Три омеги

Лайла сразу стал появляться на публике с Зофиэлем. Красавица явно хотел похвастаться тем, что всё-таки добился своего. Принцесса выглядел подавленным, но абсолютно целым. Даже руки оставались мягкими на вид, а значит работой омегу не перенагружали. Судя по всему зелёнка попал не в обычную клетку, а золотую. Альфа явно не скупился, одевая омегу в самые роскошные наряды из тех, что вообще были в небесных чертогах. Лайла походил на куклу которую наряжали, а потом тянули за верёвочки, управляя им как марионеткой. Принцесса послушно улыбался когда это надо было делать согласно роли, но стоило Зофиэлю отвернуться, превращался в жалкое подобие того восторженного лучезарного солнышка, каким был дома у Фани. Изумрудные глазки оживали лишь, когда кто-то из Достойных проявлял жестокость к кому-то из лишённых. Только теперь зелёнка увидел ту реальность, которую братья пытались от него скрыть. И похоже, его сильно ранила такая действительность. Змей осторожно переглядывался с ним иногда, но очень не хотел рисковать, так что большую часть времени просто игнорировал, незаметно приглядывая, чтобы удостоверится, что красавица не поднимает руку на омегу, которого так давно хотел. Но всё было в порядке. Принцесса был в порядке физически и даже спустя месяц проживания с настоящим альфой ни разу не хромал. Зофиэль не был садистом и, похоже, несмотря на свой омерзительный поступок, любил Лайлу. Будет лучше, если красавица никогда не узнает, что его чувства не взаимны. Фани загонял себя на тренировках, но с каждый новой битвой видел бессмысленность своих усилий. Гарпия оставался собой. Непобедимым творением Люцифера с каменной кожей. Кожей, которую не под силу было прорезать ангельскому омеге. Физически невыполнимая задача. Эмоции копились в глубине души, но почему-то отказывались выходить наружу. Истерика случилась после того как змей впервые за несколько месяцев увидел Тадиэля. Мадан за волосы тащил его куда-то и это сцена удивительно чётко отпечаталась в сознание. Не из-за самого факта жестокости. А из-за метки на шее рыцаря. Это было ожидаемо, но видеть отпечаток зубок на шее, которую когда-то нежно целовал… было больно. Сердце пропустило удар, а потом стало нещадно бить по рёбрам, будто не желая больше видеть чего-либо глазами владельца. Смертоносный, наконец, расплакался, придя домой. Он кричал до хрипов, разбил руки об пол в кровь и выл от невозможности помочь. Хотелось забрать хотя бы часть боли, которую был вынужден терпеть кровка. Но Тадиэль сам принял решение. Теперь поздно было что-либо менять.