Правила игры

      Как и предсказывал Гуня, никому особо не влетело. Даже ему самому, хотя он и не успел предупредить бабку, что не будет ночевать дома, а останется с друзьями. Та только рукой махнула: «твои друзья, твоё дело» – и только попросила в следующий раз хотя бы спрашивать разрешения ради приличия.       – Нешто я не отпущу? – усмехнулась она. И тут же строго добавила:       – Но порядок должен быть!       Гуня с раскаяньем кивнул:       – Прости, ба! – и тут же улыбнулся:       – А сегодня – можно?       Та молча кивнула и пошла в дом. А Гуня усмехнулся и побрёл через свой двор к воротам, где его дожидались друзья. Они молча ему улыбнулись, когда он кивнул и показал большой палец, а потом зашагали с ним рядом через всю деревню.       У деревянного моста стоял Пал Палыч, поджидая своих работников, и нетерпеливо поглядывал на наручные часы.       – Мы не опоздали? – осторожно поинтересовался Санька.       – И тебе доброе утро! – слегка сердито ответил Пал Палыч. И тут же расхохотался, когда мальчишки, не сговариваясь, поздоровались с ним хором:       – Здравствуйте!       – И вам не хворать, – смилостивился он. И ткнул пальцем в Филю и Тяпу:       – Вас тут вчера обыскались. Хорошо, Светлана Михайловна сказала, что вы давно уже спите…       Мальчишки кивнули, опустив глаза.       – Ладно, пошли, – махнул рукой Пал Палыч. – Вы уже большие, сами разберётесь.       По дороге он рассказывал, как дед Гриша сконструировал новую крышу и что именно предстоит сегодня сделать.       – Стропила поставить – дело нехитрое, просто тяжелое, – объяснял он. – Это и за день управиться можно, если очень постараться… А вот под них положить брусья так, чтобы ровно было и ничего не провисло – это искусство, доложу я вам!       Он поднял прутик и нарисовал прямо на песке под ногами схему:       – Вот сами стропила, которые сверху опираются на бабки – короткие стойки посередине. Чтобы стропильные ноги не гуляли, их скрепляют между собой затяжками, а потом поддерживают подкосами и распорками. И всё это опирается на поперечный брус, который называется лежень. Таких лежней у нас будет двадцать четыре, ясно?       Мальчишки кивнули и подняли на него глаза:       – Ясно!       Пал Палыч критически оглядел их и сообщил:       – Нам сегодня хорошо бы хоть половину их поставить! Ну, как настроение?       Мальчишки переглянулись и показали большие пальцы: «Во!»       – Вот и хорошо! – обрадовался Пал Палыч. – Тогда давайте начинать, время дорого!       Но как мальчишки ни старались, до обеда они успели поднять и положить всего четыре бруса. Колонны, сложенные из кирпича в незапамятные времена, были немного разной высоты, а сам кирпич наверху крошится пальцами от сырости и старости.       – Придётся маленько подшаманить! – почесал затылок Пал Палыч. И послал старших мальчишек с вёдрами на речку за водой и песком. А когда те вернулись, вытащил из-под навеса бумажный мешок с серым порошком.       – Сыпьте сюда!       Гуня с Тяпой развели в железном корыте цемент, пока Филя колотил опалубки для самых гнилых колонн. А Санька с Михой тем временем натаскали камней со всего двора, чтобы подложить их под опоры.       Пал Палыч наравне со всеми и цемент мешал, подсказывая, когда сыпать песок и как лить воду, а потом залез на крышу и проверил, крепко ли стоят опалубки.        А когда колонны были выровнены, махнул рукой, отпуская мальчишек на обед:       – Светлане Михайловне большой привет!       Мальчишки устало кивнули и пошли к Мишкиной бабушке. По дороге нарвали ей охапку колокольчиков, горицвета и ромашек, чтобы она не сильно ругалась.       Но Светлана Михайловна только потрепала повинную рыжую башку и вздохнула:       – Садитесь кушать, ребятки.       А букет поставила в стеклянную банку с водой посреди стола. И сама уселась рядом с ними, выспрашивая, как идёт работа и не нужно ли чего помочь.       – Спасибо, мы справимся, – отвечал Гуня. А за ним всё остальные вместе хором поблагодарили Мишкину бабушку за обед и не отказались от десятка бутербродов с сыром «на вынос». И тихо вышли, когда рыжий облапил Светлану Михайловну и что-то зашептал ей на ухо.       Через несколько минут Мишка выскочил к ним на двор с кринкой молока и радостно улыбающейся физиономией:       – Пошли! – кивнул он, бережно неся молоко и рассказывая по дороге, как договорился с бабушкой насчёт своих ночных отлучек. И того, что теперь они смело могут на неё положиться: она их не выдаст никому, считая, что они сложили у озера себе шалаш и ночуют в нём.       – Опять соврал, – вздохнул Санька.       – Я же обещал, что никому не скажу про домик! – возразил рыжий чуть обиженно.       Тяпа примирительно проговорил:       – Рыжик, она у тебя просто мировая бабка! Я думаю, ей было можно сказать правду.       Гуня потёр переносицу и кивнул:       – Мог бы обсудить с нами сначала…       – Тогда бы и врать не пришлось, – упрямо закончил Санька. Он терпеть не мог никакой лжи, обмана, даже самой маленькой неправды или мелкой несправедливости.       Филя молча забрал у Мишки кринку, чтобы у того отдохнули руки, и улыбнулся ему: «не переживай!» Мишка благодарно тронул его за плечо и заглянул в глаза:       – Спасибо.       После обеда мальчишки исхитрились положить целых пять брусьев, пока не стало помаленьку смеркаться. Они бы и ещё с одним справились, но Пал Палыч посмотрел на часы и отправил их всех по домам.       Тяпа с Филей по дороге забежали к себе и отпросились на ночь. Остальные ждали их у калиток, на всякий случай поглядывая по сторонам. Но зареченские как сквозь землю провалились: ни смотреть не пришли, как они работают, ни на глаза не попадались.       – Странно это, – невольно подумал вслух Тяпа, выходя из дому с увесистым свёртком гостинцев.       – Что? – поинтересовался Гуня.       – Да я про деревенских пацанов. Всем вокруг интересно, что мы делаем, а им – хоть бы хны! – объяснил тот. – Что-то здесь не так.       Мальчишки дожидались, пока Филя долго и упорно разговаривал со своей бабулей, а потом выскочил на двор со слегка обиженным лицом:       – Вот ведь язва! – и сообщил остальным, что ему придётся с утра встать пораньше и натаскать его бабушке воды. Колодец у них был совсем плохой, вода стала мутной и желтоватой, и годилась разве что на полив грядок.       – Ладно, я тебе помогу, – поддержал его Миха, тронув за локоть. Филя улыбнулся ему и поправил на плече рюкзак:       – Она вообще-то хорошая, – сообщил он. – Тушёнки дала две банки и чаю горячего налила… Просто она считает, что «дети должны ночевать дома»!       Последнюю фразу он произнёс противным голосом, передразнивая.       – Мы уже не дети, – помотал головой Гуня. – Раз работаем, как взрослые.       И все согласно кивнули, даже Санька. А потом пошли к своему домику, болтая по дороге о всякой всячине. И только забравшись наверх, почувствовали, как устали.       Пока Миха растапливал печь, а Гуня готовил чай, Санька уже задремал у Тяпы на руках. И проснулся только тогда, когда Тяпа решил переложить его и раздеть.       – У меня все руки и ноги болят, – пожаловался он. – Как после тренировки!       – Терпи, Санёк, это тебе не физкультура в школе! – усмехнулся Гуня, укладываясь на пол.       – Зато мускулы будут такие, что все позавидуют! – потрепал его по голове Тяпа и накрыл одеялом.       – Точно никто не голодный? – спросил Миха, разглядывая Филю в упор.       Филя молча покачал головой и вдруг понял, что и сам смотрит на Миху не так, как раньше. Не просто видит перед собой голого рыжего парня на корточках с жестяной кружкой в руках, а пытается разглядеть при свете свечи что-то такое, чего даже ясным днём не всегда заметишь.       Понять, какой он. Почувствовать то, что чувствует он. Поглядеть его глазами вокруг: на других, на себя самого. Принять его таким, какой он есть, со всеми его страхами, сомнениями и надеждами. Как себя самого. Как его, настоящего, живого и тёплого, смешного и грустного…       – Ложись спать, Рыжик, – сипло проговорил Филя, раздеваясь.       А потом обнял рыжего при тусклом свете печки и потёрся щекой об его скулу. Тот на мгновение замер, но через секунду охотно ответил ему тем же. И доверчиво уткнулся носом ему в плечо, отчего у Фили разлилось внутри радостное тепло, словно всё, наконец, стало так, как надо.