Рассказанная история

      Лента, тёмная упаковочная бумага, коробка размером с телефон — и что это такое?..       — Подарок, — заявляет, закатив глаза, Вэнь Цин. — Или снова забыл, что у тебя день рождения?       Вэй Усянь моргнул пару раз, посмотрел вниз на коробочку и — ох, уже тридцать первое, что ли?..       Судя по паукам, которые развесили соседи напротив, — да.       И судя по тыквам с горящими глазами, которые вот эти другие выставляют как раз в день Хэллоуина и убирают если не в полночь, то сразу утром, потому что праздник праздником, а украшения только на день.       Ворчат не хуже Лань Цижэня.       — Забыл, — заключает Вэнь Цин.       — Ага, — говорит он и едва трясёт коробку — та бренчит. — Ты же знаешь, что не стоило?       Вэнь Цин, будь она той самой Вэнь Цин, убила бы его сразу на месте, но эта только смотрит, как на идиота, и уперев руки в боки.       Ладно. Приличия.       — Большое тебе спасибо, А-Цин.       — Пожалуйста, — говорит она и, развернувшись, уходит, оставляя Вэй Усяня гадать, что в этой коробке, и пытаться понять, какого чёрта эта девочка, которая его не особо знает, так привязалась и теперь дарит ему подарки каждый год.       Впрочем, сам виноват: помог, потом стал учить всякой мелочи и рассказывать истории, прекрасно зная, что умеет расположить к себе детей и подростков, и даже взрослых, потому что — ну, он просто такой, какой есть, даже если иногда забывает о приличиях и манерах?       И она ведь знает, что он не особо-то эти дни рождения и празднует… В самом деле!       Тряхнув коробочку ещё раз, он закрывает дверь и скрывается в гостиной.       Внутри оказывается самодельный деревянный оберег. Безделушка, в отличие…       — От Вэнь Цин?       Вэй Ин кивает, разглядывая оберег, а Лань Чжань стоит за спинкой дивана, едва наклонившись.       — Я вроде просил, чтобы без подарков, но сам видишь, — проговорил он и оглянулся. — А мы ведь хотели уехать через пару лет. Сильно грустить будет, да?       Лань Чжань молчит, но выражает всё лёгким прикосновением к плечу — скользящим, чувственным и нисколько не интимным. Они проходили через это уже так много раз, что не то чтобы привыкли, но смирились. Знали: встретятся, пускай пройдёт век или два.       Они никогда не ищут намеренно. Судьба сама их сводит. Всегда. Это её закономерность, её правило.       — Пойдёшь с ними?       Вэй Ин смотрит на супруга и кивает.       Вэнь Цин и Вэнь Нин — эти милые брат и сестра, которые просто дети, позвали его с ними в какой-то дом, который обещает быть загадочным и страшным. Потому что Вэй Ин не хочет никаких праздников, вечеринок и прочего-прочего, а этот дом — какой-то страшный, который овеян тайнами, легендами про самоубийц и прочих, которые оставили там свои души — в общем, что-то очень подходящее, что не может назваться праздником, но — весёлой прогулкой.       То есть. Да. Он любит посещать такие дома (вдруг там действительно какая-то нечисть, а?), особенно потому, что такие хранят целые истории, которые он собирает. Можно сказать, что адрес такого дома — лучшее из подарков. Дети каким-то образом нашли такой, расспросили, передали ему все известные им легенды.       В основном о том, что там жил старик, который убивал детей и женщин в своём подвале. Дом хотели снести, но, как по закону жанра, не смогли. То смерть от упавшей балки, то кто-то провалится и сломает себе руку да шею.       Дети — скорее уже определённо взрослые люди, если судить по стандартным меркам современности, в которой Вэнь Цин двадцать три, а Вэнь Нину — двадцать, — захотели сходить туда с ним. Потому что наслушались.       И потому что он как-то раз проговорился, что кто-то вроде медиума. Историка-медиума (что звучит нелепо, если не бредово, да?).       На самом деле всё иначе, но им об этом знать не обязательно.       — Не пойдёшь с нами? — спрашивает он, схватив Лань Чжаня за руку как раз в тот момент, когда тот водил пальцами по его плечу; Вэй Ин переплетает их руки и едва тянет супруга на себя, но тот как скала.       — М. Останусь дома.       Вэй Ин фыркает, не возражая, и подносит его руку к губам. Целует, чтобы передать свои чувства.       Столько лет вместе — и никакие слова не нужны. Раньше Вэй Ин мог говорить и говорить, заваливать Лань Чжаня вопросами и просьбами, вешался на его шею и просил-просил, просил! А теперь нет — этого не надо. Они знают о своих чувствах, они любят крепко и верно, знают друг о друге всё — до последней родинки на теле, до самой неприятной мысли.       Всё давно сказано.       А остальное — просто опыт.       — Ты же знаешь, что не обязательно, да? — смеётся он, чувствуя ответный поцелуй в макушку.       — Обязательно, — настаивает супруг, и, боже, как люди могут всерьёз говорить, что нельзя любить кого-то одного вечно?       — Лань Чжань… — только и выдыхает он, но супруг качает головой и едва кусает за шею сзади — и Вэй Ин вскрикивает, оглядывается, а того уже и след простыл.       А после на кухне гремит посуда.       Ну что за невыносимо любимый человек!

***

      Мрачно.       Очень.       Но не так, чтобы здесь действительно была какая-то нечисть.       — Главное под ноги смотрите. Мне вас потом не залатать.       Вэнь Нин издаёт тихий задушенный звук, который обозначает его страх и желание поскорее свалить отсюда, пока Вэнь Цин хмыкает и ведёт себя довольно уверенно.       Такие прогулки для современных подростков (эти ребята ещё подростки, а для него — так и вовсе дети, это важно) — экстрим, глоток свежего воздуха и что-то с чем-то. Они постоянно гонятся за непонятным, паранормальным, как это сейчас называют, и всяким таким, что не от мира сего.       В общем…       Они ищут адреналин.       А потом что-то скрипит, и Вэнь Нин, бедный мальчик, подпрыгивает.       — А м-можно уйти уже с-сейчас? — спрашивает тот, пригнувшись.       Мотал он фонариком, конечно, как по-настоящему пугливый ребёнок.       Или как сумасшедший… Но первый вариант звучит мягче.       — Нет, — отрезает Вэнь Цин и смотрит на Вэй Ина, а тот изучает покрытую пылью картину.       Он вовсе не грабитель. Нет.       Просто коллекционер историй.       Он не собирается забирать из этого дома ни тряпьё, ни даже эту старую порванную картину Цзэу Мина, ни что-либо ещё, что здесь могло остаться после всяких сталкеров и прочих подобных личностей. Единственное, что он может забрать, — это отрицательную энергию, которой здесь в общем-то нет.       Другое дело истории.       Каждая вещь хранит в себе отпечаток былого. К примеру, эта самая картина. Он просто слышит её прошлое — эхо голосов, которое не является ничем определённым или даже понятным. Тем не менее он понимает, теперь знает: этот человек жил счастливо, имел семью и детей, пока жену не убили, а сам он не спился от горя, младший сын погиб, случайно выпав из окна, а старший уехал, пока несчастье не коснулось и его.       Эти люди жили здесь, но задолго до того, как это место прозвали проклятым.       Что, собственно, просто слова.       — Ч-что это?! — вскрикивает Вэнь Нин.       Вэй Ин вопросительно мычит, не отрывая взгляда от блокнота, куда он записывает историю несчастного.       Лань Чжань потом что-нибудь эдакое да придумает, чтобы рассказать об этом миру.       Что-то скребёт над головой. Мышка, наверное.       Но Вэнь Нин кричит, а Вэнь Цин ругает его.       Вэй Ин вздыхает.       — Это старый ветхий дом. Ему уже пятьсот лет, — говорит он и поворачивается к детям. — Он ходит ходуном от каждого порыва, а там, — он показывает на потолок, — могут жить мыши…       И вроде бы всё логично, но Вэнь Цин (за спиной которой прячется совсем бледный Вэнь Нин) вдруг смотрит на него большими глазами, а фонарик в её руке начинает дрожать.       Он смотрит назад, но ничего не видит.       — Т-там кто-то есть, — бормочет Вэнь Цин.       Вэй Ин вздыхает и направляет свой фонарик туда, куда смотрели брат и сестра: всего лишь вешалка со старым кардиганом.       Который, кстати, принадлежал не хозяину дома и не его детям — кому-то другому, который побывал здесь, но уже как сотню лет умер. Случайный прохожий. Смелый, отважный, оставивший здесь это в память о себе, чтобы кто-то узрел, узнал — или чтобы посчитали, что эта вещь владельцев? Или чтобы напугать тех, кто придёт сюда ночью?       Призрак незнакомца будто смеётся — его эхо, осколок, оставшийся на этой одежде.       Эхо.       Всего лишь эхо.       — А я думал, что вы смелее.       Вэнь Цин пытается казаться храброй, а Вэнь Нин…       А тот боится и дрожит.       Вэй Ин вздыхает и щёлкает пальцами. Эхо растворяется, будто его и не бывало, а детишки вздрагивают, потому что дом, может быть, и ветхий, но просторный и пустой. Тем не менее, никакая тень — или то, что осталось от истории, — больше их не пугает.       И ведь раньше их подобное не испугало бы. Вэнь Цин вырезала его ядро, ни разу не поморщившись, а Вэнь Нин стрелял в призраков — и бился храбро, сколь пуглив в общении он ни был.       Вот что делает с душами время.       — Ч-что в-вы сделали? — дрожащим голосом спросил Вэнь Нин.       Вэй Ин отряхнулся от пыли, осевшей на плечо, и развернулся к картине: он так и не закончил записывать детали этой истории.       — Просто переключил ваше внимание. Вы слишком боитесь…       Но вот снова раздаётся скрип — и Вэй Ин закатывает глаза, а брат с сестрой вздрагивают.       В этот раз уже оба.       Он смотрит на них, потом на потолок и прислушивается: что-то скребёт, царапает старые доски и ещё воет, но так тихо, что обычный человек ни за что не услышит.       — Хотите туда сходить? — предлагает он парой минут спустя.       Оба отказываются, но предлагают проверить, нет ли там чего, ему.       Вэй Ин, разумеется, соглашается, потому он рос, не зная страха, как и Лань Чжань, и прочие его родные, выросшие в совершенно другом поколении. Они знали монстров и нечисть, учились убивать их. Как после такого он может бояться какой-то мышки?       …Забудьте.       Лань Цзинъи до сих пор боится.       Вздохнув, Вэй Ин оставляет блокнот на стареньком комоде, с которого сначала сдувает пыль, а после поднимается на второй этаж. Здесь всё ходит ходуном, скрипит и ломается. Этот дом буквально требует его отремонтировать, и Не Хуайсан, наверное, будет рад этим заняться. Это его работа, его страсть — превращать странное и страшное в нечто поистине волшебное.       Но пока Вэй Усянь ничего не изучит — не отдаст. Не расскажет. Нет-нет, старый друг обойдётся.       Одна дощечка тем временем кряхтит под его ногами, а другая — прогнившая и ломкая — проваливается, не успевает он поставить на неё ногу целиком и навалиться. Она почти что осыпается прахом, на который он смотрит, а после продолжает идти в ту комнату, которая была над общей залой.       И если первый этаж выглядел хоть сколько-нибудь презентабельно, то второй — прогнивший и будто несущий смерть. Ею здесь и пахнет: до омерзительного, до такого противного сильно, что лучше бы оставить его и вернуться на первый, так и не проверив ту дальную комнату. История этих коридоров ещё более печальная, чем первого этажа: они видели слёзы, горечь утраты, смерть, что находила этих людей одного за другим. Невинная душа, другая — презренная и прогнившая сама по себе, похуже этого дома.       Здесь и умирали преступники. Те, что желали покоя, но едва ли находили его на той стороне.       Вэй Ин знает, о чём говорит.       Дверь дальней комнаты сошла с петель если не недавно, то век назад. Внутри пыльно, тускло из-за заколоченных окон и душно.       А пол усеян следами когтей.       Половица жалобно стонет под его ногой, когда он заходит дальше порога, и дверь, которая лежала на полу, вдруг закрывает проход. Снизу раздаются крики, а из соседней комнаты — вой, который далёк от человеческого и животного. Луна, было светившая в разбитое окно помещения, исчезла за облаками и погрузила это место в темноту.       Вэй Усянь, нахмурившись, медленно поворачивается и смотрит сначала на дверь.       А потом — в темноту, из которой за ним наблюдает пара красных глаз.       Ландшафт меняется. Что было горой — становится полем. Деревней. Городом. Целой страной.       И что было начало — то стало концом.       — А ты знаешь, когда появиться, да?       Силуэт — чёрная дымка, которая тоже просто эхо, история, которую он не ожидал здесь найти, — медленно выходит из мрака на тот небольшой участок, что был освещён фонариком; даже искусственный свет с трудом пробивался сквозь мглу.       Кто бы мог подумать — он сам. В ало-чёрном, с лентой в волосах и зловещим взглядом…       Нет. Не он сам.       И не его история.       Силуэт поворачивает голову на разбитое окно. Луна медленно выглядывает из-за туч и перекрывает мглу.       — Тебе пора, — говорит Вэй Ин, усмехнувшись про себя. — Твоя…       наша…        — …история уже рассказана.       Силуэт поворачивается к нему и растворяется, угаснув навсегда.       А он разворачивается и спускается на первый этаж, где его ждут трясущиеся дети. Те рассказывают про истошные крики, скрипы, вой и чей-то плач, который доносился будто бы отовсюду.       И о том, что всё вспыхнуло огнём. Как похолодело, как всё резко смолкло.       Это было всего на мгновение.       Что ж…       Разве он отрицал, что его история была ужасной?       Никогда.       Но она закончилась. В этот день родилась другая — та, которая не знает ни конца, ни края, покуда он жив.       Разве не лучший ли это подарок — увидеть прошлое, чтобы простить и поставить на нём точку?       Ответ: лучший.