shameful.

      натаниэль хмурится, ставит у ног таз с водой и недовольно смотрит на жана.       света мало, а чужая фигура в углу сливается с тенью. веснински не понимает, почему он занимается всем этим уже вторую? неделю.        почему просто не выкинет это и навязчивую идею того, что он должен помочь. лисьи уши дёргаются, а он скалясь, смотрит внимательно. это раздражает. такое отрицание помощи.        он нашёл это в ужасе, засохшей крови и двумя огромными порезами, – а порезами ли? – на лопатках. проходясь языком по губам он хвостом бьёт по полу, разгоняя пыль, и подходит к жану на расстоянии вытянутой руки.        не ближе.        расцарапанная и саднящая мерзкой болью правая рука напоминала о том, что слишком близко подходить к жану нельзя. тот в ответ даже взгляда не кидает. смотрит куда-то в пол, но знает, что от него нужно.        вылезает из тени неохотно и садится на неопрятно сделанное им самим гнездо. жалкие попытки успокоить самого себя, заставляющие натаниэля лишь раздражённо поджимать уши каждый раз.        это было позорно.        позорно нянчиться с вороном, – точно? – под боком, позволяя ему делать гнездо в его собственной обители.        «позорно», – снова думает натаниэль, смачивая тряпку и проводя по лицу жана. бережно, потому что раны под перьями кровоточат. это раны на лице и они почему-то не заживают. эти раны повсюду: на лике, плечах и спине. спина — это ужас, исцарапанный в мясо, по ощущениям.        оно не заживало.        и это напрягало. раны на них заживают быстро, тогда почему пошла вторая неделя, а ссадины жана стали едва ли лучше выглядеть? это было неправильно. у веснински было одно единственное предположение, которое он отрицал всеми силами, из простого нежелания верить в это.       когда жан хмурится и тихо мычит, натаниэль только фыркает, раздражённо бьёт хвостом по земле. тот молчит, не говорит ни слова все те две недели. эта тишина напрягает.        но язык у него на месте. натаниэль и вправду потрудился проверить. он просто молчал.        молчал, молчал.        и снова молчал.        натаниэль стискивает челюсти, когда влажной тряпкой проходится по спине, бинты снимать он не будет. они ещё свежие. он только аккуратно проводит тряпкой по старым, и стальной запах крови врезается в нос, а живот мерзко урчит. он голодный. голодный до отвратительного ощущения тошноты в глотке. и стальной вкус крови, прямо под носом, — под рукой, — не делает ситуацию лучше ну никак.        только если хуже, заставляя ладони неосознанно сжиматься.       вдох-выдох, вдох-выдох.        веснински не уходит отсюда надолго. не успевает, потому что оставить эту умирающую тварь жалко. времени на охоту у него банально не хватало.        «это не кончится ничем хорошим», – отчаянно верещит мозг. натаниэль раз за разом игнорирует, но лучше не становится. взглядом цепляется за шею: порез где-то на затылке, и натаниэль без сожаления слегка давит пальцами смотрит на пару капель крови. даже это не зажило.        натаниэль облизывается, зрачки сужаются, хвост сворачивается и бьётся об землю. он не думает.       он поддаётся вперёд и языком проводит по порезу под копной волос. пресвятая дева мария. это — чистого рода эйфория. это было восхитительно, но натаниэлю не нужна была кровь, ему нужна была плоть, мясо, пища.        он чувствует, что жан рядом с ним не напрягается абсолютно, оттого воспринимает это, как подобие зелёного света. языком ведет по порезу, тщательно вылизывает и не понимает: воспринимает он сам это как подобие заботы или ходит по лезвию? не дай бог сорвётся – от жана ведь и не останется ничего.        твоя привычка морить себя голодом хорошо не кончится, натаниэль.        веснински шумно выдыхает, опускаясь ниже по шее и кусая, кусая, вылизывая, выцеловывая. слизывая кровь с ран. он оставляет засосы и синяки, которые заалеют потом на нежной, такой бледной и тонкой коже.        жарко, голодно, непонятно.        он слишком поздно понимает, что жан рядом, тихий, подозрительно и обходя его, садится напротив, замечая на чужом лице целое ничего. чистое смирение, не ужас, а возбуждение, – разве что лёгкий румянец на щеках? – или что-то ещё, простое пустое покорство.        вороны по натуре своей были бойкими, за свои границы тем более, а до натаниэля вдруг доходит, что он сделал что-то очень плохое. то, что делать не стоило. он опускается на колени рядом с жаном, ладонями обхватывает его лицо и видит выражение, которое уничтожает его полностью.        в свете редких лучей солнца, лицо его кажется правда прозрачным, а выражение смирения и уязвимости, в перемешку с подобием румянца на щеках уничтожает.       нет, натаниэль, нет.       жану не нравится, жану не «не нравится», ему просто никак, и веснински чувствует себя так, словно сделал что-то очень неправильное, хотя ледяная кожа под губами, чуть согретая его собственным языком и кровью, всё ещё очень чётко ощущалась.        натаниэль мотает головой. все раны жана он уже отмыл. то что мог, то и сделал, поэтому он просто вскакивает, выпуская лицо из своих ладоней, и голова того просто безвольно опускается. ни живой, ни мёртвый. он хватает таз с водой, – красной от крови и грязи, – и уходит.        а жан моргает. хлопает глазами, пальцы подрагивают, проводят по местам, где он отчетливо чувствовал чужие клыки.        там было тепло. тепло-тепло-тепло. жан языком проводит по губам, выдыхает, и на подгибающихся ногах доходит до своего подобия гнезда, сворачиваясь там клубком, даже не обращая внимания на боль.        влажно, тепло, больно.        влажно, тепло, больно и немного приятно.       моро втягивает воздух сквозь зубы, острыми когтями проходясь по собственным ключицам. царапины заживают медленно и противно, а он делает новые и новые.       необъяснимо, мерзко. его забавляет, что этот лис так носится с ним.       боль, – помимо той, что зудом мерзотным ползёт по спине от огрызков того, что было его сутью, – кажется ничем. абсолютно ничего не значащая, как если бы его просто тыкали или щекотали коготками.       жан вздыхает, жмурясь и проходя языком по губам. там, где натаниэль вёл языком он чувствовал слюну. влажную, мерзкую, но тёплую такую.       моро дёргает от собственных мыслей и он надеется немного, что натаниэль придёт попозже. хотя ожидает чего-то не в его репертуаре, не в его сути. не умеет он надеяться хоть на что-то.       или ему просто кажется, что он не умеет.       этот взгляд натаниэля: голодный, дикий, неосознающий. этот взгляд напомнил жану об одном единственном чувстве, что наполняло грудную клетку – отвращение. искреннее и настоящее.       он клацает зубами и от этого чувствует, как в голове противная боль, пульсацией в висках отдающаяся, становится сильнее. моргает пару раз, старается прийти в себя.       отвращение.       он никогда не думал, что будет так рад чувствовать именно это. именно это, вкупе с легким жаром на щеках, который, впрочем, уже прошёл, но ощущался всё так же остро. нет, не остро, а фантомно.       жан не следит за тем, что натаниэль возвращается. не видит, не хочет.       хочет спать, и поэтому, когда тот оказывается у его подобия гнезда, лишь беспокойно ёрзает.       «ему холодно», – думает натаниэль. невзначай вспоминает, что вороны укрываются своими крыльями.       он хмурится и отводит взгляд. не думай, не думай, не думай.       веснински и не думает. не думает и тогда же, когда наклонившись зубами, впивается в нежную шею. Не прокусывает до крови, но присваивает. чистые инстинкты и ничего более.       и жан чувствует это, – собственническое в этот раз, – резко дёргаясь и скидывая с себя натаниэля. откуда у него вдруг появились силы на это, веснински не думает, втягивая воздух, когда ворон оказывается над ним.       и в глазах натаниэля вместо страха восхищение.       ворон.       крыльев нет. есть суженные зрачки с красным отсветом в бесконечно чёрной радужке, блеск острых клыков, – такое ощущение, что у жана они даже острее, чем у самого веснински, – и острые когти на грудной клетке. в этой фигуре, даже со всеми ранами, – с этими ужасными, с которыми натаниэлю было бы дышать больно, – чувствуется гордость, брезгливость.       теперь натаниэль верит, что это — ворон. без крыльев, но ворон.       он смотрит снизу вверх, и вся натура его визжит о том, чтобы он скинул наглеца с себя, но вместо этого он не делает ничего. как будто всё его тело отделилось от сознания и духа, а существовали они абсолютно отдельно.       жан наклоняется к чужому уху, и натаниэль от этого ощущения дёргается, зрачки расширяются, а сам он переводит взгляд на жана.       тихое «нет» отдаётся в ушах звоном, быстрым биением сердца и попыткой вырваться. жан больше, жан сильнее, жан страшный.       жан — ворон.       и это кажется неправильным. банально, хотя бы потому, что в пищевой цепочке они должны быть расположены иначе абсолютно, но натаниэль чувствует себя так, словно эта птица прямо сейчас сожрёт его.       в конце концов жан слезает, не сводя взгляда с натаниэля, который всё ещё поражён звуком чужого голоса.       он две недели просто молчал, а сейчас хриплый слабый, но не терпящий возражений голос просто диким шумом отдавался в ушах. веснински не осознаёт, как его уши прижимаются к макушке.       страх.       натаниэль не осознает, а жан видит и довольствуется.       веснински долго думает: почему жан среагировал в этот раз так? и только когда на его лицо вновь вернулось это мёртвое выражение, он встал с того места, куда его повалила птица.       застыв подле жана, он садится на корточки у его гнезда и снова проходится поцелуями и робкими укусами по шее и до ключиц, вдруг отмечая, что они расцарапаны, и царапины на них свежие совсем.       это привлекает внимание и заставляет наклониться. прикрыв глаза, провести языком. это выражение странной близости. неправильной и невозможной.       ворон и лис — птица и хищник.       однако на лице жана всё ещё чистое смирение. только теперь натаниэль почти чувствует, как от него разит отвращением. только теперь его самого волнует это не так, а у жана внутри всё перекручивает.       влажно, противно, тепло.