Гейль Прекрасная

«Он мой брат. Он мой старший брат. Он… влюблён в меня.»

Гаэль — или та, кто теперь жила в её теле — сидела в покоях, не отрывая взгляда от рук. Маленькие, нежные, тонкие — как у ребёнка. Не её. Никогда не её. Это тело лгало. Как и всё вокруг. Бейлон был хорошим человеком. В этом и заключалась её трагедия. Он был внимателен, мягок, в его взгляде не было пошлости. Только боль. Только тоска. Только… надежда. На что? На искупление? На любовь? На то, что она — слабая, кроткая, молчаливая принцесса — всё простит, всё примет, всё поймёт? «Ты — моя Гаэль», — сказал он однажды почти шёпотом. И это прозвучало как приговор. Он обнимал её не с похотью — с благоговением. И всё равно от этого тянуло в горле. Потому что она не была Гаэль. Он говорил, что Алисса была для него как Висенья, а она станет как Рейнис — и поцеловал её в лоб. А она не хотела быть ничьей сестрой-невестой. Бейлон был на двадцать лет старше. Она помнила, как он держал её, когда она была ребёнком. Водил за руку, когда она училась ходить. Смеялся, когда она выговаривала его имя с ошибкой. Теперь он хотел на ней жениться. Теперь он называл её «моей надеждой». В её прошлой жизни это было уголовно наказуемо чтобы старший брат хотел жениться на своей несовершеннолетней сестре! Этому телу было только 16 лет! Теперь он целовал её в лоб и смотрел так, будто видел в ней спасение. Он похоронил Алиссу. Он похоронил третьего ребёнка. И теперь хотел воскресить свою жизнь через неё. Через вторую сестру. Через дочь. Через куклу с чужой душой. Это было ужасно. Это было отвратительно. И самое страшное — никто не видел в этом проблемы. Алисанна говорила о свадьбе почти с умилением. Джейхейрис благословлял союз как благо для династии. Ни один человек не спрашивал её, что она чувствует. А чувствовала она только одно: брезгливое, немое отвращение. И — одиночество. Огромное, звенящее одиночество. Она заполняла его кусочками прошлой жизни — там, где была художницей. Где творила и делилась своим искусством с другими через интернет. Там, где люди с похожими интересами смотрели на экране, как она создаёт свои шедевры. Когда ей было четыре года, она робко попросила принадлежности для рисования. Она была настойчива — вежливо, кротко, сдержанно, как и подобает принцессе, — но настойчива. И со временем они сдались. Сначала — куски обожжённого угля, оставшиеся после очага. Потом — охра и сажа, растёртые с яйцом, как в монастырских иконописях. Потом — свинцовые белила, лазурит, пурпур. А затем — кисти. Мягкие. С ворсом из шерсти, с тончайшими заострёнными кончиками, которые она сама выстригала и выправляла, как в другой жизни. Никто не понимал, зачем она это делает. Зачем ей это нужно — ведь принцессе не пристало мараться краской. Но королева улыбалась, и слуги не осмеливались перечить любимице стареющей Алисанны. Она рисовала. Пусть не как раньше. Пусть не теми красками, не на том холсте и не под тем небом. Но — рисовала. Она сидела в зимнем саду, где даже ветра стихают, и рисовала лицо служанки, застывшей с подносом в руках. Не просто «портрет» — свет, объём, эмоция. Она придавала глазам глубину, создавая иллюзию жизни, которой в этом мире ещё не было. Они смотрели и не понимали — почему она живая на бумаге. А потом — Бейлон. Один взгляд, один набросок. Почти на злость. Чтобы успокоить дрожь в пальцах. Мужчина с лицом героя, но с глазами, полными боли. Глазами, которые слишком долго смотрят на неё не как на сестру. Она запечатлела и это. Потому что художник, даже запертый в чужом теле, не может не видеть. В этом мире застывшего Средневековья, где женщина — всего лишь тень и сосуд, она стала чем-то большим: глазом, который замечает правду. Рукой, которая её передаёт. Когда Джейхейрис заглянул на её работы, он замер. Он не знал, как это назвать. Это не было искусством, к которому он привык. Это было что-то иное. Живое. Реальное. Страшное в своей правде. А она — сидела тихо. С краской на пальцах и усталыми глазами. И не говорила ни слова. Потому что это было её спасение. Её свобода. Её способ дышать. Если уж ей суждено жить здесь — пусть хоть в этом останется она сама. Если хотите, могу предложить адаптацию под формат визуального романа, сценария, или дополнить внутренний монолог новыми сценами.