Я тебе не друг

Кто-то настойчиво стучал в дверь. Так поздно Кен никого не ждал, да и мало кто знал о его новом месте жительства. Он совсем недавно съехал из массажного салона, сняв крошечную комнатку на задворках города. Это была самая окраина. С порожков можно было разглядеть лес, за которым начинались поля, переходившие в сельскую местность. Душевно и дёшево. А на байке он достаточно быстро мог добраться в любое нужное место. Будь то собрание Тосвы или школа. Кен открыл дверь, даже не предполагая кто же это мог быть. Сказать, что он был удивлён своим поздним гостем — это не сказать ничего. На пороге стоял Хаджиме Коконой. — Привет, — Коко протянул ему бутылку дорогого виски. — Вот, зашёл поздравить с новосельем. — Привет, — ответил Рюгуджи, машинально беря бутылку и пропуская гостя в дом. — Какими судьбами? — так и хотелось добавить «мы же с тобой ни хрена не общаемся, знакомство то так поверхностное», но Кен промолчал. Коко и сам это прекрасно знал. Вопрос в свой адрес гость пропустил мимо ушей. Всё жильё состояло из одной комнаты. Коконой огляделся и произнес: — Весьма неплохо. Главное, что отдельно. Мелкого уже приглашал? Кен усмехнулся — так Майки могли называть только несколько человек. Вот Коконой был как раз одним из них. — Нет ещё. — Ну, успеешь, — он опустился на стул возле стола в углу комнаты. — Откуда вискарик? — Рюгуджи поставил на стол два стакана и банку оливок. В холодильнике под закуску ничего подходящего больше не оказалось. — Магарыч подогнали за пару дельных финансовых советов. Подцепив длинным изящным пальцем ключ-кольцо на банке оливок, Коко кивнул на бутылку: — Наливай, обмоем переезд. У Кена в голове не было ни одного варианта, о чём пойдёт их разговор. Но то, что тема для него у Хаджиме есть, было совершенно очевидно. Рюгуджи разлил алкоголь по стаканам, совсем по чуть-чуть и уже собирался поставить бутылку, но Коконой изящным движением перехватил её. Долив сразу до половины, он протянул стакан Кену и поднял свой: — Будем! И выпил залпом. «Разговор будет серьёзным», — подумал про себя Рюгуджи и тоже осушил свой стакан. Оливки были мерзкими на вкус. По крайней мере Хаджиме всегда так считал. Забросив одну из них в рот, он снова более внимательно оглядел комнату, задержал свой взгляд на кровати и, немного помедлив, спросил: — А когда приведёшь его сюда, что будешь делать? Кен не сразу понял вопрос, второй раз за вечер обескураженный Коконоем. — Ну, наверное, угощу тайяки, которые сделаю сам. Хаджиме фыркнул: — Я не об этом. Я о том, чтобы ты хотел сделать. Кен молча смотрел на невозмутимое красивое и хитрое лицо Коконоя, чувствуя, как удушливая волна смущения накрывает с головой. — Не понимаю, о чем ты. — А я думаю, что прекрасно понимаешь, — взгляд Хаджиме, лишь слегка задержавшийся на Кене, чтобы отметить его реакцию, вновь стал блуждать по комнате. Бесцельно рассматривая всё вокруг. Он съел ещё одну невкусную оливку, крутя в руках пустой стакан. — Налей ещё. Оливки мерзкие. Запить хочется. Рюгуджи снова налил, на этот раз сразу по полстакана. Они снова выпили. Посидели в молчании, чувствуя, как алкоголь, выпитый практически на пустой желудок, расползается по венам. Наконец, набравшись храбрости или достигнув нужной кондиции, Коко спросил: — А может, это мы мерзкие? Кен поднял на него удивленный взгляд, и он добавил: — Вернее я. Насчёт себя решай сам. — Я столько лет отравлял ему жизнь, обвиняя в смерти сестры. Как будто это он был виноват, что я вынес из пожара не того человека, — Коко замолчал ненадолго. — Но ведь это не так. Он посмотрел в лицо Кену и спросил: — Ты так не считаешь? Рюгуджи не знал, что сказать и, промолчав, просто внимательно ждал, что скажет дальше его гость. А может, на самом деле, от него и не ждали ответа. Иногда человеку просто нужно, чтобы его выслушали. — Почему мы выбрали именно этих девушек, их сестёр? Почему, Кен? Скажи мне! Тебе не кажется это странным? Коконой сел прямее, чуть подался вперед над столом: — Потому что если это странно, если это никакое не совпадение, а в совпадения я не верю, то мы мерзкие, как эти оливки…мерзкие лгуны. Мы врём сами себе, а хуже этого ничего и быть не может. Рюгуджи молчал довольно долго, рассматривая «мерзкие» оливки. Ему примерно стала ясна линия разговора. Хаджиме больше ничего не говорил, ожидая его ответа на сказанные слова. — Значит, ты говоришь, что не чувства мерзкие, а самообман? — А разве нет? — Но почему ты решил обсудить это именно со мной? — Мне кажется ты единственный человек, который может понять меня, потому что мы с тобой похожи. — Вот как долго человек может сам себя обманывать? Может, полжизни или до конца? — Хаджиме откинулся на стуле. — Но если это до конца, то я больше так не хочу. Не хочу делать несчастным себя и других из-за собственной лжи. Рюгуджи снова промолчал. — Вот скажи, сколько мы будем прикрываться их сёстрами, скрывая свои истинные чувства? Молчишь? Стоило выпроводить его из дома и не слушать дальше, потому что его слова бередили собственные раны Кена, но у него рука не поднималась. — А ты не молчи! Просто признайся хотя бы самому себе, что хочешь его сделать своим! Вот, что на самом деле ты хочешь сделать, когда приведёшь его сюда? И я хочу того же. Хочу сделать Инуи своим! — Коко поднял пустой стакан вверх и громко стукнул им по столу, — но даже не могу называть его по имени! Рюгуджи плохо знал Коконоя, но тот производил впечатление холодного, отстранённого человека, который очень хорошо себя контролировал. И то, каким он был теперь, совершенно не вязалось с сложившимся образом. Столько эмоций и боли было сейчас в его голосе. — Не молчи, Кен! Налей ещё нам выпить и поговори со мной! Любому другому Кен Рюгуджи за подобные предположения давно бы ёбнул по морде. Это была та неудобная правда, которую тщательно скрывают в самых тёмных уголках души. Но от этого она не перестаёт быть правдой. И то, что Кен не мог признаться в этом даже сам себе совершенно ничего не меняло. Зато за него это сейчас сделал Коконой. Произнесенная вслух, она была уродливой и болезненной, какой-то неугодной им обоим. В комнате повисло неловкое молчание. Раз уж Рюгуджи его не ёбнул сразу, то приходилось вести диалог. И начать было легче с чужих проблем. Того и гляди до его собственных не доберутся. Хозяин дома недовольно хмыкнул своим мыслям и, поёрзав на стуле, произнёс: — Значит, ты наконец-то смог признать, что спас подсознательно нужного человека. Коко кивнул отяжелевшей головой. — Ну, так скажи уже Инуи об этом. Он столько лет чувствует себя виноватым перед тобой и перед погибшей сестрой. — Да, как я смогу сказать нечто подобное! — от вскрика голос его зазвенел в ушах хозяина дома. — Это значит признать, что сестра осталась погибать в пожаре из-за него. Так-то в этом сейчас хотя бы я виноват — не того человека вынес, ошибся. Глаза гостя предательски блестели. И было не ясно от чего, то ли виски наконец-то дошёл, то ли это всё то же чувство вины, что он не смог спасти их обоих. — Кен, он себе этого не простит! Рюгуджи так и не понял, с какого хера он для Коконоя стал Кеном. Но суть проблемы сейчас была не в этом. — А ты, значит, себя прощаешь? Его гость снова покачал головой. — Ты был ещё совсем мелким. Хорошо, что сам в пожаре не остался, а то, что смог ещё и кого-то спасти — просто счастье. Любая жизнь бесценна. Так почему ты винишь себя? Ты должен собой гордиться. А Инуи — быть тебе благодарным. Кен рубил с плеча. Так всегда и бывает с чужими проблемами. Как говорится — «Чужую беду руками разведу, а своя придёт…» Видя, что до Коконоя не доходит, он добавил, как жирную точку в конце под знаком вопроса: — Или ты хотел, чтобы они оба там остались? Коконой молчал очень долго, елозя по столу дном пустого стакана, потом тихо произнёс: — Я бы хотел спасти их обоих. Так просто и страшно. — В жизни далеко не всегда бывает так, как мы хотим. То ли ему стало жаль парня, а может алкоголь дошёл с опозданием, Кен всё же был покрепче Хаджиме, но голос Рюгуджи прозвучал мягче. — Знаешь, Кен, ты уж прости меня за эту педерастическую херню, но я скажу, как есть. Ни хера у меня не дружеские чувства к Инуи. Да и у тебя, наверное, тоже. Пора это уже признать. Кен криво усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку: — У меня к Инуи нет никаких чувств. — Ты понял, что я имел в виду. Рюгуджи в раздражении передернул плечами, мол «опять ты за своё». Может, зря не ёбнул, но опять промолчал. А Хаджиме продолжил мысль: — Как-то мы с Акане были в библиотеке, и она заснула над учебниками. Я рассматривал её спящую так долго, пока не осознал, что хочу поцеловать. Потом ещё долго просто продолжал сидеть рядом, но так и не решился этого сделать. Когда она открыла глаза, то поучительно сказала мне, что целовать нужно только, если любишь. И знаешь, что? — Что? — машинально повторил за ним Кен, размышляя, насколько правда вообще нужна. — Я был уверен, что люблю Акане, но поцеловать её так и не смог, сколько не силился. А задремавшего на подоконнике Инуи — запросто. Ты понимаешь, я поцеловал его не задумываясь! Словно это было так естественно и единственно правильно, как дышать. Моё тело будто само двинулось, одним порывом. Коконоя всё же развезло. Видимо этого он и добивался, наливая им сразу в таких колличествах крепкий алкоголь. Рюгуджи не знал, нужен ли был ему какой-то ответ, но буркнул себе под нос: — Понимаю, — и полез в холодильник, чтобы достать им хотя бы какой-то еды. Там обнаружились только яйца и подсохший хлеб. Он включил электрическую плитку на разогрев и поставил сковородку. Коко хотел ещё налить выпить, но Кен остановил его. — Погоди, сейчас яичницу пожарю. Тебе надо что-то жевнуть, а то так вырубишься и не договоришь, зачем пришёл. И вообще ему было выгодно, наверное, чтобы Хаджиме вырубился. Но ведь он тогда останется с ночёвкой, не выкинешь же пьяную тушку за порог, ещё собаки обглодают. Кен улыбнулся. И ему самому действительно надо было с кем-то обсудить ситуацию с Майки и Эммой. Ещё не потеряв нить их разговора, Рюгуджи напомнил: — Значит, говорить Инуи не собираешься. Но сам же раньше сказал, что не хочешь своей ложью делать несчастными себя и других. Так как? — Да, никак. Сам-то что? — А что я-то? — Кен упрямо не отрывал взгляда от шкварчащих на сковороде яиц. Это был первый раз, когда кто-то поднимал эту тему. Словно он разговаривал сам с собой. — Тоже никак, — подытожил Хаджиме. — А как тут будешь? — он даже не мог вслух назвать вещи своими именами. — Так, как мне советовал. Скажи ему честно, что Эмму никогда не любил. Что встречался с ней, потому что она его сестра и напоминала тебе его. — Разве такое можно сказать вот так просто? — Кен разложил еду по тарелкам и, добавив по куску подсохщего холодного хлеба, придвинул одну Коконою. — А сам-то мне что недавно советовал?! — возмутился Коко. — Сказать Инуи, что на самом деле я с детства любил его, а не его сестру. И в решающий момент это подсознательно привело нас к тому, что я спас из пожара его, а не её? — Это другое, Коконой. Ты бы вернулся за ней тоже, просто тебя обратно уже не пропустили пожарные. Я не представляю, как ты и первый раз смог туда пробраться? Наверняка в первоначальной неразберихе. — У меня был только один шанс. — И ты его использовал. Хаджиме вяло ковырялся вилкой в яичнице: — Но не так, как надо! — Что значит не так, как надо? Тогда погиб бы Инуи! Коконой неожиданно резко ударил кулаком по столу: — Вот именно! Это меня и бесит! Выбор! Почему его должен был делать я! Почему? — Я думаю, что не ты его делал. От нас немногое зависит, на самом деле. Это так решила судьба. — Чья? Судьба Инуи, моя или Акане? — Коко, я не знаю. Я не знаю ответа на этот вопрос. Эммы тоже уже нет в живых, — Рюгуджи произнёс это глухо, как будто пережитое всё ещё стояло в груди болезненным комом и мешало говорить в полный голос. — Тогда, может пора ему сказать? — Невозможно, Коко. Слишком больно нам обоим. — Вот и говори сейчас. По живому. Он либо примет тебя сейчас, либо никогда. Рюгуджи не ответил, задумавшись, и их беседа плавно сошла на нет. Бутылка опустела для них неожиданно быстро. Они сидели, молча, каждый в своих мыслях и не ощущали неловкости от состоявшегося странного разговора. Напротив, Кен чувствовал лёгкость от высказанных вслух Коконоем вещей. По крайней мере, теперь он мог признать их перед самим собой и мог называть про себя вещи своими именами. За это он был благодарен Хаджиме. Время было уже очень поздним. Яичница не помогла. А может Коко развезло вовсе не от выпитого, а от компании, в которой он смог высказаться и быть самим собой. Это тоже расслабляло. Но чтобы его не объели бездомные собаки, пришлось оставить гостя на ночь у себя. — Коко, ты это, оставайся, поздно уже. Пойди приляг, тебе нужно проспаться. Коконой послушно кивнул отяжелевшей головой и, пошатываясь, поднялся. Его занесло в сторону на первом же шаге, но Кен вовремя поддержал его под руку, проводив до кровати. Хаджиме как будто там и был. Его сопение было мерным и тихим. Рюгуджи вздохнул. Он примерно мог себе представить чувства Хаджиме, а, значит, и все его переживания. Эти беспокойные мысли, бессонные ночи. Все бесконечные «не», «если», «за» и «против», которые терзали его. Всё то время, когда ты вынужден притворяться не тем, кто ты есть, изображать чувства, которые не испытываешь на самом деле. Скрывать те, что испытываешь. Так продолжается не час и не день. На какой-то миг сквозь размышления ему послышался вдалеке шум мотора похожий на байк Майки. Он тряхнул головой, пытаясь скинуть алкогольное оцепенение. Показалось, наверное. Кен повернул пьянчужку-гостя на бок на всякий случай и вернулся к столу, собираясь прибраться. Звук мотора всё нарастал и приближался, но хозяин дома проигнорировал его. Майки не знал, что он переехал, и тем более куда. В этом не было абсолютно никакого секрета, просто Рюгуджи ещё не успел ему сказать, а заранее говорить не хотелось. Он, смешно сказать, был суеверным и побоялся сглазить. Кен не успел даже убрать с стола тарелки, как раздался резкий стук в дверь. Значит, звук мотора ему не почудился. Всё же перед алкоголем он крепче Коконоя. Хозяин дома открыл, не спрашивая. За дверью мог быть только один человек. Действительно, на пороге стоял Майки собственной персоной. Рюгуджи был совершенно не готов к его приходу. Не было ни тайяки, ни ингридиентов для них, ни времени для похода в магазин, да и тот уже был закрыт. «Почти в деревне» всегда так. У Кена был только пьяный Коконой, спящий на его узкой кровати. — Что ты здесь делаешь? — слова прозвучали странно даже для него самого. — Что за дурацкий вопрос, Кенчик. Разве мне нельзя к тебе прийти просто так? — он сказал это легко, в своей обычной манере, но что-то скрывалось за этой лёгкостью. Майки прошёл в комнату и с удивлением уставился на спящего Хаджиме. Сказать, что он был удивлён — это не сказать ничего. Коконой был, наверное, последним человеком, которого можно было ожидать здесь встретить. Да ещё и спящим. — Можно, конечно. Просто знай я заранее, подготовился бы к встрече, — Кен так и остался стоять у входа, обескураженный его появлением. — Значит, говоришь, подготовился бы? А сам даже о переезде не сказал. — Не было возможности. Майки недоверчиво дернул своим тощим плечом. Он был в ужасном настроении. Рюгуджи это сразу почувствовал. — Вот как? Ко встрече со мной оказывается надо готовится, и приходить мне нужно по приглашению. А ему, — он кивнул в сторону кровати, остановившись посередине комнаты, — и так можно, — Майки скрыл обиду в собственном голосе, но глаза всё равно его выдавали. Они как будто стали темнее и глубже, смотрели с тяжелой укоризной. — Я думал, что мы с тобой достаточно близки, но, видимо, ошибся, — тон его голоса был просто ледяным. Рюгуджи растерялся от такого наезда и молчал. Он не мог понять, что Майки так зацепило. Опьяневший мозг среагировал только на одно слово — «близки». Кен не считал их близкими в своём понимании. Того, что есть, ему было мало. Всегда мало, с тех самых пор, как они впервые встретились. Его «близки» — это почти забраться под кожу, вдыхать воздух, который он выдыхает. И пофиг, что в нём нет кислорода. Он Кену и не нужен. Ему нужен только этот мелкий пацан с ледяным командным голосом. Так всегда было. Майки достал из кармана телефон и начал набирать сообщение. — Кому пишешь? — осторожно поинтересовался Рюгуджи. — Инуи, естественно. Он мне всю плешь проел с пропавшим Коконоем. И не только мне. Всех на уши поставил. И пока мы, вместе и порознь, перетряхивали весь город, вы, значит, тут спокойненько напивались в тепле. От его острого взгляда не укрылась пустая бутылка и грязная посуда на столе. Быстро отправив сообщение о находке с адресом, Майки убрал телефон, скрывая собственную растерянность. В голове не было ни одного объяснения происходящему. Он чувствовал непонятную ему злость и нашёл для неё единственный выход: — Новоселье отмечали?! — голос его словно переливался язвительностью. — Да, вы прямо друзьяшки! Я и не знал. Майки говорил очень громко и звук его голоса всё нарастал. Коконой завозился на кровати от шума: — И ничего мы не друзьяшки, — донеслось из угла комнаты под противный скрип старой кровати, — Просто товарищи по несчастью. Вот с виски всегда так. Говорить ещё можешь, а ходить уже — нет. Но что до мнения Рюгуджи, то лучше для всех них сейчас было бы наоборот. — Вот как! — Майки застыл в пол-оборота к Кену и, скосив взгляд, уточнил: — И какое же у вас общее несчастье? Позвольте узнать. Он никогда с Кеном так не разговаривал. Таким тоном, такой громкости, но сейчас почему-то ему хотелось кричать. После смерти сестры у него никого не осталось. Из всей родни только дедушка был рядом и Кен. Это был последний рубеж, который Майки просто не мог потерять. Иначе и от него самого ничего не останется. Было такое чувство. Кен схватил его за запястье, пытаясь отвлечь на себя внимание от болтовни пьяного гостя, и оно была ледяным, как голос Майки, пронизанный язвительностью. На улице стояла поздняя осень, а он свою коженку накинул лишь на белую майку. Нужно быть ненормальным, чтобы в такую погоду носиться по городу на байке даже не застегнувшись. Но Майки никогда о себе не заботился. И в последнее время особенно. — Ты замерз, — Кен не задумываясь обхватил его руку двумя своими горячими ладонями, пытаясь согреть. В Майки чувствовалось напряжение, отчётливое желание вырвать руку, но он не сделал этого, силясь понять прежде всего свои собственные чувства. — Так что там с несчастьем, Коко? — бросил он в сторону кровати. Рука поднялась над кроватью словно привлекая к себе ещё большее внимание, ну, чтобы уже на все сто процентов, и, мотая в воздухе расслабленной кистью, Хаджиме объявил торжественным голосом: — Мы тут с Кеном выяснили, что оба пидорасы! У Майки не дрогнул ни один мускул на лице, когда он повернулся к застывшему от ужаса Кену. — Какого хуя вы натворили? — он буквально вцепился потемневшим взглядом в лицо Кена. Ругался матом мелкий тоже очень редко. Надо было ещё постараться его вывести на мат. В его лидерской голове мгновенно образовалась, наверное, тысяча предположений, что эти двое могли натворить по пьяни. И что из этого списка могло бы нарушить шаткое равновесие между бандами. С кровати послышался пьяный нервный смешок: — Мы ничего такого не делали. Мы «пидорасы» не в смысле плохие люди, мелкий. А в прямом значении этого слова. Нам мужики нравятся. И Хаджиме разразился пьяным истеричным смехом. Наверное, если бы Коко уже не лежал, то от смеха свалился бы на пол. Майки смотрел на Кена не читаемым взглядом. Если раньше он хотя бы был холодным, то сейчас словно перед носом Рюгуджи захлопнули дверь совсем. Даже холода не ощущалось. Черты любимого лица болезненно кривились, как если бы Майки старался не выказать своего омерзения от происходящего. Он всё же выдернул руку, и Кен ему не препятствовал. — Я думал ты любил мою сестру, — бросил мелкий, направляясь к выходу. — Майки, подожди. Ты всё не так понял. — Да, всё так, Кен! Он лежит на твоей кровати почти раздетый и заявляет такие вещи. — Ему просто стало жарко от выпитого. Это всё недоразумение, — затараторил Рюгуджи, вдруг представив себе картину глазами Майки. — Инуи я инфу сбросил. Нашёл Коко в добром здравии, а дальше вы тут сами без меня разбирайтесь. — Майки! — Судя по всему вы итак не плохо справлялись. Извини, что помешал. И эта его вежливость была особенно болезненна для Кена. Майки поспешно выскочил на улицу, хлопнув дверью. Словно, ему было противно оставаться здесь далее и дышать с ними одним воздухом. Кен кинулся за ним следом, но байк уже рванул со двора. Рюгуджи бросился обратно в дом за ключами. Коконой, наконец, перестал смеяться. Со стороны кровати слышались лишь тихие всхлипы. Кен осторожно подошёл ближе. Хотелось на него наорать из-за его глупого болтливого языка, но состояние было не тем у обоих. Исчерпав все эмоции, Хаджиме произнес бесцветным голосом: — Знаешь, Кен, я иногда думаю, а если бы мы были честны с самими собой и с ними, может всё сложилось бы по-другому? Как ты думаешь? — Я тебе уже говорил, что есть такое понятие, как судьба. И не мы её определяем. Вернее, не только мы. — Кен, судьба сама и состоит из последствий человеческих решений. — Коко, возьми себя в руки, — Рюгуджи потряс Коко за плечо, пытаясь привести в чувства, — Не ты убил Акане и не я Эмму. И сколько бы мы не жалели о своих поступках, сколько не размышляли об этом, нам их это не вернёт. Рюгуджи не был уверен, что тот его слышал. Приподняв Коконоя за вздрагивающие плечи, он притянув его к себе и обнял неловко, но крепко: — Я не Инуи, Коко, но можно я тебя сейчас обниму вместо него. Я верю, что ты его обязательно дождешься! Слышишь?! Коконой кивнул. — Теперь тебе надо проспаться. Я вернусь, как только поговорю с Майки. Он всё не так понял. Хаджиме всё ещё продолжал кивать головой то ли соглашаясь с тем, что судьба всё-таки существует, то ли с тем, что ему нужно проспаться, а Рюгуджи уже схватил куртку, ключи от своего байка и поспешил следом за своим командиром. Кен знал, где его искать. В таком состоянии лидер Тосвы мог быть только в одном месте. Там, где обычно проходили их собрания, возле храма Мусаши. Это место, которое всегда подпитывало его энергией, придавало решимости. И пока он ехал туда, одна мысль не давала ему покоя. С чего вдруг в голове Майки возникло предположение, что между ними с Коко что-то могло быть? Между ними, как мужчинами, в принципе. И конкретно между ним и Коконоем. Неужели ситуация настолько была двусмысленной? Их пацаны, вообще-то, часто собирались вместе побухать. Потом спали вповалку, и ничего, даже шуток на эту тему не было. Если человек с таким нигде не сталкивался, ему в голову ничего подобного и не придёт. Может ли быть, что он размышлял об этом ранее? И если не про Кена с Коко, так как увидел их вместе впервые, тогда в каком ключе и о ком мелкий мог размышлять? Вот что не давало ему покоя, заставляло не обращать внимание на осенний холод, прокравшийся даже под застегнутую байкерскую куртку. Майки сидел на самом верху крутой лестницы из множества порожков, что отделяли лидеров Тосвы от рядовых. Холодный ветер, бивший в лицо всю дорогу, немного охладил его пыл. Больше не хотелось рвать и метать. Хотелось просто подумать над такими простыми вопросами кто он такой и чего хочет. Вопросы-то простые, но ответа у него на них не было. Когда-то он был сыном и братом. Был другом. Пусть временами становилось тяжело, но он был счастлив. А теперь он просто внук для своего старого дедушки и кто-то для Кена. Вернее, иногда он позволял себе думать, что мог бы быть кем-то для Рюгуджи. Но что если это самообман, и всё, что их объединяет — это Тосва? Люди по-прежнему шли за ним, но за кем тянуться ему самому после смерти брата Майки не знал. Рядом всё это время был только Кен. И Майки жался к нему, как щенок к большому кобелю, ища опоры и защиты. Даже крутым лидерам нужно на кого-то опираться. Но что, если Кен остаётся с ним так долго только из-за своего положения заместителя главы в банде? Вот такие мысли иногда приходили ему в голову. За всё их время вместе были тысячи подтверждений об обратном, но Майки, казалось, давно утратил былую самоуверенность и теперь никому не верил. И сегодняшние события только сильнее разворошили его сомнения. Когда человек тебе важен, ты хочешь знать о нём всё. Потом ты думаешь, что знаешь о нём всё. А когда оказывается, что это не так… это словно выбивает почву из-под ног. Что, если Кен устал от всего ихнего «вместе»? Что, если это всегда было важно только для Майки? А Рюгуджи устал настолько, что хочет отдельной другой жизни? Может, она у него всегда и была, просто не афишировалась. Вон, появилось же отдельное жильё, и откуда-то взявшийся там Коконой. Вообще-то, Майки хорошо относился к Хаджиме. Уважал его за острый ум. Но, чёрт возьми, он был уверен, что Коконою всегда был нужен только Инуи. Все об этом знали. С их взаимоотношений и начались размышления Майки о природе собственных чувств к Кену. Ему казалось, что он лучше всех понимает болезненную зависимость Коко от Инуи. Невозможность осознать собственные чувства со стороны Хаджиме выливалось в настоящую тиранию по отношению к Сейшу. Тот терпел это годами, оставаясь рядом, пока они росли. Никакое чувство вины не способно продержаться так долго. У этого чувства другое название. Но Майки никогда не произносил его даже про себя. Зачем обозначать словами что-то столько странное и неправильное? Оно должно пройти, как говорится, «отпасть за ненадобностью» в человеческой природе. Он горько улыбнулся самому себе, но вот ведь не отпало и не прошло же. Сейчас ему казалось, что он где-то ошибся в своих размышлениях. Может и Коко не нужен Инуи, всё это одностороннее, как у Майки. А может, на самом деле, ничего и нет. И все его выводы были неправильными с самого начала. Просто он сходит с ума, отчаянно желая быть кому-то нужным. Такой жалкий. Да, идут они все… Если Кен хочет пялить Коко или наоборот, то Майки не собирается им мешать. Пусть ебутся конём счастливо. Рюгуджи заглушил мотор заранее до прибытия на место. Дальше шёл пешком, толкая байк рядом. Он увидел мелкого из далека. Его крутой лидер сидел на самой верхней ступеньке. Он немного откинулся назад, упершись руками в прохладный мрамор широкой предхрамовой площадки, и смотрел в ночное пасмурное небо. Чего он там так внимательно рассматривал Кен даже не представлял. Чем ближе Рюгуджи подходил, тем больше волновался перед предстоящим разговором. И толку от того, что из них двоих он был более зрелым и логичным, совсем не было. Сейчас всё зависело от Майки. Кен оставил мотоцикл в тени деревьев. Постоял ещё немного, собираясь с духом, и пошел к порожкам. Лидер Тосвы узнал своего зама сразу. Такую выправку и твердый шаг тяжело было не узнать. Но это был первый раз, когда Майки не хотел видеть своего лучшего друга. Рюгуджи поднимался по порожкам тяжело и молча. Его словно придавливал потемневший взгляд друга. Он остановился на несколько порожков ниже, чем сидел Майки. И когда глаза оказались на одном уровне, их взгляды встретились. Эта встреча сейчас была важнее всех проходивших здесь собраний Тосвы. Взгляд Майки не предвещал ничего хорошего. И Кен, наверное, пошутил бы, что возможно грядёт смена руководства, если бы не был так напряжен. — Зачем пришёл? — мелкий оперся локтями на расставленные колени и немного подался вперед. Всю расслабленность его позы, как рукой сняло. — Надо поговорить, — спокойно ответил Рюгуджи, не дрогнув взглядом. — Не о чем. Твоя личная жизнь меня не касается. Закрыли тему. — Тогда ответь на один вопрос — я стал тебе противен после слов Коконоя? Поэтому ты так быстро ушёл? Майки молчал. В лоб заданный вопрос всколыхнул ещё больше всю муть его переживаний. Может Коко был прав, рубить нужно сразу и по живому. И Кен надавил: — Ответь мне! Я бы стал тебе противен, если бы мне нравился парень? Отрицательно качая головой, Майки поджал губы, не позволяя себе говорить. Ему казалось, что если они продолжат, то все долго сдерживаемые эмоции ором выльются наружу. И тогда Кен всё поймет. Поймет насколько Майки жалкий на самом деле. Парень был в шоке. Все не оформившиеся чувства, все мысли в его голове, все оттенки эмоций, которые он испытывал рядом с Кеном, но не давал им названия, вдруг сложились в единую картину, когда Майки увидел Хаджиме на кровати в том новом жилье Рюгуджи. Невозможный диссонанс скрутил все его внутренности в тугой узел. Нет. Рядом с Кеном может быть только он сам и никто другой. Тогда мысли заметались в его голове. Он не мог найти ни одного разумного объяснения, потому что влюблён был давно, но разъедающее чувство ревности испытывал впервые. А ревность подсказывала ему, что у Кена роман с Коконоем, и лишала возможности мыслить логически. Осознанные чувства свербели где-то в груди, глаза нестерпимо жгло от обиды. Майки не было так больно со смерти брата. Он даже трагическую гибель Эммы смог пережить благодаря выработанной тогда защитной реакции организма. Словно его внутренний мир стал огромным ледником, который сковал все чувства. И эта панацея была проста в действии: не чувствуешь — не болит. Так было проще. Так можно было жить дальше. Но Кен умудрился проникнуть даже под этот ледяной панцирь. Или, возможно, он был там давно, с их самой первой встречи в далёком детстве. — Майки, ответь мне! — воскликнул Рюгуджи. — Я жду! Ледник дрогнул ещё там, в квартирке Кена и начал таять медленно и мучительно. Все чувства, которые копились в его груди годами, рвались наружу, грозя поглотить целиком. Он сдерживал их из последних сил собственной совсем уже недетской волей. Не слыша ответа на свой вопрос, Рюгуджи шагнул вперед, поравнявшись с ним и вынуждая подняться. Кен схватил Майки за плечи и встряхнул так, что у любого голова бы голова отлетела. Но мелкий был сейчас весь, как натянутая струна в его руках. Тонкие сильные пальцы Майки в ответ вцепились намертво, сминая в кулаках ворот расстёгнутой олимпийки, притягивая к себе ещё ближе. На кончике его языка пульсировал незаданный мучивший вопрос «Почему это он, а не я?». И вдруг, словно споткнувшись о близость Кена, он замер, пытаясь сам найти ответ в чертах дорогого лица. Так много чувств сейчас было в его глазах, во всем этом порыве. Кен буквально чувствовал в нём накопившуюся болезненную невысказанность. Майки какое-то время боролся с ней, напоминая себе, что должен поступать, как лидер, и действовать в интересах своих парней. А им нужен надёжный проверенный зам. Что толку будет, если он распиздит сейчас Кена, как истеричная брошенная баба, вывалив на него свои гребанные педерастические претензии. Не имеет, конечно, права, но может. И, может, Майки даже полегчает ненадолго, но это не изменит чувств Кена. Он уже выбрал другого и будет чувствовать лишь неловкость. Их прежним отношениям придет конец. По итогу, Кен даже может уйти. Горькая саркастическая улыбка заиграла на его губах: «Ну, пиздец. Не ожидал от себя такого рационализма. А может, я им только прикрываюсь?!» Его ответ прозвучал прямо в лицо сиплым шёпотом от перехватывающих горло эмоций: — Не важно. Это уже не важно, Кенчик. Кроме гордости у него теперь, вообще, ничего не осталось. Как лидер Тосвы, он просто не может быть тряпкой. Пусть Кен его не любит, но обязан уважать. Это Майки не мог потерять. Основанные на уважении их отношения могли бы продолжаться. Надо просто смолчать, и всё останется так, как было. Глядя в непонимающие глаза друга, Майки заставил себя разжать пальцы, и попытался отстраниться, но Кен держал его крепко. — Это всё из-за Эммы? Из-за того, что я встречался с твоей сестрой? Ты же на самом деле осуждаешь меня, но молчишь. Потому что я твой друг, и в память об ушедшей сестре? Да? Кен буквально вытрясал из него ответ. — Скажи, как есть! Не стоит меня щадить! Когда-то это было для тебя важным? Но то же, что делало его лидером, побуждая двигаться вперед, вести за собою людей, жить по принципам, тот несгибаемый горящий стержень его души, заставлял уважать и себя. Только когда ты уважаешь себя, тебя уважают другие. Это чувство самоуважения кипело сейчас в его груди, спрашивая гаденьким голоском: «Ты правда задушишь собственные чувства и будешь со смирением принимать его отношения с другими парнями… ведь это даже не твоя сестра… это Коконой… он парень… и ты готов на всё это ради того, чтобы Кен оставался рядом с тобой? Ты настолько жалок? Так боишься одиночества?» Оно требовало не прикрываться долгом перед другими, не щадить свою гордость, а быть честным перед самим собой и перед Кеном в первую очередь, но Майки упирался. — Было, но я понял это только сегодня. Отпусти! — мелкий рванулся в его руках, начиная злиться. А Кен всё не отпускал. — По-твоему я не имею права, вообще, ни с кем встречаться? Или мне нельзя встречаться только с парнями, потому что это мерзко? — расстроенный реакцией Майки, Кен зеркалил, отказываясь говорить правду, надеясь, что Хаджиме простит его за это. — Скажи мне! Это было сейчас самым важным. От реакции мелкого зависели дальнейшие действия Рюгуджи. На эмоциях Майки изловчился и пнул его в колено. Наблюдая, как лицо Кена кривится от боли, процедил: — Я думал, что ты любил мою сестру. Нет, точнее я знал, что Эмма любила тебя. И если кто и был достоин встречаться с тобой, то это была она. Двое самых дорогих мне людей. Я же и слова поперек вам не сказал. Ты это знаешь. Но Коконой?! — он пнул его снова, особо не целясь, но отчетливо желая причинить боль. — Что ты в нём нашел? Разве не знаешь, что кроме Инуи ему никто не нужен? Слова давались с трудом. И ещё тяжелее было выдерживать тон при сбившемся дыхании. — Знаю, но он пришел ко мне сам. Ты не допускаешь, что это может быть в качестве взаимной помощи, например? Уперевшись ладонями в грудь Кена, Майки снова рванулся, выкручиваясь из его хватки. — Например? Ты спишь с людьми в качестве взаимопомощи? Как мерзко! — он не верил собственным ушам. Чувствуя раздражение от брезгливости в голосе мелкого, Кен перехватил его руки в локтях и свёл их сзади за спиной, прижимая Майки к себе вплотную. Его голос над ухом звучал тихо зло и тихо, опаляя озябшую кожу горячим дыханием: — Моралист. А чем не причина? Люди иногда так друг друга утешают. Что? Не приглядно на твой взгляд? Майки передёрнуло от контраста ощущений. И дело было даже не в том, что он замерз. А в том, что присутствие Рюгуджи рядом обычно его расслабляло. С ним было спокойно и уютно. Доверие, которое существовало между ними, позволяло обычному разморенному после плотной еды Майки спокойно спать на его спине, пока друг нёс его домой. Но сейчас всё перевернулось с ног на голову. Он больше не чувствовал былого спокойствия. От Кена веяло жаром, и Майки закипал вместе с ним. — Утешают? — чернота его зрачка заполнила всю радужку. Это было выше его понимания. Утешать друг друга подобным образом… — И от чего же вы друг друга утешаете? — От безответных чувств. Ты хотя бы знаешь, что это такое? У меня были девушки, и ты это знаешь. Но я никого близко к себе не подпускал. Но Эмме, твоей сестре, — на этом уточнении голос его дрогнул, — я готов был дать шанс. Я хотел этого. Честно пытался, потому что ты прав, она как никто другой заслуживала счастья и серьёзного к себе отношения. Но не вышло…не вышло, Майки… — на эмоциях Кен усилил хватку и встряхнул Майки за локти. — Потому что её не стало? — голос мелкого дрогнул при упоминании о любимой сестре. Дракен казалось выдохнул свой ответ, внутренне давно согласившись с таким очевидным, но безысходным положением вещей: — Потому что место было занято, мелкий. Очень давно. Майки смотрел на него так, как будто видел впервые. Оказывается, что он совсем не знал этого человека. Так сильно заблуждался. Отдельное жильё, непонятные отношения с Коконоем и кто-то ещё. Кто-то ещё помимо Эммы. И этот кто-то был всегда. От осознания этого душу пробрало таким холодом, что Майки перестал чувствовать боль в сведенных локтях. Он никогда бы не позволил никому причинить боль Эмме, тем более себе самому. Его сестра, как никто другой, заслуживала Кена, но даже её он не смог полюбить. И Майки уж по-всякому не тягаться с тем, другим человеком. — То есть помимо Коконоя есть кто-то ещё? — он спросил это быстрее, чем успел подумать. — Да. Всегда был, — с этим признанием в глазах Дракена словно проявилось отчаянье. Та безысходность, когда ты бы рад изменить то, что нет уже сил скрывать, да не можешь. Логично было спросить «Кто?», но Майки больше ничего не хотел знать. Почувствовав себя особенно жалким после такого честного ответа на необдуманный вопрос, он принялся вырываться с удвоенной силой. Он лягался, бил по коленям, старался изловчиться и попасть в пах, но скованность тела не позволяла нанести ощутимый вред, чтобы заставить Кена разжать кольцо своих рук. — Отпусти по-хорошему, — шипел мелкий, лягаясь как сумасшедший. — Что, даже не спросишь, кто это? — Мне не интересно, — он затих ненадолго, наконец, почувствовав боль в заломленных руках от собственного сопротивления. — Тогда я скажу тебе сам. Раз уж всё равно всё идёт по херу. — Да, не хочу я знать, кого ты любишь или ебёшь! Продолжай заниматься тем же. Ты ведь так хорошо это скрывал от меня. Так хорошо, что я сейчас чувствую себя дураком, потому что понимаю, что совершенно тебя не знаю, оказывается. Сейчас мелкий чувствовал такое разочарование, что не мог совладать с собой. Смотреть на Кена и слушать его голос стало выше его сил. Откинувшись назад как можно дальше, Майки вдруг резко подался вперед и ударил Кена головой в лицо. Из-за низкого роста удар пришелся на нижнюю половину лица Рюгуджи. На какой-то миг перед глазами Кена всё потемнело. Он тряхнул головой, прогоняя замелькавшие под веками темные пятна, ощущая, как горячие струйки потекли из носа, но рук не разжал. Воспользовавшись его дезориентацией, Майки снова рванулся, вложив последние силы. Прижатые друг к другу, они потеряли равновесие. Перил здесь не было и ничто не могло предотвратить их падение на землю. Они упали на бок. Удар вышел ощутимо болезненным, потому что не один из них даже не успел выставить руки, чтобы смягчить падение. От злости и боли на глазах Майки выступили слёзы, он затих, перепачканный кровью Кена, пытаясь восстановить дыхание: — И что же ты мне за друг получается? Рюгуджи уткнулся разбитыми губами в светлую макушку, всё ещё прижатую к его груди: — Ты прав — я тебе не друг, мелкий. Вернее, больше не могу им быть. Внутренности Майки снова стянуло тугим узлом. Видимо, больше он ничего не мог сделать, чтобы удержать его. В последней отчаянной попытке, то ли как лидер, теряющий толкового зама, то ли как человек, теряющий любимого, он произнес: — И что же тебе мешает? Я же уже сказал, что твоя личная жизнь меня не касается. Чего ещё тебе от меня надо? — Очевидно, мне нужно то, чего ты дать мне не можешь…. Рюгуджи зажал его лицо в ладонях и прижался разбитыми губами ко рту. Он целовал его грубо, с каким-то отчаянием. От неожиданности Майки растерялся. В мозгу словно закоротило, и в первые мгновения не возникло даже мысли о сопротивлении. Реакция тела оказались правдивее, чем вся та ложь, что они друг другу наговорили. Его губы слепо следовали за Кеном, вторя его движениям. Майки знал, что Кен давно не был девственником, девки из массажного салона, который заменил ему дом, постарались. При всех их неприглядных клиентах, чего уж не порадовать себя молодым стройным телом, да ещё с симпатичной мордашкой. Только Кен никогда не воспринимал это всерьёз. Было ли что-то между ними с сестрой, Майки никогда не спрашивал. Они долго встречались, но Эмма была ещё так молода. Рюгуджи был её мечтой с самого детства. Теперь вот Коконой образовался. И кто-то ещё. Сколько связей уже было в жизни Кена. И ни к одной из них он не относился серьёзно. Подсознательно Майки знал причину. Понимал. Друг так себя ведет, потому что боится привязаться. Боится снова быть брошенным, как в детстве. Боится снова любить. И Майки боится. Он до спазмов в желудке боится, потому что терял всех, кто был ему дорог. И тем не менее его тело откликается сейчас Кену, наслаждается его тяжестью, этими жёсткими губами, этой грубой хваткой, после которой все предплечья завтра будут в синяках. Наслаждается, даже когда тот его бросает, решив поиграть напоследок. У Майки потемнело в глазах от злости на себя, на Кена. После собственного неожиданного отклика он укусил Рюгуджи за губу, всё ещё чувствуя в себе неуёмное желание причинить ему боль: — Я тебе что, проститутка что ли из твоего салона, чтобы быть сорок третьим в твоём списке? Кен навалился на него сверху, обездвиживая и прижимая к земле: — Для меня ты всегда первый и единственный. — Брехло! — прозвучало гневно в ответ. Вместо ответа Кен снова его поцеловал. Майки перестал трепыхаться, бездействием выказывая своё безразличие, но здесь же дернулся от укуса. Кен в ответ прокусил и ему нижнюю губу. Металлический вкус смешавшейся крови наполнил их рты. Майки протестующе замычал, но Кен не позволил ему сказать ни слова, только усиливая хватку и углубляя поцелуй. Его принцесса отнюдь не была хрупкой, как могло показаться. Между грубыми жаркими поцелуями, он шептал в любимые окровавленные губы снова и снова: — Я клянусь на нашей крови, что для меня существуешь только ты. Слышишь?! Это всегда был ты, Майки! Так хотелось верить этой искренности. Такими вещами, как слова, произнесенные на крови, никто из них не стал бы шутить. Майки прикрыл глаза, больше не позволяя себе думать, и, доверившись собственной интуиции, что всегда была на стороне Кена, еле слышно произнес в ответ: — И я клянусь — для меня есть только ты. Это была такая простая правда. Абсолютно естественная, как дыхание или восход солнца. Правда, которую в глубине души Майки всегда знал. И не смотря на слово «только», ему этого было достаточно. Земля со смятой травой под ними была по-осеннему холодной. Но Майки, согретый словами и теплом тела Кена, не чувствовал этого. Ему хотелось остаться так навсегда или хотя бы как можно дольше. Какое-то запредельное спокойствие, как всегда и бывает после сильного стресса, разливалось по его телу. Обняв мелкого покрепче, Кен перекатился на спину. Настала его очередь наслаждаться тяжестью любимого. Порывшись в карманах, он достал скомканный носовой платок и протянул Майки: — На, вытри. Знаешь ведь, что если засохнет, то станет липкой. Непонимание в глазах мелкого почти сразу сменилось сожалением: — Извини. Он нехотя взял платок и начал оттирать засыхающую кровь, размазанную по губам и под носом Кена. — Я вообще-то тебя имел ввиду, — пояснил Кен, чувствуя, как собственное сердце гулко бьётся о ребра. — Ты тоже испачкался. Это я виноват. Прости. — Мелкий поднял виноватый сосредоточенный взгляд от кеновского разбитого носа и посмотрел в глаза, — Сам не знаю, что на меня нашло, — добавил он тихо. — Больно? Казалось бездонные глаза Майки заглядывали прямо туда, где билось это самое беспокойное сердце. — Нет. Приятно. — Ты что, мазохист? — осторожно усмехнулся Майки. Мало ли какие ещё секреты мог скрывать его зам. — Нет, конечно. Хорошую драку я люблю, но сейчас я имел ввиду, что мне приятны твои прикосновения и забота. Майки ничего не ответил, вернувшись к своему занятию, но его смущение выдавал румянец на скулах. Когда мелкий закончил, Кен забрал у него платок. Вывернув, его на чистую сторону, он попытался и своего лидера привезти в божеский вид. Как домой-то ехать в таком виде? Могут и за драку загрести, которой не было. Но кровь успела высохнуть и ни в какую не хотела оттираться с губ и щеки. — Наклонись поближе. Не оттирается. Майки приблизился, смущаясь ещё больше. Это в пылу ссоры на адреналине он был смелым и дерзким, а сейчас, осознавая, что всё между ними кардинально изменилось, оробел. Кончик горячего влажного языка прошелся по его щеке, слизывая засохшие капли крови. Майки замер от неожиданности, краснея, кажется, всем лицом, когда движение повторилось. Горячие губы и влажный язык друга скользили попеременно по его рту размачивая, слизывая, сцеловывая до тех пор, пока мелкий не потерял первоначальный смысл этих действий. Это был их первый настоящий поцелуй. Без протестов, утверждений и навязываний, наполненный чувствами и общим желанием, что медленно растекалось по венам их юных тел с каждым ударом сердца. В голове мелкого даже не возникло вопроса, что нужно делать. Тело откликалось само, приоткрывая губы и раскрывая объятия. Позабытый обоими платок упал на траву, когда горячие ладони Кена скользнули под тонкую майку мелкого. Его кожа была прохладной, и от обжигающего контраста мурашки разбегались по телу Майки. Шероховатые мужские ладони уверенно ласкали его тонкую спину, раздражая мозолями кожу. Это было чертовски приятно, но, к сожалению, мало. Майки, неловко прогнувшись назад, боролся с непонятным для него желанием подставиться плоскими сосками под эти сильные грубые пальцы, но Кен словно почувствовал это. Его ладонь скользнула на грудь и накрыла сосок, растирая его медленными круговыми движениями. И вот уже тугая чувствительная горошина перекатывались между его пальцев. Он ногтем царапнул по верхушке бугорка, и словно электрический разряд прошёлся по телу Майки, теряясь где-то в паху. Почувствовав отклик любимого, Рюгуджи подключил и вторую ладонь, лаская чувствительную грудь своего партнера. К этому возрасту Майки уже знал, что такое секс с девушкой, но никто никогда не ласкал его самого подобным образом. Словно разряд за разрядом проходили по его телу от каждого прикосновения ногтя к верхушке набухшего соска и оседали в паху приятной ноющей тяжестью. Снова и снова. Губы его припухли приоткрылись. Чужой язык вовсю хозяйничал у него во рту в мокром поцелуе. Тяжесть в паху набухла и перешла в эрекцию. И прежде, чем успел сообразить, Майки уже терся о каменный стояк Кена, сдавленно постанывая. Ладони Кена легли на его зад, сильнее вжимая в себя. И даже одежда сейчас не мешала им, лишь усиливала трение. Они больше не чувствовали природного холода, болезненно толкаясь друг в друга. Майка на груди задралась, и без того возбужденные соски болезненно цепляли об фурнитуру кеновской куртки при каждом толчке бедрами, ещё больше подстегивая возбуждение. Язык Кена вторил бедрам, беспрепятственно толкаясь в горячую глубину рта Майки, отчетливо показывая истинные его намерения, которым сейчас мешали лишь обстоятельства. И Майки принимал их. Чувства и желания Кена. К гортанным стонам добавился тихий рык, когда Кен подмял мелкого под себя, стремясь дать им обоим высвобождение. Его ладонь скользнула вниз, обхватив оба болезненно пульсирующих члена сквозь ткань просторных штанов. Пара уверенных крепких движений рукой вверх-вниз, и Майки со стоном дёрнулся в руках Кена. Ткань в руке стала мокрой. Сцепив зубы, Дракен ещё пару раз толкнулся вдоль члена мелкого, наслаждаясь этой влагой, и догнал любимого в ослепительной вспышке удовольствия. Они лежали в обнимку, медленно остывая после произошедшего. Кен заботливо застегнул на мелком куртку и подтянул к себе под мышку. — Надо чем-то вытереться, — нехотя протянул Майки. — У меня есть только грязный носовой платок, — отозвался Кен. — Универсальная вещь, — мелкий протянул руку. — Давай сюда. — Ага. Базовая, — Кен пошарил по траве в поисках платка. — А ты думал, для чего ещё их все мужики носят? В кармане Майки настойчиво завибрировал телефон. — Кто там? — спрашивает Рюгуджи, передавая платок. — Наверное, Инуи, — слышится в районе шеи, и Кена передёргивает до мурашек. — Давай я отвечу. Порывшись в кармане широких брюк, Майки протягивает ему телефон с благодарностью. Потому что не уверен сейчас в собственном голосе. И забирает платок. — Дверь никто не открывает, — слышится в трубке взволнованный голос Инуи. И Кен понимает, что тот сейчас стоит на пороге его скромного жилища. «Как проходной двор, ей Богу». — Там не заперто. — Дракен, ты, что ли? — удивляется Инуи. — Ну, я. — И продолжает без объяснений. — Дверь потяни за ручку. Она и откроется. Надеюсь, твоего Коко там собаки не обглодали, — улыбается одними губами Кен. Но взволнованный Инуи не видит этого и с ужасом в трубке переспрашивает: — Собаки? — Ага, бездомные. Они там, бывает, бегают целой сворой вдоль леса. И, если честно, он вполне это заслужил после того, что устроил. — А что устроил? Ты его извини, если что не так. — Да не торопись ты извиняться. Потом объясню. Но вам с ним определенно нужно поговорить. Так ему и передай. Если не скажет сам, то я скажу. — Да что он мне сказать-то должен? — в голосе Инуи слышится недоумение. — Правду Инуи, близким людям всегда нужно говорить правду, чтобы не было недопонимания. — Хорошо. Передам. — Тогда заходи смело. Я останусь у Майки. И ещё кое-что… Передай своему непутёвому другу спасибо от меня. — За что? Рюгуджи слышит в трубке скрип входной двери. Значит, Инуи зашёл. — Просто передай. Отключаюсь. Кен сбросил звонок. — Поехали к тебе? Майки вздыхает и нехотя поднимается, уже приведя себя в порядок. Безумное напряжение начало отпускать его тело. Для него имели значение только две вещи: чувства Кена и его верность. Всё это теперь принадлежало ему, а с остальным они разберутся походу. — Поехали. Кажется, Коко с Инуи тоже есть о чём поговорить.