Исключение

      Душа упрямилась. Препиралась, словно имела какой-то выбор. Рио нервно оглядывалась, не в силах ждать и мгновения. Её работа, её существование — всё, что у неё когда-то было. Теперь же ей не терпелось покончить с этим, встать в тени и наблюдать за процессией, посвященной ей. Рио думала, что люди больше не почитали её с тех пор, как у них появился единый Бог. Встречались те, что называли себя язычниками, но, как оказалось, целый человеческий народ прощался со своей старой богиней, несмотря на новую христианскую веру.       — Просто иди уже, — огрызнулась Рио, обнажив зубы. За несколько месяцев, проведённых в ожидании весны на Земле, она заметила, что пугать существ до невозможного весело. Они отшатывались назад, лица интересные и смешные корчили, проклинали её порой. Смерти не положено на работе веселиться, но Рио не могла выносить вечные страдания, рыдания и апатию. Раньше это было обыденностью, тем, чем она жила. А сейчас глаза закатывались при виде каждой очередной скатившейся по чужой щеке слезе. Рио чувствовала нечто вроде тошноты, когда существа становились на колени, умоляя их не забирать. Будто она могла что-то сделать. Будто хотела.       Существа стали чаще говорить о том, что Рио — Дьявол. Она сама начала чаще говорить, что она — Дьявол. Теперь её умоляли не пощадить, оставив в живых, а не отправлять в ад. Рио находила это весёлым первое время, но вскоре начала придумывать себе новые личины. Пару раз она представилась совершенно абсурдными личностями вроде Торричелли или Гертруды. Как бы то ни было удивительно, учитывая, что она, в отличие от первого, женщина и, в отличие от второй, состояла из плоти и крови (почти), но ей верили. Удовольствие закончилось слишком быстро, и Рио вернулась к молчанию. Чем ближе была весна, тем быстрее она переправляла души.       Существо завизжало, когда его тело понеслось вперёд, управляемое силой Рио. Душа оказалась упокоена. Следующие тянулись к ней, оставляя на коже прохладные покалывания. Рио научилась отвлекаться от них, приглушать. Стоило задержаться на людной улице, где кого-то задавили, и взглядом упасть на первого встречного, как ощущения превращались в неприметный фон, простое знание, что где-то там были души. Рио никогда не сможет избавиться от чувства, что где-то произошла смерть. Она всё же и есть Смерть. Но осознание, осязание душ на подсознательном, незаметном уровне её устраивало. Даже порой радовало.       Рио переместилась в ту деревню, из которой несколько месяцев назад забрала душу девчонки. Она прислонилась к околице и натянула зелёный капюшон ниже. Дети носились по дорогам, громко вереща. Родители пытались угомонить их и всучить в руки маленькие плетёные куклы. Рио склонила голову набок. Она приходила в эту деревню десятки раз, и когда начало приближаться весеннее равноденствие, люди начали сооружать соломенное чучело, по размерам чуть превосходившее человеческие. Эти же куклы спокойно умещались на одной взрослой ладони. Что случилось с чучелом? Рио опоздала? Ей нужна такая же кукла?       Люди выбирались из деревянных домов и тянулись к центру деревни. Рио не спешила за ними, задерживаясь, чтобы рассмотреть оттаивающие дворы и пока редкие цветки, прорезавшиеся из-под снега и грязных луж.       Рио почувствовала её. Подняла на неё глаза. Женщина средних лет медленно плелась вдоль дорог, прижимая к груди такую же куклу, какие имели все остальные люди в деревне. Рио приблизилась из-за резкого, требовательного желания рассмотреть эту женщину лучше. Да, это определённо она. Горбинка на носу как у девчонки, глаза такие же светлые, лицо той же овальной формы. Рио заметила, что кукла в руках женщины не была обмотана цветной тканью, как у всех. Обычная соломина обвивала куклу, предавая ей женскую форму.       Рио забрала у неё сначала дочь, а вскоре и мужа. Женщина обеднела, но всё ещё шла почтить богиню на это празднество. В груди завыло от неизвестного, но понравившегося Рио чувства.       Она впервые пожелала, чтобы её увидел тот, кто ещё жил. Рио никогда не думала о таком. Ни одно существо, чьё сердце пока билось, не знало её лица, она никогда не стремилась его показать. Ей не требовалось обращать на себя внимание живых, только мёртвых. И что творилось со Смертью теперь? Теперь она возжелала чего-то, что никак не поможет её работе, её существованию. Теперь она стала не только Смертью. Теперь её имя Рио, её фамилия Видаль, а занималась она тем, что наблюдала за живыми. Раньше она была Смертью. Сейчас у неё возникли желания.       Женщина резко обернулась. Округлила глаза. Отпрянула. Чуть не выронила куклу. Рио приподняла уголки губ. Ей следовало бы показываться тем, чьё время ещё не пришло, почаще. Рио покачала головой и кивнула в сторону, куда направлялись все деревенские. Женщина прижала куклу к себе сильней, на лице её появилась слабая, горькая улыбка. Перед ней стояла Смерть. Богиня во плоти, если так можно было сказать. В голове крутилось единственное слово: «Почему?» Почему она забрала её дочь? Её мужа? Почему наслала столь суровую зиму, несмотря на все мольбы и подношения? Почему вынудила её испробовать голод? Почему среди всех христиан в деревне больше всех страдала она?       Женщина не говорила вслух. Чувство несправедливости грызло её, подначивало взреветь о том, что ей почиталось за верность родным богам. Но женщина хранила гордое молчание. Женщина чтила Смерть, невзирая на всё, через что та заставляла её пройти. Женщина знала, что права спорить не имела. Боги не были обязаны слушать людей.       Рио не могла влиять на то, что происходило с женщиной. Она не испытывала жалости, не хотела вернуть ту девчонку или мужа этой женщины. Рио была Смертью, Рио забирала всех, чей черёд настал. Она не смела отступиться от естественного порядка вещей. Да и не хотела.       Женщина шумно сглотнула, словно могла тем избавиться от изводивших её слов. Лицо обратилось к протоптанной дорожке, и она пошла вперёд. Рио потянулась за ней, скрылась за чужой тенью. Женщина чуяла её присутствие, слышала его. Осязала на коже. Смерть следовала за ней, но отложив свою косу в сторону.       Рио наклонилась чуть вперёд, чтобы рассмотреть куклу в чужих женщины. Рио прищурилась. Она вспомнила свой недавний вопрос: ей нужна такая же? Была ли она участником этого празднества или места ей не осталось? Она вроде виделась людям той богиней, которую они сжигали. Пусть языческий образ и скрылся под толщей новой веры.       Рио прокрутила руку в воздухе. Из-под земли проросли пучки зеленющей, почти сверкавшей свежестью травы. Они устремились вверх к уже ожидавшим ладоням Рио, но чем выше поднимались, безжизненнее становились. Стремительно засыхали, обращаясь в жёлтую, будто готовую рассыпаться только от взгляда солому. Рио обхватила один из пучков. Пара соломин обвилась вокруг стеблей, предавая им форму женщины с пышной юбкой. Солома резко обрубилась как от лезвия серпа, упала за землю и пролезла обратно под тонкий слой снега, из которого вышла. Теперь Рио прижимала к себе такую же куклу, как у всех в деревне. Что она значила Рио разузнает позже.       Женщина встала подальше. Знала, что люди будут смотреть косо, глазеть осуждающе. Рио устроилась возле неё. Сейчас произойдёт то, чего она ожидала каждую минуту последние месяцы. Сейчас произойдет первое, что возжелала за жизнь Смерть. Рио переступала с ноги на ногу, в волнении оглядывалась по сторонам, теребила худые пальцы. Скоро. Уже сейчас.       Толпа окружила здоровенное чучело. Соломенную женщину в красном сарафане, с нарисованной улыбкой, ожидавшей своей судьбы. Из того, что удалось за всё это время выяснить Рио — эта богиня олицетворяла как смерть, так и зиму. Жители этой деревни, да и многих соседних (даже городов!), повторяли этот ритуал на каждый первый день весны, в весеннее равновесие. Они сжигали зиму, провожали её, приветствовали пришедшее время. Ну, и что самое важное для людей было, радовались тому, что пережили этот непростой период холода да голода.       Несколько человек приблизились к чучелу, поднимая над головами факелы. Люди воодушевленно завизжали, гомон возрос. Вышедшие к чучелу рассмеялись. Поднесли огонь к соломенному телу. Рио застыла на месте. Взгляд прикрывался к этому зрелищу. Пламя перешло на женщину не сразу, посопротивлявшись поначалу. Но вот языки его танцевали между соломой, раскидываясь в стороны и возвращаясь к чучелу. Огонь поднимался выше, спускался ниже. Огонь заполонял Смерть, бывшей таковой лишь условно. Огонь заполонил мысли Смерти, бывшей таковой в любой из трактовок. Огонь поглотил Смерть, как не могло поглотить ничего ранее. Огонь стал волнением в груди Рио. Огонь стал для Рио открытием. Огонь стал её первым желанием. Проявлением человечности.       Яркий красный боролся с тёплым оранжевым за превосходство. Чучело чернело, обугливалось, уменьшалось в размерах. Рио наблюдала. Не отводила глаз ни на мгновенье. Ей показалось, словно внутри неё что-то было. Словно она действительно имела сердце, способное сжиматься. Лёгкие, способные задерживать дыхание. Кровь, способную замедлить свой ток, почти застыть. По животу прокатилось давящее, но такое приятное, такое волнующее чувство, которое Рио никогда не ощущала до этого.       Огонь заполонил женщину полностью. Люди начали кидать своих кукол в огонь, крича что-то об отпускании. Они медленно расходились по улице, начиная свои людские забавы. Чучело лишилось всей верхней части, когда Рио приблизилась. Дрожащими пальцами закинула она куклу в пламя. Не важно, что это значило. Теперь для неё это имело своё значение — первая мечта.       Агата посмеивалась, листая одну из запрещённых книг. Эванора лишила её любых привилегий, даже есть за столом было для Агаты редкой роскошью. Та нарочно злила мать, на её глазах нарушая каждый из запретов. Отбывание наказаний вроде стояния на коленях на протяжении нескольких часов или порки казались Агате скорее поощрением. Они заставляли Эванору метать молнии в разные стороны, ровно она была каким европейским божеством. Эванора раздражалась, выходила из себя, наблюдение за чем вызывало в Агате только восхищение своими проделками и радость за проделанную работу.       Эванора стала строже, это было сложно не заметить. Чаще бросала на Агату прищуренные взгляды, означавшие, что Эванора была готова спустить с дочери шкуру сию же минуту, если та только пискнет. Агата в такие моменты самодовольно виляла перед носом Эваноры, надоедала ей так, как только могла: обычно делала обыденные занятия громче необходимого, но порой резко выкрикивала что-то странное или начинала икать. Эванора взрывалась и тащила Агату либо за волосы, вырывая их, либо за уши, что было в разы больнее. Агата лишь ухмылялась, не отводя взгляда от матери. А потом, если Эванора выдумывала особо жестокую расправу, мгновенно менялась в лице и молила о помиловании. Эванора её ни разу ещё не послушала.       Только об одном из нарушенных запретов Агата помалкивала — о проникновении в библиотеку. Эванора определённо вскипит и из ушей у неё польётся пар, если узнает. Агата осмелела за долгое время изучения запретного, научилась скрывать любые следы, что могли бы подсказать кому-либо, что она здесь была.       Шаги. Взгляд на двери. Глаза округлились. Задержала дыхание. Черт. Чёрт! Черт-черт-черт! Книга в руках показалась чересчур тяжелый. Слюна никак не хотела сглатываться, застряла комом посреди горла. Нет-нет-нет. Нет! Чёрт, нет! Не могла!       Ноги приросли к полу. Душа покинула тела. Точно покинула. Летала где-то далеко. В Европе. Да, там лучше. Там не было Эваноры. Воздух застыл. Каждое движение, каждое вздрагивание, каждый вздох и каждый еле различимый всхлип наполнял грудь страхом.       Дверь открылась.       Душа провалилась. Устремилась под землю. Голова закружилась. Книга выпала из рук.       Лицо Эваноры показалось особенно мерзким в то мгновенье. Агата покачала головой, попятилась к книжным шкафам. Эванора не удивилась. Ведьма отразила ухмылку Агаты, когда она выводила мать из себя. Теперь ей настал черёд смеяться. Теперь она могла выбрать чувство, которое испытает Агата. И Эванора не знала определение слова «облегчение».       Агата врезалась в стену. Эванора оскалилась, обнажила зубы. Агата закрыла лицо руками. По щекам скатились слёзы. Книги — вот что было у Агаты. Понимание, что когда-нибудь она станет достаточно сильной, чтобы покинуть это дерьмовое местечко. Теперь Эванора заберёт их. Что было ещё хуже — она могла забрать что угодно ещё. Могла распорядиться этим непослушным, опасным телом как пожелала. Агата знала. Знала, что Эванора не пощадит.       Та грубо схватила дочь за локоть, второй рукой наматывая чужие волосы на кулак. Эванора вытолкнула Агату за дверь, почти откинула от себя, не отпуская волосы.       — Поганая! Мерзкая!       Агата услышала, как с её губ сорвался всхлип. Она пыталась. Пыталась не показать слабости. Но Эванора тащила её к выходу из дома, выбрасывая все оскорбления, что только вспоминала. Агата подавляла слёзы, пыталась вытереть их руками. Пыталась.