бумажку и кривится даже от почерка ирода: «На следующей перемене на чердаке. Есть что обсудить, козлина.» Ли улыбается, мнет бумажку и прицельно выкидывает в мусорку. — Что ж, пошли в магазин? Пока они шастают то туда, то сюда, Хенджин едва отрывает свой взгляд от Феликса, чтобы не растянуться на асфальте. Он думает, что пока сидел на первой паре, был слишком шокирован непосредственной близостью Ли, чтобы поразиться его сегодняшнему облику. Но, пожалуй, сильно рассматривать тоже не стоит — под пиджаком — слава всем потусторонним силам, — жилетка на голое тело, а прядки у лица, не собранные в пучок, кудрявятся. И, судя по довольному лицу Феликса, он точно знает, что делает. — Смотри под ноги. — усмехается Ли, но предупреждает поздно. Хван, засмотревшись, спотыкается о корень дерева и летит в кучу листьев. Он чувствует, как неприятно упираются они в живот, влагу на лице и грязь на пальцах, но все равно поворачивается к Ли. Все это можно потерпеть, если Феликс улыбается. — А тебе к лицу осень. — Ли присаживается на корточки и стирает с лица темный развод. — Но не грязь. — Твои пальцы мне тоже к лицу. — А ты осмелел. — хмыкает Ли. — Хорошо, что напиток у меня. Они доходят до студенческой корпуса и поднимаются к кабинету. Феликс останавливается на лестничной площадке и всматривается в Хвана нечитаемым взглядом. — Снова сядешь со мной? — А ты…против? — сглатывает. Боится услышать «да». Феликс ничего не отвечает. Подходит на шаг ближе, снимает с головы листик — ярко рыжий, еще не иссушенный, — и скидывает на лестницу. — Если оставишь меня, заставлю ворону летать за тобой и клевать в голову каждый раз, как тебе захочется заговорить. — и, кажется, он отнюдь не про места в аудитории. Хенджин моргает и разражается смехом, позволяя себе осторожно тронуть холодную руку Феликса. Ему разрешают не только сидеть вместе. *** К сожалению, даже непосредственное присутствие Феликса не разбавляет наискучнейшую пару. Хенджинунравится занимать себя, разглядывая Ли, но так как они в учебном заведении, Хван вынужден держать себя в руках, что априори трудно рядом с ним. В начале перерыва отвратительное существо, имеющее наглость сидеть спереди и портить вид на учебную доску, шипит, проходя мимо: — Пидоры. Хенджин хочет оскалиться — чуть ли не зарычать, — но Феликс говорит первее. Хван готов поклясться — ничего более устрашающего, чем безразличный, холодный и грубый тон у Ли, не существует. Он направлен на Чонсока- Хенджин молится, чтобы никогда на него. — Насколько сильно нужно хотеть стать мужеложцем и не мочь, чтобы вести себя, как ты? Чонсок хмурится до глубоких складок, но держит себя в руках. Псевдо порядочный гражданин ведет себя прилично при преподавателе. — Ты уверен, что он тебя понял? — ядовито фыркает Хенджин. Джисон, слышащий драму и сидящий отныне позади них, согласно кивает. — Слишком красиво сказано. И заумно. — Главное, что меня понял ты. — Если ты так продолжишь, мы все останемся без Хенджина. — бурчит Хан, не отлипая от телефона. Ему пары даются особенно сложно. — Или я — без ушей. Или… — Мы все поняли, что ты хорош в аллегориях. — недовольствует Хенджин. — И я умею держать себя в руках! Смеется даже Феликс. Когда пара заканчивается, Хван чувствует малую толику напряжения, пробежавшую по позвоночнику, меж лопаток. Она гадко кусает его в самый загривок и только тогда Хенджин понимает, что эта самая тревога — серьезный взгляд Джисона позади. Кажется, он слишком серьезно воспринимает фразу «скинуть с третьего этажа». Ну, они это и собираются сделать, конечно, но никто не пострадает. А если и пострадает — Хенджину ни капельки не жаль. — Ты готов? — шепот Феликса шевелит волосы на загривке и разгоняет сердце до скорости звука. Хенджин не может не вздрогнуть, когда Ли наклоняется к нему ближе. — Конечно. — Хван с удовольствием усмехается, глядя в серьезное, злющее лицо Чонсока. Для того, чтобы повеселиться им пришлось разделиться. Чердаком в их университете называется заброшенная комната искусств с красивым, круглым окном. Занятия еще давно перенесли в другую аудиторию, а эту оставили стоять самой по себе. Вроде из-за того, что крыша сильно подтекает, может из-за плесени, развивающей от сырости, а может и по другой, совершенно невероятной причине — Хенджин не знает. Но, что важно отметить — аудитория двухуровневая. С помощью хлипкой лесенки можно подняться на некое подобие балкончика в театрах, откуда как на ладони открывается вид на весь «чердак». Задача Хенджина — попасть туда раньше Феликса и Чонсока и не отсвечивать до нужного момента. Хван не помнит, когда последний раз бегал так быстро. Он вообще бегать не любит. Но Феликс просит — а значит единственное, что не любит Хван — говорить слово «нет». Приходится обогнать даже Чонсока. Хван чувствует его подозрительный взгляд в спину, от чего сворачивает в противоположную от чердака сторону. Придется сделать круг и ускориться еще сильнее, чтобы прийти первым, но Хенджину не жалко своих легких. Он взлетает по скрипящей, сыплющей краской при каждом прикосновении, лестнице вверх и тут же пригибается. Старается нормализовать сбившееся дыхание, чтобы ни дай Бог никто не услышал. В аудитории пыльно, душно от того, как сильно разогревает сентябрьское солнце. Хенджину отчаянно хочется чихнуть, расчесать нос, но он не смеет пошевелиться — кто-то входит в аудиторию. Шаги Феликса — едва слышны, поэтому это точно Чонсок. Проходят две мучительные минуты, прежде чем Хенджин, точно на уровне ментального ощущения понимает, что Ли тоже приходит. — Я тебя заждался. — гадко фыркает молодой человек, и Хенджину уже хочется горячиться, злиться — побить его, в конце концов. Превратиться в злобную гаргулью и сделать гирлянду из его кишок. — Чисто физически не можешь быть тут больше трех минут. Или для тебя одна — уже марафон? Хван улыбается. Ли прекрасен. — Шутки шутишь, да? — Хван осторожно высовывается над перилами балкончика и всматривается в фигуры снизу. Благо — большие коробки, прислоненные к витееватым железякам, перекрывают вид на ярко-розового Хенджина. — Ты ведь понимаешь, зачем мы пришли сюда? Феликс усмехается, делает два шага вперед. Хванпонимает все, когда напыщенный Чонсок тоже делает два шага — назад. — Могу лишь догадываться. — Пора отвечать за свой длинный язык. «Тебе» — хочется закричать Хенджину. Он клянется, еще немного и вместо вполне миролюбивой мести, Чонсококажется подвешенным к потолку за язык. Или селезенку — это если Хван разойдется. Феликс снова делает шаг вперед, а молодой человек назад. — Не припомню, чтобы сказал тебе что-то оскорбительное. — Зато твоя поганая птица…! К слову, где она? С удовольствием и ее крылышки поломаю. Хенджин видит, как кривится в отвращении лицо Ли. Вражда между людьми — дело обычное, но вмешивать сюда животных, грозиться вредом им — Чонсок абсолютно омерзительное создание. — Я решил не мучать ее твоим присутствием. — холодно режет Ли, делая еще один шаг вперед. — Впрочем, себя я мучать тоже не хочу. Хенджин понимает — пора. Противно-сладкая, липкая жидкость льется на голову молодого человека идеально, и капли мимо не пролетает. Чонсок противно вопит, матерится и делает еще два шага назад. Феликс с превеликим удовольствием толкает егокончиком палки — руками брезгует, — в большое приоткрытое окно. Придурок орет еще громче пока летит меньше полуминуты. Хенджин слетает со ступенек второго этажа, чуть не падает, но настигает Феликса у окна. Увидев картину внизу — счастливо улыбается. — Ему к лицу. — Что именно? — Ли поворачивается к Хенджину лицом и — точно нарочно! — кидает взгляд на его губы. — Молочный коктейль, сено или перья? Хенджин хихикает и смотрит вниз. Они с Феликсом выбирают, может, и не солидный для старшекурсников, но вполне себе веселый способ надрать задницу придурку. План ужасно банален, практикуем достаточно часто и частично украден из «Один дома»: облить полудурка чем-нибудь липким и спихнуть в сено и перья. Чтобы добавить ощущений — скинуть с третьего этажа в несколько огромных стогов. Хенджинустановится до ужаса интересно, откуда у Феликса стогисена и перья — они в антураж его дома точно не входят. — Пойдешь теперь со мной на свидание? — Хван смело смотрит в глаза своей любви, укладывая руку промеж острых лопаток. — Свидание? — тянет Феликс, хитро щурясь. — Что ж, ты заслужил. И что ты придумал для свидания? Хенджин над их свиданием ломал голову очень долго. Сначала ему хотелось угодить Ли — отвести в мрачный ресторан, провести по темным улицам, напугать какого пьяницу до трясучки и обязательно закончить на кладбище — место, где, как считает половина университета, Феликс проводит большую часть свободного времени. Однако, еще немного подумав, Хенджин приходит к абсолютной идее свидания. И самой идеальной. Ему немного нервно рассказывать об этом Ли, но ему не кажется, что он ошибается. — Как насчет парка аттракционов, сахарной ваты, фотобудки, обязательного колеса обозрения и закончим моей любимой баблтишной с супер сладкими и вкусными напитками? Феликс отворачивается к окну ненадолго, наблюдая за орущим Чонсоком и кучей людей, столпившихся вокруг. — И все отвратительно розовое? — Разумеется. Феликс хмыкает и отходит от окна. — У нас будут проблемы. Ты знал об этом и все равно ввязался? — Да. — Мне нравится идея свидания. Купишь мне розовые цветы? — Куп… — Хенджин договорить не успевает. Феликс впивается в его губы, точно вампир, крепко хватаясь за плечо и задницу. Он не шутил, когда трогал везде и обещал раздеть. Пока они гуляют, Хенджину кажется, что все это — большая кампания по его совращению. Феликс оказывается совершенно не стеснительным и абсолютно бессовестным существом, хотя Хван, признаться, ожидает от него легкого целомудрия. Сам не знает, почему, Литакой же взрослый и половозрелый парень, как и Хенджин, но, почему-то, подобный напор оказывается сюрпризом. Но Хван соврет, если скажет, что неприятным. Феликс заставляет его краснеть, сидя в кабинке в колесе обозрения, без стыда целует в фотобудке, щипает под столом за ляжки, пока они едят непозволительно сладкий десерт и пьют чай. Ощущает себя сейчас Хенджин где-то на кровати, на розовых простынях. В светлой комнате Хвана не так много розового — только постельное белье и маленький коврик, все остальное — светлое, чтобы ощущался простор в небольшом жилище, подаренном родителями на отличное окончание школы. — У тебя мило. Мне нравится. — оторвавшись, шепчет Феликс. Хенджин с ужасом обнаруживает, что Ли сидит на нем верхом. Это, отнюдь, не плохо, но теперь страх облажаться ощущается куда более реальным, чем когда он звал на розово-влюбленное свидание маленькую ведьму. Феликс, заметив, что руки Хенджина целомудренно застывают на коленках, цыкает и заводит их за спину, укладывая на задницу. Испуганный взгляд веселит его. — Ты девственник? — Нет. — быстро выпаливает Хван. — У меня на тебя такая реакция. — Прелесть. — открыто смеется Ли, наклоняясь ближе. — А вдруг у меня нож в кармане? Я вообще псих, ты не замечал? — Раз ты псих и мне нравишься, значит я тоже псих? — Хенджин ведет рукой вверх и прижимает Феликса к себе в куда более интимном жесте. — Мне все равно, кто бы, что ни сказал. — О, вот как. — Ли успехается, приближается к шее, ощутимо кусает. — Мне все нравится. — он абсолютно бесстыже выдыхает и проезжается ягодицами по вставшему члену. — Как ты любишь? — сипло шепчет Хенджин, ненавидя ткань, отделяющую его от желанного человека. — А кто сегодня сверху? — щурится Ли. Хван понимает его намек. — Мне все равно. — Хм. — удовлетворенно отвечает Ли. — Я не люблю, когда со мной обращаются грубо. — А что…если я люблю? — На такие случаи мои предки коллекционировали орудия пыток с восемнадцатого столетия. — Хенджин взвизгивает от смеха. — Ну, не настолько! — Не будем использовать их по назначению. И очень аккуратно. — муркает на ухо Феликс и перекатывается на спину, утягивая Хвана за собой. Тот наблюдает за полетом пиджака до пола и поворачивается к Ли. — Значит, сегодня мне следует тебя…отлюбить? — осторожно спрашивает Хенджин, любуясь. Ловит себя на мысли, что если бы Феликс попросил остановиться сейчас, он подчинился бы беспрекословно, но никогда не сумел бы прекратить смотреть. Самый ужасный, греховный и чудесный на свете. — А в другое время не планируешь? Хенджин целует в мягкую, но ненужную ткань жилетки. Прямо там, где неровно стучит горячее сердце Феликса. Ведь по правде говоря, единственный, у кого тут холодное сердце — это сам Хенджин. — Вопрос не достойный твоего большого ума. Феликс подмигивает и облизывается греховно-пошло. Намеренно дразнит Хвана за его медлительность — юноша чувствует, как ему мстят за каждый месяц молчаливого созерцания. Потому что Феликс трогает, но сам не дается. Хенджин пытается подлезть, поцеловать, коснуться, но упирается в улыбку или сплетенную ладонь. — Это нечестно! — Что нечестно? — Не дразнись, ты все знаешь. — Понятия не имею, о чем ты. — невинно хлопает глазками Ли, распуская пучок. Волосы красиво блестят в полутьме, касаются спины Ли. Хенджин осторожно касается их, наматывает на палец, целует. Когда юноша отстраняется, желетка оказывается расстегнута почти до конца. — Не отбирай мою работу. — Тогда прекрати тянуть время. Или мне стоит, хм, искусственно ускорить процесс? Хенджин нервно и звучно выдыхает, когда рука Феликса вопреки мягкому тону крепко стискивает член. Хван и не знал, как сильно возбудился. — Намек понят. Одежда на личном чертенке Хенджина держится недолго. Юноша сам стискивает ее, не стесняется очернять комнату — на розовом ковре черные штаны и рукав пиджака, на прикроватной лампе с другой стороны едва держится жилетка. Но самое важное — темная макушка Феликса утопает в розовых перинах. Хвану наконец дают дозволение. Он дорывается до чужого тела, точно умалишенный до своей самой желанной фантазии, дозы — целует везде, где видит, жадно хватается за крепкие бедра, сильно кусает где-то в районе косых мышц, за что удостаивается музыкального стона. Феликс после очередного укуса хватается за голову Хенджина и придавливает сильнее к животу. Хванусмехается, целует, вдыхает, закидывает ногу на плечо и чуть приподнимается. — Почему на тебе еще есть штаны? — Мой промах, Ваше Высочество. — тихо признает юноша, тем не менее, оставляя управу на Ли. Пока светлые брюки летят к черным, Хенджин с удовольствием выцеловываетлицо Феликса: скулы, щеки, едва заметные ямочки, веснушки. Особо уделяет время глазам — хитрым, умным, завораживающим. Ли, позволяя поклонение, тянется к боксерам Хенджина. Не стягивает — подлезает, чтобы сжать крепкие ягодицы. — Лучше сними. — А что? Давит? — хихикает Феликс, за что удостаивается укуса в шею. Хенджин недовольно выдыхает на ухо и толкается в Ли. Последнего это веселит и он, не иначе, чем из легкого помутнения рассудка, перестает дразниться и помогает Хвану стянуть нижнее белье. — Милый мальчик с розовой заколкой в волосах. — хихикает Ли, когда опускает взгляд вниз. — Правду говорят — люди полны сюрпризов. — Ты меня смущаешь. — Правда? — Феликс с удовольствием, глядя в глаза, проводит рукой от головки до основания, выбивая из Хенджина громкий, пошлый стон. — Значит, спускать с третьего этажа живого человека тебе было не стыдно, а получать комплименты о своем теле — стыдно? — Именно так. — бормочет Хван, перехватывая слишком шустрые ручки Феликса. Он выцеловывает запястья Ли, дышит в них, шепчет в них, в них же молится. — Его мне не жалко, а за тебя и подставиться можно. — До чего ты прелестный. — громко выдыхает Ли, выстанывая что-то нечленораздельное в потолок. Он явно хочет сказать что-то еще, но останавливается, когда Хенджин тянет белье вниз и оставляет смазанный поцелуй на мокрой головке. Ли вздыхает и подтягивает Хвана за загривок на себя. Целуется, снова жадно, кусаче, сначала верхнюю, потом нижнюю, а потом, точно совсем обезумев от жажды — обе, заталкивая язык в рот после. Хенджин за таким напором не поспевает и чувствует себя атакованным. — Твои губы…на моем члене, вот так. — шипит разозленной сиреной Феликс, переворачивая, меняя местами их. — Ужасно. На языке Ли — потрясающе. Он сам тянется за смазкой и, когда опирается на плечо Хенджина, чтобы быстро растянуть себя, Хван разрешает себе обнаглеть. — А можно я тебя?.. Феликс отрывается от своего занятия и улыбается, показывая клыки. Царапает коротким ноготком соски, наклоняется, дыша куда-то в скулу. Его кокетливый тон скручивает горло Хенджина тугой проволокой. — Два свидания и твоя задница, дорогой. И тогда, — он обхватывает руку Хвана и целует пальцы. — Так и быть, я позволю им руководить процессом. — Я согласен. Феликс смеется. — Это должен я говорить. Когда Ли заканчивает с растяжкой, Хенджин чувствует, как от нетерпения начинает дергаться. Он безгранично счастлив целовать своего прекрасного, чмокать костяшки, гладить икры, но не когда Феликс сидит совсем нагой перед ним, согласный на все. В пятках зудит от нетерпения, а руки, тянутся к чужому члену — так отчаянно хочется доставить удовольствие, ублажить. Ли же, словно нарочно, не торопится. Чуть приподнимается и опускается, постанывая, совсем не стесняясь смотреть бесстыжим взглядом в хенджиновытемные, осоловевшие глаза. Мнет грудь — и свою, и чужую, — и откровенно наслаждается болезненными желаниями их обоих. Хенджин так отчаянно любит самого Сатану. Надеется, что до самой гибели, даже если от его рук. — Больше не буду дразниться. — тихо обещает Феликс, наклоняясь к лицу Хвана. Прядки темных волос щекочут его щеки, касаются ушей. Ли целомудренно целует Хенджина в губы и насаживается до самого основания. В комнате на мгновение становится очень шумно — они оба громка стонут, цепляясь за друг друга. Хван не без удовольствия излишне сильно сжимает светлую, веснушчатую задницу, в качестве маленького акта мести. — Сегодня не буду. — Ты просто отвратительный. — задыхаясь, шепчет Хван, и снова срывается на шумный стон. Феликс, чувствуя безнаказанность, скользит так быстро, как только может. Член ужасно приятно сжимает в горячей узости, то и дело ускользающей из-за размашистых движений. Хенджинособо ставок на себя не делает — столько мечтал, столько фантазировал, о долгом первом разе с его вожделением можно и не мечтать. Феликса быстрое окончание не смущает нисколько. Он продолжает двигаться, почти не поднимаясь, лишь двигаясь туда-обратно. Хван, разморенный после оргазма, жмурится от сверхстимуляции, но не протестует. Феликсу можно все. Ли кончает красиво. Приглашает пальцы на свою шею, сжимает их сам и улыбается, точно сумасшедший. Хенджина эта улыбка доводит до дрожи, до бесконтрольного желания оттяпать от Феликса еще маленький кусочек. Зубами. Ли падает сверху, совсем не стесняясь наготы. Беззастенчиво исследует влажной ладонью поджарое, загорелое тело, сжимая там, где нравится. Хенджин, чувствуя запах того, кого так сильно любит уже полтора года, ощущает неконтролируемый прилив счастья, адреналина, азарта. То, что с Феликсом он не соскучится — понятно даже после такого короткого времени вместе. Из тихого полудрема их вырывает звонок. Хван, с недюжим раздражением, предлагает Феликсу откатиться на соседнюю подушку и тянется к гаджету, чтобы посмотреть. На экране знакомый номер старосты. — Мы влипли? — без капли испуга шепчет Ли, вырисовывая на бедре Хвана витеиватый узор пальчиком. — Даже если и да, до завтра это не наша проблема. — хмыкает Хенджин, откладывая телефон. Он осматривает разнеженного Феликса, почти сияющего на простынях. От ангела его отличает лишь цвет волос и сам Ад, развернувшийся на глубине зрачков. — Убью за тебя. Феликс смеется, утягивая Хвана в поцелуй. Ли позволит Хенджину это сделать — скорее всего, за себя.