Сладость или гадость?

      Что может быть замечательнее тихой хэллоуинской ночи? Конечно, тихой назвать её можно было с большим трудом, учитывая сколько же вокруг шумящих людей, которые так и норовят выкрикнуть что-то непристойное или отпустить очередную шутку про «сладость или гадость». Но, даже не смотря на не прекращающийся гул на улицах, эта ночь всё равно кажется какой-то особенной, сокрытой в загадочности темноты и фонарей в виде тыкв, развешенных повсюду. Есть в этой зловещей обстановке что-то такое до безумия очаровательное, что иногда хочется ненароком задуматься о том, чтобы эта ночь не заканчивалась никогда. Опрометчивое желание, мелькающее в голове лишь на долю секунды, потому что ночи в Готэме никогда не были близки к спокойным, от чего вечная тьма стала бы настоящей проблемой для тех, кто носит маски и надевает костюмы 365 ночей в году, чтобы защищать этот город ценой собственного здоровья, нервов, и, быть может, даже жизни. Линчеватели, снующие в тени, не дремлют даже в праздничные дни. Или стоит сказать, что в подобные события особенно? Ведь там, где толпа и множество людей, сокрытых под жуткими образами, там и вероятность того, что где-то проскочит тот, кто захочет подпортить настроение и мирную обстановку. И, к сожалению, чаще всего, это далеко не один криминал, случайно сбежавший из обычной тюрьмы, а скорее пробивший себе выход из лечебницы Аркхэм или Блэкгейта. Именно по этой причине в сегодняшнюю ночь все, кто называл себя рыцарями этого города, соблюдали особую бдительность и осторожностью. Но, стоит признать, что вся эта огромная костюмированная вечеринка по всему городу играла всем им на руку, ведь раствориться среди кучи человек намного проще, когда добрая половина из них одета в то же, что и ты. Конечно, их костюмы лишь жалкое тряпьё, но нельзя сказать, что в ночной темноте такое не подойдёт, чтобы слиться с ними.       Каждый из самопровозглашённых защитников Готэма должен был прислушиваться, присматриваться и притираться к обычным гражданам, чтобы не упустить кого-то серьёзного из виду, даже если опасность исходящая от таких персонажей будет лишь потенциальная. Тем не менее, все любят веселиться, даже если твоя работа заключается в том, чтобы отбросить это самое веселье в сторону, находясь словно на самом кончике лезвия, чтобы ничего не потерять из своего поля зрения. Как будто хоть кто-то из них тратил себя на все 100% в такую ночь. Ну, разве что сам Бэтмен, но он отдельный элемент, который будет работать на износ, даже если большая часть костей в его теле будет раздроблена в кашу. Он придумает какой-то выход, создаст супер технологичный протез или что-нибудь ещё, чтобы продолжать ставить на кон свою жизнь за спасение людей, которые могут даже не сказать спасибо, а плюнуть ему в лицо. Ах, какова же безнадёжность и грязь Готэма, чья краса, тем не менее, оставалась всё такой же мрачно-непознанной.       Во всём этом есть ещё одно огромное преимущество, заключащееся в пустеющих крышках и тёмных переулках, где никто не проходит и никому нет дела, чем ты занимаешься. По таким лучше всего бежать, если хочешь, чтобы твой след потеряли, потому что петляя меж зданий и узких пространств, побеждает тот, кто имеет при себе приборы ночного видения или тот, кто окажется более везучим. В эту игру могут играть много человек, а могут только двое. Вопрос лишь в том, кто в этой гонке окажется в позиции жертвы — кошка или мышка?       По бетонным плитам громко раздаются быстрые шаги, каблуки отбивают свой особенный темп, когда тело несётся на запале адреналина и каком-то особом азарте быть непойманным. Или же всё-таки дать загнать себя в угол? Он пока не решил, ведь их небольшое соревнование началось всего пару десятков минут назад. Выносливость и ловкое тело давали ему некое преимущество перед собственным оппонентом, хотя и нельзя недооценивать мужчину, который одной рукой может запросто поднять весь его вес. И он прекрасно рассчитывает у себя в голове, что как бы долго они не бегали, мышка не сдастся так просто. Это звучало бессмысленно, ведь иронично, когда кошка становится жертвой, пытающейся укрыться от вездесущего существа тьмы, чей стук от ботинок отзывается в ушах так же громко, как и собственный пульс разбушевавшегося сердца, что вот-вот готово было выпрыгнуть из грудной клетки и улететь яркой малиновкой подальше от сюда. Тело двигается на автомате, пока он начинает сбивать курс и постоянно сворачивать, когда появляется возможность. Знает ли он, что это может и его самого загнать в ловушку? Догадывается, но пока не готов в это до конца поверить, продолжая беспрерывно бежать, иногда оглядываясь, чтобы посмотреть, насколько далеко ему удаётся оторваться. и с каждым разом результат становится всё хуже. Это он так сдает обороты или его соперник просто решил использовать все свои силы, чтобы поймать его? Он не знает, и, возможно, даже не хочет этого знать. Нет дела, пока он не пойман, поэтому он словно внутри себя нажимает на газ, открывая второе дыхание и ускоряясь, ещё не совсем осознавая, что когда-то всему приходит конец, даже если кажется, что он совсем от тебя далек.       Пробежав ещё несколько тёмных закоулков, он резко тормозит, собирая пыль под подошвой и выругиваясь себе под нос, когда перед лицом встаёт неожиданная стена, которую он совсем не ожидал. Глаза мечутся, в попытке найти что-то, за что можно зацепиться и удрать по крышам, но он не успевает, замирая, когда чужие шаги подозрительно медленно и близко шумят позади него, после чего бежавший за ним мужчина останавливается, испуская низкий смешок. Дерьмо. — Ай-яй-яй, как же так? Котёнок сам загнал себя в угол. А я то думал, что мы побегаем ещё немного. В конце концов, у нас вся ночь впереди. — А ты всегда был таким безумно саркастичным, мм? У этого котёнка всё ещё есть острые коготки, чтобы укоротить тебе язык. Ещё один смешок вылетает из чужого рта, заставляя недовольно повернуться к источнику звука лицом, ставя руки в когтистых перчатках себе на бёдра, перебирая тонкими пальцами, обтянутыми чёрным латексом, что красиво блестел в редком свете ночных фонарей, которые пока ещё горели здесь. Взгляды встречаются, конечно, насколько это возможно, когда один из них скрывает свои глаза под белыми линзами маски. Кое-кому есть что скрывать, а кое-кто просто не заботится о том, чтобы прибегать к подобным мерам сегодня. В этом и их главное различие. Если один экипирован с головы до ног, то другой обходится лишь тугим костюмом и парочкой игрушек, которые больше были похожи на БДСМ набор для страстных игр в каком-нибудь клубе, где процветает секс-рабство и торговля людьми. Ну, или, как минимум, в тех самых знаменитых отелях любви с идиотскими названиями, от которых не то что возбуждение пропадало, а появлялась самая настоящая тошнота. Ну и мерзость. И ведь кто-то всерьёз приходит в подобные места, чтобы найти себе развлечение на одну ночь. Безнадёжные люди. — И что это за лицо? Я думал, что ты будешь рад видеть меня. Или я не угадал? — Ты одет в костюм Бэтса. — Тебе ли говорить об этом, когда твоя задница обтянута гребанным латексом, кошечка? Спëр у Селины? — Позаимствовал. А ты, предполагаю, как раз-таки спëр себе костюмчик, а, Джейсон? От собственного имени где-то внутри что-то сжимается, и он не может сказать, что это неприятно, скорее совсем наоборот, до теплоты внизу живота. Он делает пару шагов ближе, на что получает чужие плавные движения, которые отступают назад. Даёт поймать себя? С ним всегда интересно играть, особенно когда он ведёт себя так, будто вовсе не хотел, чтобы всё заканчивалось их неизбежным столкновением. Джейсон почти готов рычать от того, как ему нравится каждый раз развлекаться с ним подобным образом, когда они оба знают исход с самого начала, но всё равно делают вид, что в этот раз что-то будет по-другому. — Ладно тебе, Дик, у папочки много костюмов. Он не обеднеет от того, что я стащил у него один. — Но по голове явно не погладит. Дик недовольно урчит, и Джейсон любовно отмечает, что в образе кошечки он и правда перенимает некоторые черты Селины, которая увидев этого котёнка сейчас, наверняка бы начала дразнить Бэтмена, что его старший сын намного лучше подходит для её преемничества, нежели чем для его. Конечно, всё это лишь шутки, но отрицать, что Дику, как минимум, очень идёт латексный костюм, — невозможно. Каждый изгиб, каждый плавный перекат форм, выпирающие тазовые косточки и острые ключицы, длинные ноги, с этими упругими бёдрами — всё это было идеально обтянуто тёмным материалом, который плотно ложился, словно вторая кожа.       Если бы у Джейсона была возможность и лишнее время, то он потратил бы множество часов на то, чтобы отметить красоту стоящего перед ним мужчины, которому хотелось поклоняться, падая в ноги и медленно лаская их, проводя пальцами от самого низа икроножных, до крепких бёдер, которые хоть и упругие, но одновременно с этим по-приятному мягкие, от чего подушечки в них впиваются как в масло. Что уж говорить, если в Дике не было и одного изъяна, словно его тело специально высекалось сотни лет из окрашенного мрамора, чтобы создать невероятной красоты статую, превосходящую по очарованию всех греческих богов вместе взятых. Он был создан настоящими мастерами, в этом не было сомнений, как бы абсурдно это не звучало. Джейсон сотни тысяч раз видел фотографии родителей Дика, но не смотря на всю их привлекательность и завораживающую внешность, он всегда отмечал, что их сын взял от них абсолютно всё самое лучшее, создавая настолько невероятное произведение искусств, от которого захватывало дух, и каждый раз по-новому.       Джейсон считал себя абсолютно счастливым человеком, имевшим неоднократную возможность изучать это тело вблизи совсем нагим, без единого намёка на одежду, когда хрупкие длинные пальцы оцарапывали его грудь, пока бронза поджарых бёдер скакала на его члене. Или когда мышцы спины привлекали своей особой игрой и соприкасающимися лопатками, которые Джейсон бесконечно расцеловывал и кусал, отмечая каждую родинку языком, чтобы сложить из них созвездие на полотне медного неба перед собой. Или когда острые черты лица были украшены слезами удовольствия от недостатка воздуха, потому что Джейсон сжимал его лебединую шею слишком сильно, до синяков и невнятных глухих стонов с закушенной губой. Подобных моментов было так много, что он был уверен, что запомнил каждую деталь и все миллиметры тающей кожи и сладкой фигурки, что приторным вкусом оставалась на языке после особенно долгих прелюдий.       Было невозможно насытиться им, сколько бы раз он не занимался с ним любовью, сексом, или чем-то более грязным, развратным настолько, что подобное вряд ли приходит в голову адекватным людям. Но они не могли относить себя к таким. Уже давно нет, учитывая, что они всё ещё продолжают оставаться на улицах этого проклятого города, обжимаясь по углам или прячась в своей небольшой квартире, где со столешницы снова падало что-то, громким эхом отзываясь в ушах, но лишь как фоновый шум, потому что отчётливо слышны только влажные поцелуи и тяжелое дыхание. Им приходилось запоминать друг друга, впиваться до крови, вжиматься и сливаться, чтобы насладиться и унять безумные желания хотя бы на немного, потому что возможность проводить время вместе выпадала не часто, недостаточно, чтобы удовлетворить потребности, которые со временем не сходили на нет, а лишь возрастали. Они оба редко появлялись дома, редко могли застать друг друга, но если это случалось, никто не раздумывал, не волновался о последствиях или о том, что может случиться, они просто срывались с цепи, чтобы унять животный голод, неутихающий, пожалуй, никогда. — Ладно, котёнок, не ворчи. Насколько я вижу, мы оба тут немного незапланированно подготовились к Хэллоуину. Так почему бы не повеселиться? — Не время. Мы должны следить за обстановкой в городе. Сам знаешь. — Другие на позициях, они могут справиться без нас. Дик тяжело вздыхает, потирая переносицу и скрещивая руки на груди, несколько секунд рассматривая Джейсона и его костюм, прежде чем посмотреть в лицо своими до невозможного голубыми глазами. Ангельскими озёрами, или дьявольскими котлами — зависит от того, какой шаг он сделает дальше. — Джейсон- Знает этот тон наизусть, привык к нему настолько, что уже не ведётся. Или почти. По крайней мере, старается убедить себя, что на него невозможно повлиять подобным, что он достаточно окреп, чтобы больше не поддаваться этим лазурным безднам, что говорили с ним лучше любых слов. Он знает, что Дик отдал бы всё за то, чтобы провести пару лишних моментов с ним, но он не мог. Потому что ответственный, потому что исполнительный, потому что идеальный и не жалеющий себя. Чёртов золотой мальчик, бесконечно преданный и всегда делающий то, что нужно, даже если это идёт вразрез его желаниям. Джейсон миллиард раз пытался отучить его от дурацкой привычки подставлять вторую щеку после того, как ударили по первой, но, возможно, это было бесполезно, ведь Дик, — как бы он ни старался это скрывать от других — любил боль, и иногда даже больше, чем её отсутствие. Джейсон знал это, Джейсон сам пользовался этим, но иногда это вставляло палки в колёса. Одно дело, это топить боль в моментах секса, когда страсть закипает от ощущения саднящих следов на теле или пережатой почти до хруста глотки. Когда шлепки ложатся на голую кожу, заставляя её гореть и наливаться ярким цветом, как возможность напомнить позже, чем они занимаются за закрытыми дверями или без них вовсе. Но это не шло ни в какое сравнение с моментами, когда Дик получал по лицу от Брюса, сплевывая кровь на пол и вглядываясь этими забитыми глазами в лицо названного отца, что всегда оправдывал своё насилие желанием очертить грань, которую Дику, как и всем другим, переступать нельзя. Он бил его больше, чем пару раз, оставлял на нём синяки больше, чем трижды, видел его кровь больше, чем дважды, и оправдывался миссией больше, чем три раза. Забавная закономерность. Два на три, три на два, — умножить или поделить? Он делал и то, и другое. Сначала приумножал все, что Дик делал, чтобы создать состояние мнимой безопасности, а после обрезал верёвки, которые держали его над пропастью, просто чтобы в конце снова сказать, как сильно глупая синяя птица облажался. Раз за разом, удар за ударом, слово за словом — Дик давно стал треснутой вазой, склеить которую до конца было уже невозможно. Какие-то осколки в любом случае разлетелись по сторонам, что их больше не найти и не собрать. Джейсон пытался много раз, стал лучшим в этом, но так и не смог закончить работу, потому что деталей не хватало. Это заставляло его сердце сжиматься, как и кулаки до побелевших костяшек, пульсирующих желанием вмазать по напыщенной роже Брюса так, чтобы три умножилось на два несколько раз подряд. Быть может, это вбило бы в голову старой мыши хоть немного смысла и понимания о том, как нужно обращаться со своими детьми. С теми, кого ты позволяешь себе называть так.       Джейсон знал не по наслышке, каким жестоким может быть Бэтмен, как сильно он может ранить не только физически, но и морально. Как гадкие слова из его рта могли заставить чувствовать себя никчёмным существом, созданным из сплошной грязи, смешанной с землёй и желанием блевать, ощущая себя в своём теле, как в тюрьме, из которой выход был, пусть и добровольным, но всё же одним. Хотя, в вероятность, что этот «выход» действительно сработает, Джейсон уже и не верил, умерший и воскресший, потерявший изначальный смысл своего существования, если у него он хоть когда-то был. Было ли это важно сейчас, когда он обрёл то, чего никогда не имел? У него есть нормальный дом, человеческие условия для жизни, даже то, что можно назвать подобием семьи. У него, черт возьми, в конце концов, есть Дик. Но всё снова возвращается к начальной точке, ко взрыву, когда Джейсон за секунду «до» осознал, что его никто не спасёт. Что тот, в ком он видел отца, нормального родителя, не успеет. Он хотел, чтобы Бэтмен спас его, но это всё оказалось дохлым номером. Он простил его за всё, что произошло в ту ночь и после неё, — или лучше будет сказать не произошло, раз Джокер всё ещё жив? Он смог простить, хотя бы на словах, и это был достаточный прогресс, чтобы сдвинуть их взаимоотношения с мёртвой точки, но вера в этот прогресс длилась лишь до первого звонкого шлепка по чужой нежной щеке, кожа которой отлично запоминала прикосновения, разгораясь яркими следами, словно наливными плодами или распустившимися бутонами алых роз. В тот момент Джейсон подумал, что убить Бэтмена, — разве не это было его изначальной целью? Когда исчезла причина, исчез и повод, но когда появились новые, он вновь вернулся в темные закоулки своего разума, где что-то мерзкое и тёмное шептало ему, что синяя птица — весомый аргумент в его оправдание, если он вдруг оступится и совершит ошибку. Ещё раз.       Дик бегает глазами по повзрослевшим чертам лица, которые сейчас кажутся чрезмерно острыми и прямыми — такими, какие ему и нравятся. Сложно было не заметить, что Джейсон вырос тем, кто всегда и нужен был Дику, кто идеально подходил для него, будь то внешне или внутренне. Маленькое крылышко превратилось в самостоятельную большую птицу, хищную и ловкую, готовую жить и решать проблемы, а не оставлять их когда-нибудь на потом. Это заставляло мурашки приятно бежать по всему телу. Ах, они так давно не были совсем-совсем наедине, когда лишь приглушённый свет освещал их тела, а тихие звуки улицы эхом резонировали от каменных стен измученного города. Дик не может удержать себя от того, чтобы скользнуть сверкающими глазами по ядовитым зелёным ямам, что отсылали его на магические источники Лазаря, что когда-то помогли вернуть жизнь и рассудок, если, конечно, не потерять его окончательно. Он не в праве судить и делать поспешные выводы, ведь нельзя отрицать, что он и сам вовсе благоразумностью не блещет, даже если умело делает вид. И, всё ещё, как и раньше, в чертах его лица отражается беспокойство от слишком затянувшегося молчания. Джейсон думает, а Дик нервничает — так они и живут, дополняют друг друга, чтобы отразить смешавшиеся эмоции, которые они научились читать и разбирать на мельчайшие детали. В их отношениях невозможно ничего скрыть, ведь вся правда будет сразу же видна, лёжа на поверхности водной глади, по которой они ходят босыми ногами. Задумываясь об этом, Дик продолжает наблюдать, стараясь унять излишнюю тревожность из разума и дрожь из тела, но получается крайне паршиво, и он не удерживает себя от того, чтобы протянуть руку к чужому лицу, касаясь прохладной ладонью тёплой щеки, ощущая заметный контраст и возвращая внимание Джейсона на себя. Словно оно и без того всецело не принадлежало Дику, ставшему своеобразным центром маленькой вселенной. Большой палец мягко поглаживает линию скулы, когда Джейсон что-то бормочет, положив свою ладонь сверху, чтобы приластиться к приятному прикосновению. — Прости, отвлёкся. — Я догадался. — Ты недовольный. Я заставил тебя нервничать? — Волноваться. Это разное. Джейсон тихо хмыкает, пальцами свободной руки медленно сталкиваясь с мягкой талией, изгибы которой уже привычно ложились в ладонь, словно само собой разумеющееся. Дик холодный под костюмом, чувствуется даже через небольшое прикосновение, что обожгло, но в приятной манере, в знакомой и, пожалуй, уже ставшей совсем родной. Непослушные пряди тёмных волос выбились из под чепца чёрного латекса, заставляя засмотреться на них, вглядываясь в вороньи завитки, отливающие тёмно-синим, поблескивающим холодным оттенком на свету. Глаза снова пронзительно смотрят, не давая покоя, от чего где-то внутри всё медленно начинало закипать. Каждый из них уже догадывался, что произойдёт, если они задержатся вот так немного дольше, чем стоит. Джейсон знает, а Дик знает лучше, но всё равно ничего не делает. Даже не пытается отпрянуть или сказать, что им пора закругляться с этой мимолетной лаской, потому что работа не ждет. Они нужны этому городу, но они нужны и друг другу. Контакт ощущается горячим даже без участия кожи, ведь за то время, пока всё, что им было позволено это — украдкой брошенные взгляды, они успели соскучиться. Дик соскучился, а Джейсон соскучился сильнее. Тем не менее, он просто стоит, вдавливая пальцы в ткань чужого костюма, наблюдая за Диком и ожидая, что он сделает, — сделает ли? — дальше. — Тебе не о чем волноваться, птич-...котëнок, я ведь жив, что ещё имеет значение? Дик недоволен таким ответом, от чего его нос морщится, а коготки скрипяще движутся вниз, оставляя мелкие царапины на жестком спандексе, доходя до мышиной эмблемы и задерживаясь на ней, пару секунд рассматривая, прежде чем скривить губы и промурлыкать что-то до жути забавное. Джейсон не расслышал, но он уверен, что это было ругательство. Дик почти никогда не ругается. Почти. — Не могу спокойно смотреть на этот костюм. — О, мне не идёт? — Идёт, но меня больше привлекает костюм Красного Колпака, а не Бэтмена, сечёшь? Джейсон почти давится воздухом, от того как нахальная ладонь скользнула по его твёрдому торсу, кончиками пальцев оглаживая рельефный пресс и словно пересчитывая каждую выделяющуюся мышцу. Это заставило его потянуться к собственной маске, срывая её одним ловким движением и наблюдая, как голубые радужки игриво сверкнули ему, а рука замерла. Это делало всё лучше, правда? Ведь всегда хорошо, когда можно видеть лица друг друга, находясь так близко. Так легче считывать эмоции, и так легче наблюдать за реакциями. Так легче разрушать образы и выходить из роли, но сейчас это мало кого интересовало — направление уже было задано. — Так лучше? Конечно, не Красный Колпак, но уже ближе, верно? — Тебе необязательно было-... Это неуважительно, ты в курсе? — С каких пор ты оправдываешь своё возбуждение моим неуважением? Вопросом на вопрос, но именно это и застаёт Дика врасплох. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, когда собственные зрачки сужаются, а щеки слегка отливают тёплым цветом, заставляя сомкнуть пухлые губы и отвести взгляд в сторону, хлопая ладонью по чужой широкой груди. Джейсон выдаёт басистый смех, размещая свою вторую руку на крепком бедре, врезаясь в подтянутое атлетическое тело напротив и расплываясь в язвительном оскале, от которого Дик недовольно фыркает, но не отказывает себе в возможности обвить мощную шею руками и приблизиться к лицу, надувая губы и хлопая длинными ресницами, словно крыльями бабочки, пархающей над цветком. Джейсон ловит каждое движение, желая притереться сильнее и сжать с собственнической грубостью в местах, где Дик особенно хорошо запоминал его руки, горячие и большие, покрытые шрамами и мозолями от постоянной работы с огнестрельным оружием и тягания огромных весов в оборудованном спортзале. Это ощущалось приятно. Даже больше, чем он готов был признать. — Ты трогаешь, а я всего лишь реагирую. Кто из нас хуже? — Зависит от того, что ты сделаешь дальше. — Джейсон. Не заставляй меня отлынивать от патруля просто потому, что тебе захотелось- Дик прерывается на полуслове, словно запнувшись, когда следующая часть фразы просто не хочет вылетать из его рта, что обычно было не заткнуть, если речь заходила о чём-то грязном, касающимся их двоих. Но сегодня что-то пошло не так, или Дик просто тестирует его нервы? Возможно, это был лишь знак, чтобы Джейсон слегка покрутил руль их общего корабля вожделения в нужном направлении, достигая финиша, что представлял собой занятие сексом, желательно долго, и желательно где-нибудь в более подходящем для этого месте. К счастью, Джейсон достаточно хорошо умел бегать с диком на своём плече, чтобы доставить их до квартиры за пару мгновений, поэтому в голове он уже мысленно продумывал, как будет затаскивать эту латексную задницу домой, прижимая к каждой более-менее ровной поверхности. — Хватит думать о том, как бы трахнуть меня, Джейсон. Ты выдаешь себя одними глазами. — Кто сказал, что я вообще пытаюсь скрывать это? В конце концов, я всего лишь обычный мужчина. — Если бы. Заканчивай шутить и давай вернёмся к делам. Кажется, Тим говорил что-то о потенциальной угрозе от пугала. Джейсон закатывает глаза и мысленно проклинает Тима, а после и парочку раз вслух, просто чтобы получить этот злобный взгляд и ещё один шлепок ладони по своей каменной груди. Всё приятнее, чем не иметь касаний вообще. Если так подумать, то у них не было нормального секса уже почти месяц, ввиду усталости или чрезмерной загруженности, от чего Джейсон стал по-настоящему голодным. В обычные дни он мог назвать себя собакой, но когда дело доходило до длительного сдерживания, он превращался в настоящую похотливую псину, которая готова была броситься на желаемый кусочек тающего мяса, чтобы как следует впиться зубами в плоть и насытиться каждым миллиметром гладкой кожи. Ему катастрофически не хватило Дика, его дурацкого смеха и смазливой мордашки, от которой в штанах становилось тесно, как и в голове, мысли в которой начинали роиться, крутясь возле названного объекта обожания. Джейсон никогда бы не подумал, что он может быть хоть чьим-нибудь фанатом, но со временем пришлось признать, что это стало неизбежностью. Ведь, его правда, он всего лишь мужчина, слабый до сладости мягких изгибов и зефирных форм своего мужа, чьи голубые глаза оставляли в сердце стрелы купидона каждый раз, стоило их взглядам случайно столкнуться. Джейсон мог сколько угодно жаловаться на жизнь, недовольно ворча, пока меж пальцев зажата очередная сигарета, но отрицать, что даже эту паршивую вторую, наполненную дерьмом, он смог выиграть, обручившись с синей птицей, что покорно расправила свои большие крылья для тёплых объятий, даже не замечая, как маленький птенчик давно вырос и стал самостоятельным, укутывающим в жар собственных перьев, он не мог. — Ну? Идём? — Хочу поцелуй. После него пойдём. — Тебе что, 10? Ребёнок. Джей, серьёзно-...? Ладно. Сдаётся слишком быстро и Джейсон на секунду даже хочет найти это немного подозрительным, но подумав получше, он просто подаётся немного вперёд, рассчитывая на то, что это своеобразный подарок на Хэллоуин, который пришёлся очень кстати. Обхватив руками гладкие бока, Джейсон тянется за поцелуем первым, касаясь с какой-то неожиданной нежностью и приторностью, что были ему совсем не свойственны, учитывая, что обычно он всегда нападал на Дика, словно на свежий и сочный стейк, из которого сочилась кровь. А сейчас это было медленно, слишком плавно и влажно, от чего захудалый переулок быстро заполнился непристойными звуками, от которых у Дика где-то там покраснели кончики ушей, словно он целуется так в первый раз. Словно ему нужно было привыкнуть к новому опыту, когда они занимаются чем-то подобным вне дома. горячие ладони, скользящие по телу, не дают нормально сосредоточиться, от чего Дик мажет поцелуй куда-то в сторону, пытаясь совладать с собой и бесконтрольным желанием зацепиться за что-нибудь пальцами, сжав посильнее, до треска ткани. Влага лёгкой плёнкой оседает в глазах, когда Джейсон оглаживает низ живота, заставляя распахнуть до этого закрытые ресницы. Дик сталкивается с ним взглядом, начиная своеобразную игру в гляделки, победитель в которой один. Только один.       С глухим звуком Джейсон вжимает хрупкие плечи в стену, заставляя рефлекторно прогнуться в пояснице и запрокинуть голову назад, разрывая контакт их губ, лишь чтобы почувствовать, как жар прикосновений струится по шее. Дик цепляется за его плечи, впиваясь коготками в толстый спандекс и куски твёрдой брони, что со скрежетом оцарапывается, покрываясь следами. Язык раскаленно вылизывает ему шею, пока руки помогают звякнуть молнией замка на чёрном латексе, давая немного больше места для отметин и немного меньше для воображения. Кожа Дика мягкая, бархатная и шёлковая одновременно, покрытая мириадами родинок, каждую из которых Джейсон целует, кончиком языка двигаясь от одной к другой, пока не насчитает все, до которых возможно дотянуться. От этого все мысли сбиваются в кучу, а голова перестаёт работать должным образом, заставляя лишь закусить нижнюю губу, чтобы слегка заглушить собственные стоны, льющиеся громко и звонко. Столько лет прошло, а он так и не научился быть тихим, способным сдерживать себя и свои порывы. Но никто из них двоих на это и не жаловался, Джейсон лишь блаженно вслушивался в каждый звук, словно в гениальную симфонию знаменитого композитора, что ложилась бальзамом на сердце и растекалась мёдом по ушам. — Ты ведь просил поцелуй, засранец- — Поцелуй не заканчивается на одних губах. — Твой поцелуй не заканчивается. Джейсон урчит в острую ключицу, зарываясь в неё носом и вдыхая приятный аромат знакомого одеколона, который дурманящим флером оседает и на его костюме. Дик всегда так хорошо пахнет, до закипания крови в жилах и желания вдыхать его вместо воздуха, поглощая жадно, до последнего крохотного атома. Собственнически. — Знаешь, где заканчивается мой поцелуй, киска? Ладонь скользит по блестящей черноте слишком медленно, чтобы Дик остался равнодушным к этому касанию. Когда горячие пальцы ложатся на пах, землю почти выбивает из под ног и приходится хорошо постараться, чтобы не шлепнуться на задницу в этом грязном переулке, пока пошлый шёпот обжигает ушко, посылая приятные мурашки по всему телу, вводящие в состояние лёгкой горячки и потери рассудка. В который раз. — Джейсон- — Просто дай мне сделать тебе хорошо, глупый. — ...тебе лучше закончить побыстрее. Джейсон победно улыбается и расстёгивает молнию костюма до конца, опуская глаза вниз, чтобы рассмотреть обнажённую кожу, красиво открывшуюся его взору, словно чистое полотно, с которого сорвали закрывавшую его ткань. Он почти хочет заскулить от того, как сильно он соскучился по этому. По Дику. По всему, что связано с ним и возможностью ублажить его, заставить сломаться и прогнуться до хруста в спине, пока изо рта будут доноситься невнятные звуки, высокие и отчётливые до звона в ушах, чтобы отпечататься на подкорке, как и все другие, что были до них. Он не может не думать об этом вот так, не может не представлять себе то, как доставит этому телу удовольствие, топя его в страсти и грязной похоти, которая владеет их разумами, заставляя бесконечно двигаться и искать контакта, даже малейшего. Невозможно не восхищаться Диком, когда он весь такой абсолютно мягкий и тающий уже сейчас, когда Джейсон не сделал почти ничего. Лишь пару поцелуев, — кожа становится масляной, а ноги ватными, нуждающимися в поддержке. Каждая мышца напряжена, выжидающая момента блаженства, когда можно будет расслабиться и распуститься из тугого узла, ощущая бесконечное облегчение. Господи, думая об этом всём, Джейсон готов поклясться, что в его глазах появляются чертовы сердечки, делая его слегка-не-слегка одержимым, немного зависимым и слишком нуждающимся. Дик видит все это, знает его как свои пять пальцев, но всё так же реагирует, как и в первые разы, отмечая с удовольствием, насколько его телу поклоняются, пытаясь искупать в блаженстве совместно разделённого момента.       Сколько лет они уже вот так? Невозможно сказать точно, когда жизнь одного из вас была разделена на прошлую и нынешнюю, но с уверенностью можно сказать, что ничего, почти, не изменилось. Джейсон продолжает обожать, а Дик продолжает ему это позволять, отдаваясь в, теперь ставшие крепкими и сильными, руки, что умели находить чувствительные места, заученные как отче наш. Их отношения были похожи на бесконечную игру в шахматы, когда каждый поочерёдно делает свой ход, переставляя белые и чёрные фигуры на доске. вечная борьба за право гордо сказать «шах и мат», но в этом и был весь смысл. Безумный азарт, желание показать свои способности на деле, заставить поверить, что они оба профессиональны в вещах, касающихся остроумных ходов, нуждающихся в длительном размышлении, чтобы не совершить ошибку и не потерять очередную фигуру. Они оба проигрывают друг другу, как и оба побеждают, суть лишь в том, что кто-то из них делает то, или иное, в несколько раз чаще. Дик хитрый, до жути блещущий сарказмом и гениальностью, но кто сказал, что Джейсон не может потягаться с ним? Шахматы — метафора, но когда дело доходит до них, сколько ещё раз Дику будет угрожать мнимое поражение? Вопросов больше, чем ответов на них, потому что никто даже и не пытается находить объяснения, создавая свою стратегию из ничего и капли жизненного опыта с приправой из «я знаю тебя лучше, чем ты себя». Оба так жаждут достигнуть вершины, но ещё не знают, что упадут с неё вместе.       Ход за ходом, фигура за фигурой — Дик снова проигрывает ему, позволяя ласкать сокровенные места, доступные только Джейсону, что обращается с ним, точно с тонкой виниловой стрункой, такой хрупкой и дрожащей, словно от любого неосторожного движения она может лопнуть, даже если достаточная упругая, чтобы сложиться пополам. Он знает, как с ним надо, знает, как ему нужно, чтобы услышать мольбы о продолжении и увидеть стремящиеся слезы возбуждения, которые Дик никогда не сдерживал, раскрываясь для него полностью, словно бутон хрупкого цветка, чьи лепестки тонкой вуалью дрожат от каждого лёгкого движения или порыва ветра. Нет смысла прятать себя или свои эмоции, если человек напротив умеет читать тебя, с точностью определяя эмоции, заглядывая в твои мысли. — Невыносимый. — Злишься или просто ещё не смирился с поражением? Вопросы подбирает с точностью до наверняка. Дик всё ещё пытается привыкнуть к потоку речи неконтролируемого языка, что за время взросления Джейсона оказался без костей. Колко и чётко, страстно и жарко. Как Селина вообще умудряется выживать в латексе, когда Бэтс вечно зажимает её по углам? Потому что собственное тело начинало гореть так сильно, что дышать было почти не чем, словно у него отбирают кислород через самые обычные прикосновения. Обычные ли? Он снова погружается в бесконечность заданных вопросов, которые звучат непрерывным потоком в голове, где мысли и без того превратились в сплошную растаявшую массу, смешавшуюся воедино. В кончиках пальцев покалывает и Дик подносит перчатку ко рту, хватаясь за неё зубами и ловким рывком снимая с ладони, оставив лететь к ногам, с глухим звуком приземляясь на грязную каменную плитку. Наконец коснувшись чужой щеки как следует, ощущая жар кожи, он прикусывает губу, всматриваясь в зелень ядовитых глаз, совращающих его и поглощающих душу. Джейсон перехватывает запястье и подносит тонкую руку к губам, выцеловывая длань, мягко скользя к выпирающим костяшкам длинных пальцев. Дик смущается, чувствуя как щеки щиплет от поднявшейся температуры. Слишком приторно даже для такого сладкоежки, как он, но он совсем не против. Повышенный сахар в крови ему всегда так чертовски необходим.       Влажный язык скользит по тонкому слою плоти, поднимаясь к сверкнувшему в свете фонаря серебряному кольцу, красиво облегающему безымянный. Джейсон тихо смеётся, избавляясь от одной из своих тяжёлых перчаток и после сплетая их голые пальцы. — Даже кольцо тебе легче носить, чем нижнее бельё. — Ты когда-нибудь успокоишься? Я взрослый мужчина. — А я муж взрослого мужчины. Аргументы? Дик закатывает глаза, не понимая как Джейсон успевает и контролировать весь процесс, и издеваться, и травить свои идиотские шуточки, которые, может быть, в тайне даже немного, совсем чуть-чуть бывают умилительными. Возможно. Дик думает, что это зависит от поведения, а Джейсон знает, что Дик просто слишком упёртый, чтобы признать правду и то, что ему нравятся его шутки, даже если иногда через призму раздражения. Одно другому не мешает. — Если продолжишь болтать, я сначала врежу тебе, а потом уйду патрулировать. — Будет проблемно делать это с- — Джейсон Питер Тодд, ещё хоть одно слово. Ах, пожалуй, Дик тоже имеет пару козырей в рукавах, как и свои рычаги давления, безотказно работающие точно тогда, когда это того и требуется. Нет ничего страшнее злого мужа, особенно если твой муж — Дик Грейсон. Он хорошо умеет притворяться хрупким, нежным и невинным, но если дело доходит до того, чтобы хорошенько врезать по лицу, — за острый язык и не только — он сделает, оставив пару месяцев лечиться и лататься бинтами. Джейсон хорошо помнит одну из их крайних перепалок, когда Дик смачно так шлепнул его разделочной доской по лицу, почти сломав нос. Было больно, но было за дело. Но было больно. Стоило ли это того, чтобы потом Дик злобно извинялся, с заплаканными глазами обрабатывая ему нос и вставляя в ноздри ватные тампонады? Джейсон мог бы сказать да, но врать себе уже давно вышло из привычки, поэтому пришлось с сожалением и отборными матами признать, что это не стоило ни единой секунды той адской боли, даже если после этого его пожалели. С натяжкой, конечно, но он, все-таки, был виноватым, так что на большее рассчитывать и не приходилось. Как там говорят? Милые бранятся, только тешатся. Но у них, похоже, всё немножечко наоборот.       Рассмотрев недовольное выражение лица напротив, Джейсон хмыкнул, припадая губами к мягкой груди, чтобы оставить влажные дорожки блестящей слюны, что в некоторых местах начала разбавляться красноватыми пятнами, красиво наливающимися цветом, чтобы втереться в кожу на пару дней, закрепляясь как будущее доказательство. Лава языка выводит непонятные узоры на коже, пока пальцы рук сжимают набухшие бусины сосков, выкручивая их и оттягивая, от чего мелкая дрожь пробирает всё тело, заставляя пальцы на ногах скручиваться. Дыхание начинает сбиваться совсем, стоит почувствовать юркий язык на своём животе, который Дик рефлекторно втягивает, задерживая дыхание на пару секунд, прежде чем отпустить обрывистый выдох, накаляющий воздух вокруг. Джейсон лукаво щурит глаза, умудряясь даже сейчас расплываться в хитрой улыбке, прежде чем вонзить зубы в тонкую кожу на месте тазовой косточки, что соблазнительно выпирала, словно специально была сделана для того, чтобы оставить на ней следы от клыков. Дик шипит от боли и хватается за копну смольных волос с белоснежной прядью, чтобы сжать и почувствовать резкий выстрел внизу, когда Джейсон утробно рыкнул, смотря прямо в глаза, заставляя удерживать зрительный контакт и теряться в водах ямы Лазаря, отражающейся в кислотных радужках. Продолжая всматриваться, Дик про себя думает, что это похоже на заключение сделки с дьяволом, когда перо уже было запятнано чернилами и всё, что осталось — поставить подпись. Блаженство и похоть в чистом проявлении.       Распахнув костюм пошире и почти порвав грёбаный латекс, от чего Дик что-то злобно промурлыкал сверку, постукивая каблуком ботинка по земле, Джейсон коснулся нежности упругих бёдер, проникая руками под плотную ткань, вдавливая подушечки пальцев и оставляя отпечатки пальцев на масляной коже. Было как никогда приятно оказаться между этих длинных ножек сейчас, чувствуя тепло медной кожи щекой, даже если соприкосновение было лишь через слой блестящего материала. Дик смотрит на него сверху-вниз, слегка массируя кожу головы, вызывая урчание, словно довольную собаку чешут за ушком за правильно выполненную команду. Джейсон так похож на пса, особенно в моменты, подобные этим, когда его послушание отмечается и становится почти видно, как его невидимый хвост виляет из стороны в сторону, а уши прижимаются к голове. Дик готов наблюдать за этим вечно, становясь свободолюбивым котом, что решает, позволить ли пёсику ласкать его, или сегодня стоит царапнуть его по любопытной морде. Это вызывает некое чувство власти, возможности указывать и направлять, даже если это толкает Дика к хождению по тонкой грани между чужим повиновением и злостью, вместе с которой приходит желанная грубость, когда действия становятся чрезмерно резкими, а касания болезненными. В глазах сверкает желание получить немного больше, чем просто слепую нежность. Джейсон видит это, понимает его без слов и утыкается в бедро носом, чтобы с силой сомкнуть зубы на чувствительном месте, от чего Дик не удерживает тонкого вскрика, запрокидывая голову назад так сильно, что в шее что-то начинает неприятно пульсировать, а позвонки звучно хрустеть. — Блядь- — Твоя вина. Смотри мне в глаза чуть поменьше, чтобы я не читал тебя так хорошо. Дик недовольно хнычет, хлопая Джейсона по крепкому плечу, что выбивает из мужчины лишь низкий смех, отзывающийся лёгким эхом в узком переулке. Он откровенно дразнит его, продолжает глумиться, пытаясь, кажется, больше разговаривать, чем делать. Так раздражает, что хочется завалить его на спину и взять дело в свои руки, потому что в паху неприятно покалывает от накопившегося возбуждения, избавиться от которого сейчас было бы очень кстати. — Хватит болтать, Джей. Пожалуйста, крылышко. Джейсона слегка бьет приятной дрожью, когда он слышит полюбившееся прозвище, ощущая разливающееся тепло в груди. Это слабое место, болевая точка, надавив на которую он начинает сдаваться сразу же, даже если сопротивляться стоит в приоритете. Дик умеет оказывать на него особое влияние, добиваясь желаемого нечестной игрой, которая, пусть и была пройдена уже сотни раз, но так и не перестала быть выигрышной в его пользу, ведь Джей теряет пылкость за удержание позиции упертого засранца и делает эти щенячьи глаза, показывая покорность и прижимаясь щекой к рельефу пресса, пока ладонь нежно касается вставшего члена, головка которого давно набухла и требовала к себе внимания. Дик закусывает губу, чувствуя слабость в коленках и оседающую на него пелену нетерпеливости. Будь проклята его чрезмерная возбудимость рядом с Джейсоном, потому что распаляться так сильно и не иметь возможности держать себя в руках было просто невыносимым испытанием. Каждый раз он пытается унять себя и заткнуть голос, твердящий о грязных желаниях, и каждый раз это заканчивается тем, что он отдаётся Джейсону слишком быстро, растекаясь в лужу от его умелых рук, делающих невообразимые вещи. Быть может, всё это было из-за того, что мужчина, стоящий перед ним на коленях, действовал на него как самый настоящий наркотик, бегущий по венам и смешивающийся с кровью, не оставляя и единого шанса устоять.       Дик не успевает прийти в себя, когда язык размашисто движется по аккуратному члену, вырывая из горла громкий всхлип. Вязкая слюна покрывает головку, когда Джейсон нарочно дразнит уздечку и гиперчувствительную дырочку уретры, из которой сочится беловатый предъэякулят, лёгкой горечью ощущающийся на языке, от которой Джейсон не морщится, лишь вбирает головку в рот, играясь с ней и посасывая, от чего перед глазами Дика появляются маленькие звёздочки, сверкающие ярко и оставляющие его на пару миллисекунд слепым от слишком резких вспышек. Джей хорош в минете. Совсем не такой, как Дик, со своей особой техникой и резвостью в движениях, которые затем быстро становятся медленными и тягучими, словно язык застрял в вязком мёде. Дик делает не так, Дик делает послушно, как хороший мальчик, распаляя постепенно, как и постепенно вбирая в рот, обсасывая член так, что Джейсон вынужден толкать его затылок с грубостью каждый раз, чтобы наконец упереться в заднюю стенку глотки, вызывая дорожки мелких слез по щекам. У Дика давно нет рвотного рефлекса, но Джейсон всё равно каждый раз где-то там на подкорке волнуется, потому что так делает Дик, всегда проверяя и убеждаясь, что всё в порядке. Быть может, так на нём сказываются последствия смерти самого дорогого человека в жизни, который привязал его к себе так, что и не отвяжешься. По крайней мере, именно так хочет думать Джейсон, потому что размышлять о том, что Дик мог быть таким же трепетным и излишне волнительным с кем-то другим он не хочет. Не нравится идея, не нравится мысль. Не нравится, что это заставляет ревновать его каждый божий раз, словно он ребёнок, у которого пытаются отобрать любимую игрушку. Все бывшие партнёры Дика остались в прошлом, но иногда Джейсон всё равно злится, зная, что контакт с теми, кто когда-то целовал эти пухлые губы — неизбежен. Это всё осталось где-то позади, но он не может не присваивать Дика себе снова и снова. Он никогда не обращался с ним как с вещью, не думал о нём в таком плане, но отрицать то, что Дик принадлежит ему он не может, как и отрицать то, что он принадлежит ему сам. Это взаимность, которую они делят достаточного давно, чтобы знать, что это не нездоровый вид привязанности, а проекция чувств, которые в своё время они обговаривали столь много раз, что в какой-то момент оба сбились со счета. Проходя этап за этапом, обсуждая проблему за проблемой и выстраивая собственные отношения по маленькому кирпичику они наконец построили дом, достаточно крепкий, чтобы выдержать любые невзгоды. Это был долгий путь, сложный и муторный, но никто из них никогда не планировал сдаваться. Никто из них никогда не был тем, кто просто опускает руки, а не добивается цели. И вот они здесь — с кольцами на безымянных пальцах, занимающиеся непристойностями в тёмной подворотне, потому что любовь порождает желание, а желание — действие.       Джейсон лижется, снова делает из себя пса, ласкающего так неспешно и вязко, размазывая собственную слюну по всему стволу. Крепкие бёдра Дика слегка дергаются, он не может просто стоять спокойно, когда ему доставляют удовольствие, его тело то и дело вздрагивает или ерзает, от чего Джею приходится крепко схватиться за его бедра и вдавить их в кирпичную стену позади, сжимая так сильно, что Дик начинает чирикать, возвращаясь к своей птичьей натуре. В конце концов, костюм не меняет твою личность до конца, лишь немного, позволяя погрузиться в образ. Джейсон хмычет, вбирая член в рот наполовину, останавливаясь в таком положении на несколько секунд, чтобы насладиться ощущением приятной тяжести и подразнить Дика, неспокойно сжимающего пряди чёрных кудрей, словно грозовое облако, из которого вот-вот посыпятся молнии. Джейсон в своей голове прокручивает, стоит ли дразнить его и дальше, либо же дать возможность наконец получить немного больше удовольствия, чем он даёт ему сейчас. Он до безумия влюблён в умоляющие стоны, которые дорожкой дрожи сыпятся из приоткрытых губ, заставляя сердце забиться чаще. Но Джей любит и когда Дик заливается всхлипами от того, что он может в полной мере наслаждаться процессом, подбираясь к тонкой грани. Ему так сложно выбирать каждый раз, потому что любой вариант с Диком кажется самым волшебным. Он так много думает сегодня. Больше, чем обычно. Влияет ли так на него хэллоуинская ночь? Что-то особенное, вроде магии духов и призраков, которые наверняка где-то там хвостом за ним тянутся, раз он бывший среди их рядов, между сладостью и гадостью выбравший первое.       Где-то сверху слышится тихое пищание и Джей отрывается от своих размышлений, смотря на Дика, который пьяно поднимает руку к своему уху, тапая по комму и прочищая горло: — Найтвинг-...— кх-...— слушает. В глазах сверкает огонёк озорства, когда слуха касается хрипловатый голос Дика, который пытается выровнять его, слегка прокашливаясь и вслушиваясь в чужой голос на микронаушнике. Джейсон лишь тихо хмыкает, резко двигая голову вниз, чтобы уткнуться носом в гладкий лобок, чувствуя как головка стукнулась о заднюю стенку горла. Дик давится словами, закрывая свой рот ладонью и с убийственным взглядом смотря на Джейсона, пока тот лишь пожимает плечами, двигая языком одновременно с головой, от чего в чужих глазах застывает влага и Дику приходится хорошо сосредоточиться, чтобы не издавать странных звуков, пока его слушают. За ним отрадно наблюдать, пока он, весь трясущийся, прикусывает собственную ладонь, зажмуривая глаза и откидывая голову назад. — Понял. Будем через-...— ммф — двадцать минут. Мы на другом конце Готэма. Джейсону становится смешно от маленькой лжи, которая прямо сейчас льётся из этих славных уст. Длинные тёмные реснички подрагивают, пока Джейсон получше цепляется за его бедра, помогая толкаться членом в его глотку, пока он скользит языком, словно змея, обводя каждую пульсирующую венку. Щеки Дика пылают наливным цветом, пока он старается задерживать свое дыхание каждые несколько секунд, чтобы не выдать их. Не раскрыть секрет того, чем два взрослых замужних мужчины занимаются ночью одни, словно другим из Бэтсемьи впервые сталкиваться с их подобными выходками. Годы идут, но что-то остаётся вечным. — Я понял, Бэтс. Найтвинг вышел. Выключив комм, Дик срывается на протяжный стон, сжимая волосы Джейсона так сильно, что на секунду даже становится больно. Джей смотрит ему в глаза, лишь для того чтобы увидеть полный злости взгляд, смешанной с никуда не ушедшим возбуждением. Ха, злой и возбуждённый Найтвинг, да, пожалуй, это действительно одно из любимых его зрелищ. — Я прикончу тебя, Тодд, клянусь. Джейсон выпускает чужой член изо рта, целуя головку пару раз и срываясь на смех, не удерживая себя от очередной отличной возможности немного надавить на нервишки Дика. Да, кое-что действительно остаётся вечным. — Ну-ну, не злись, не думаю, что старпер хоть что-то понял. — Джей, ты издеваешься? Он Бэтмен, а не идиот. — Одно другому не мешает. Джейсон поднимается с земли, прижимаясь к Дику и ластясь касаниями, пока на чужом личике застывает разочарованное выражение. Сущая прелесть. — И что это за мордашка? Дик. — Я думал, ты закончишь. — Когда это я не заканчивал то, что начал, мм? Будь терпеливым, не все сладости получают быстро.       Джейсон шарит по нижней части своего костюма, клацая застежкой мультитул-пояса и сбрасывая его на землю с заметным грохотом, пока Дик остаётся наблюдать за ним, словно оценивая каждое действие. Джейсон расплывается в ухмылке, спуская плотный спандекс штанов немного ниже, чтобы высвободить свой давно вставший член, который влажно коснулся Дика, заставляя муркнуть. В чужих зрачках слегка сверкает и Джей берет руку Дика в свою, направляя её и касаясь их членов, делая движения сверху-вниз. Дик шипит, прикусывая нижнюю губу, пока Джейсон прижимается к нему лбом, всматриваясь в океаны перед собой и мелко чмокая в нос. Дик приоткрывает рот, мягко постанывая, когда Джейсон помогает его руке не сбиваться, задавая общий темп и удерживая его, лишь изредка прерываясь на более резкие или медленные движения, ощущая приятное трение, которое заставляет рычание само собой вырваться из горла, пробегаясь мурашками по всему телу. Джейсон двигает тазом, толкаясь членом и идеально проходясь им по всей длине Дика, который становится настолько громким, что в ушах пару секунд звенит после каждого рвущегося наружу звука. Их губы сталкиваются, сминаясь под сильным напором, когда они буквально нападают друг на друга. По крайней мере, Дик очень старается, уже совсем скоро сдаваясь и позволяя крутить им, как захочется. Джейсон принимает такую возможность с неким блаженством, толкаясь языком в горячий рот и проходясь им по небу и, ставшей чувствительной, кромке зубов, чтобы после сомкнуть зубы на нежной и тонкой коже губ, но лишь слегка, со страстью. Дик заливается непристойными, порнушными звуками, которые звучат слишком хорошо, чтобы Джейсон мог отказать себе в удовольствии слушать их. Он наращивает темп, чувствуя, как хрупкая ладонь начинает немного сдаваться, потому что Дика безумно сильно мажет, он вот-вот свалится от переизбытка чувств. Джей позволяет его ладони соскользнуть, открывая полную свободу действий. Поддерживая его под бедро, Джейсон крепко обхватывает оба их члена, двигаясь размашисто и быстро. — Джей-...Джейсон, Джейсон, слишком- Рука с бедра перемещается на чужую шею и Джей сжимает её, но лишь слегка, немного отрезвляя Дика и отбирая пару граммов кислорода из лёгких. Полные слез глаза смотря на него, пока он вдавливает пальцы в кожу, прощупывая пульс, ускорившийся в несколько раз. Так нравится наблюдать за дрожью этих ресниц, когда Дик смотрит ему прямо в глаза и умоляюще просит одним лишь взглядом, чтобы Джейсон дал ему то, чего он так хочет. Ему достаточно лишь небольших манипуляций, чтобы подобраться к краю и в этом их главное различие. Дик нетерпеливый, текущий и нуждающийся, пока Джейсон бесконечно терпеливый, распаляющийся медленно и долго, но это не значит, что иногда он не может побыть тем, кому не хватает выдержки, чтобы продержаться ещё немного дольше, особенно когда у них так давно ничего не было, скопившись напряжением во всём теле, от которого хотелось избавиться.       Джейсон чмокает лицо Дика, чувствуя, как чужие бедра подмахивают в такт его движениям руки. Он понимает, что Дик очень близок к разрядке, поэтому он мягко касается губ, делая поцелуй даже немного целомудренным, смазывая его в бок и шепча куда-то в щеку: — Можно. Дик перетекает в рыдания, чувствуя, как все мышцы разом напрягаются столь сильно, что он заходится судорогами в ярком оргазме, салютами взрывающимся под кожей век. Его ужасно сильно трясёт и он раскрывает рот, пытаясь вдохнуть побольше воздуха, но выходит лишь подавиться пищащим стоном, прикусывая внутреннюю сторону своей щеки. Он цепляется за Джейсона, заваливаясь на него всем своим весом и тычась лицом в грудь, чувствуя, как Джейсон всё ещё двигает своей рукой, выдавливая из него последние остатки. Он всё ещё не кончил и Дик дрожащей рукой тянется к его члену, перехватывая руку Джейсона и переключая всё внимание только к нему, пытаясь совладать со своим телом, поспевая за горячей ладонью.       Хватает ещё нескольких движений, прежде чем Джейсон зарывается лицом во влажную от пота шею, с протяжным, хриплым стоном кончая и пачкая их руки. Дыхание рвется из глотки тяжело и приходится немного задерживать дыхание, чтобы не оцарапать гортань ещё сильнее. Он прикрывает глаза и опирается одной рукой о стену, чтобы не задавить Дика, который очень активно жмётся к нему, обхватывая шею руками и царапая костюм в районе спины. Чёртов кошак. — С Хэллоуином, бля. — Умеешь испортить момент. Джейсон смеётся, слегка отстраняясь, чтобы рассмотреть снова недовольное выражение лица с всё ещё влажными глазами. Смотрелось комично, словно он только что ни позволил Дику кончить, а скорее заставил его пробежать марафон. Хотя, любой секс с Джейсоном примерно на него и был похож, учитывая резвость его действий и импульсивных решений просто потому что захотелось. Винить некого, в этом весь Джей. — Ах, кстати, что там Бэтс от нас хотел в итоге? Я даже не пытался вслушиваться, знаешь. — Пугало, Джейсон. Пугало. По-моему, я говорил тебе, что потенциальная угроза исходит от него. — В твои слова я тоже вслушиваться не пытался. Дик зло фыркает и отталкивает Джейсона от себя, поправляя свой костюм и застёгивая длинную молнию, недовольно скрещивая руки на груди. Ну, в конце концов, когда-то всё должно возвращаться к обыденности. Просто Джей не думал, что это произойдёт настолько быстро. Секунду назад он держал разбитого и рыдающего Дика Грейсона в своих руках, а теперь перед ним уже стоит абсолютно серьёзный Найтвинг. Профдеформация, черт бы её побрал. — Ладно, хорошо, я понял. Штаны хоть дай натянуть. — Быстрее. Я пойду вперёд. — Благодарность на высшем уровне. Дик поворачивается к нему спиной и морщит нос, смотря напоследок через плечо, прежде чем зацепиться титановыми когтями за каменную стену, забирая на крышу в пару лёгких движений и скрываясь в ночной тьме. Джейсону остаётся лишь ворчать и быстро возвращаться в строй, поправляя свой костюм и надевая пояс обратно. Нет, пожалуй, он берёт свои слова назад, Хэллоуин — полное дерьмо.

***

Патруль был просто полным хаосом. Джейсон вымотался так сильно, что сил еле как хватило, чтобы дотащить себя до квартиры и сходить в душ, после которого он завалился на диван, потирая собственные виски. Мало того, что Пугало оказался огромной занозой в заднице, пару раз чуть любезно не вколов ему токсин страха, так ещё и Брюс все время смотрел на него так, будто Джейсон был одет не в его костюм, а обернут в ебучую гирлянду и у него за спиной взрывались салюты. В плохом смысле, потому что этот взгляд даже сквозь белые линзы маски действовал Джейсону на нервы. Ну, да, в какой-то степени он виноват сам в том, что решил сделать небольшой косплей на некудышнего папашу, но, с другой стороны, а кому сейчас вообще в этом мире легко? Не убил же он никого, и на том стоило сказать спасибо. К тому же, если бы он пару раз хорошенько не врезал Пугалу, то поймать его было бы сложнее, потому что этот дряхлый мешок с костями умеет бегать так, словно он профессиональный спортсмен. Просто жуткая ночка. Сзади послышались тихие шаги босых ног, которые мягенько, словно кошачьи лапки, переступали по гладкой плитке, прежде чем ступить на ковёр в гостиной, обходя диван и останавливаясь. Джейсон приоткрыл уставшие глаза, рассматривая Дика, который, вот уж удивительно, натянул боксеры на свою задницу, а ещё оставил огромный халат покоиться на плечах, пока полотенце всё ещё вытирало тёмные пряди волос. С тела медленно стекало пару капель, впитываясь в пушистый ковёр. Приятное зрелище после сущего ада, невозможно отрицать. — Устал? — Очень. Такое ощущение, будто провёл весь день в спортзале. Давно такого не было. — Хэллоуин — Ага, Хэллоуин. Черт с ним. Дик тихо хмыкает, отправляясь на кухню, прежде чем пропасть там и вернуться через несколько секунд с руками за спиной. На лице сияет лукавая ухмылка и Джейсон слегка выгибает одну бровь в немом вопросе, пока их колени не сталкиваются, потому что Дик подобрался к нему слишком близко. Приятный контакт, он должен отметить, но ему немного странно. Совсем чуть-чуть. Быть может, он просто ничего не ожидает от Дика, из-за чего каждый подобный момент ощущается чем-то необычным, вроде попытки поиграть в шарады и понять, какие мысли крутятся в голове напротив. Нет ни единой идеи, чем сейчас так активно озабочен Дик, что с его лица не сходит лучезарное выражение, но Джейсону даже нравится. Приятно смотреть на него, это расслабляет и даёт ощущение какого-то уюта. Или, может, он просто стареет. Да, определённо что-то из этого. — Знаю, что это не тот праздник, на который принять дарить что-то, но...просто вспомнил, что ты давно это хотел. Дик вынимает руки из-за спины и протягивает Джейсону книгу с красивой, расписной обложкой с золотыми вензелями, которые идеально обрамляют её, словно виноградные лозы. Та самая книга, про которую он когда-то воодушевлённо рассказал, выказывая немое желание овладеть ей однажды, чтобы позже она стояла на полке и он мог время от времени перечитывать её. Это было просто что-то глупое, сказанное не в ожидании чего-либо, но увидев желанную книжку в этих тонких руках, у Джейсона приятно так сжалось сердце, ускоряя свой пульс. Черт возьми, даже он может растаять.       Он поднимается с дивана и касается руками талии, сжимая её и опускаясь к губам Дика, без слов целуя его в губы и заставляя хихикать между мелкими чмоками. Дику забавно, а Джейсону слишком тепло внутри сейчас, чтобы остановиться осыпать бронзовое лицо поцелуями. — Так значит, подарок пришёлся тебе по душе? — Спрашиваешь! Конечно. Спасибо, Дик, это-...ладно, я не то, чтобы умею красиво говорить и все такое. Но, правда, спасибо. Люблю тебя.       Дик замирает, смотря в зелень любимых глаз напротив и чувствуя, как от последних слов его щеки начинают гореть, окрашиваясь цветом. Всего пару слов, чтобы заставить его растаять. С Джейсоном всегда было так. И ему это нравится. Слишком сильно нравится. — И я. Я тоже тебя люблю, Джей.