Сделка с богом лжи

      Раскат взрыва за окнами сотрясает землю с такой силой, что стёкла едва-едва выдерживают натиск. Вспышки яркого света и звуки разрушений с разных сторон окатывают особняк точно волнами, но едва ли приносят какой-либо весомый ущерб. Некогда идеально выстриженные деревья обугленными листьями опадали от порывов сильного ветра. Дорожки и кустарники у них местами отсутствовали, погребённые воронками, а те куски, что ещё остались уцелевшими, рисковали если не исчезнуть с участка, то пойти трещинами. Высокий забор также пострадал, но куда меньше, чем остальная территория. Он единственный подавал надежды на то, чтобы быть починенным. Но присутствующие особняка уже не надеялись на сохранность чего-либо в радиусе пятисот метров, поэтому даже не делали попытки остановить нападение. — Господин, боюсь, сад не удастся восстановить в первозданный вид после всего… этого, — спокойно сообщает появившийся в проходе в гостиной мужчина со скрещенными руками за спиной. Он не выглядел испуганным происходящим или даже просто обеспокоенным. Мужчина даже и бровью не повёл, когда прямо перед окном, где стояла тёмная фигура, огненная вспышка растеклась в разные стороны, на мгновение осветив стены. В воздухе едва уловимо слышался запах жжёной древесины и чего-то приторно-сладкого, травянистого.       Тот, к кому он обращается, стоит спиной и не подаёт вида, что услышал, лишь смотрит в окно. Да и вошедший не ждёт ответа, однако остаётся стоять с невозмутимым видом, смотря прямо перед собой. Походя на статую, казалось, и не дышит вовсе, но изредка моргает, выдавая жизнь внутри себя. Молчание тянулось, но мужчина не смел его нарушить, ожидая. — Далиан, твой смокинг поистрепался, не находишь? — тишину в гостиной нарушает голос стоящего у окна. Он не оборачивается, но его голова слегка дёргается вбок, и этого достаточно, чтобы слуга пару раз нервно моргнул; это то единственное, что выдало его скудные эмоции. Едва ли Далиан получал подобные замечания хоть раз за всю свою работу, его одежда всегда была идеальна выглажена и выстирана. — Господин? — Думаю, тебе пора домой, — смотрит через плечо мужчина, очередная вспышка с улицы освещает часть его лица, которое никак не выдаёт беспокойства от происходящего. Далиан впервые округляет глаза и расцепляет руки, сложенные за спиной. Его застали врасплох подобным заявлением, отчего улыбка на лице господина расценивается не шуткой, но вызывает небольшие сомнения. — Ты правильно понял, — кивает слуге на его немой вопрос. — Домой. Заодно переоденешься, — Далиан моргает часто и невольно дергается от двери к своему господину, но замирает, так не сделав и шага. — Уверены, что вам не понадобится тут моя помощь? — Да, можешь возвращаться, — кивает мужчина, на что слуга, словно эхом, одними губами повторяет конец фразы и поспешно кланяется, хоть господин уже и отвернулся. Сомнений нет, господин имел в виду то, что сказал, и действительно отправлял домой. — Я подготовлю всё к вашему возвращению, — и, зная, что ему больше не ответят, скрывается в коридоре.       Вздох облегчения проносится по гостиной в момент образовавшейся тишины. Мужчина с каким-то болезненным наслаждением наблюдает за тщетными попытками яростно размахивающего руками того, кого он долгое время наблюдал лишь издалека. Сейчас же тот сам к нему пришёл. Поистине, он походил на стихийное бедствие в гневе, которого другие страшились, гнали от себя молитвами, вопрошая у бога милости. — Чонгук! — вопят с улицы. Надрывно, так, что на последних буквах голос кажется слишком высоким. — Я всё равно тебя оттуда достану! Выходи! — Чонгук прикрывает глаза и тянет губы в стороны, слыша угрозу, впервые за долгое время искренне улыбается. Та терпкостью на языке перекатывается, горчит слегка, оставляя в итоге болезненную острую сладость. Он бы и рад впустить, выполнив эту маленькую просьбу, но не уверен, что выдержит натиск чужого гнева в своём положении, которое собственноручно себе создал.       Возведённый купол плотно окутывал особняк, не позволяя ни увидеть его истинного вида, ни разрушить его. Зная, что его не видно, Чонгук подходит к окну почти вплотную, не сводя пронзительного взгляда с мелькающей тут и там фигуры. Её очертания едва заметны в темноте, но Чонгук напрягает зрение, чтобы рассмотреть тёмные крылья, удерживающие своего хозяина в воздухе. По горящим жёлтым глазам не сложно догадаться об одолевающих эмоциях кото-то по ту сторону купола. Знает, что чувствует, где находится тот, за кем пришёл, оттого от этой стороны особняка не отлетает далеко.       Чонгук едва ли ведёт бровью, когда голос за окном мешается с раскатом новой порции взрывов. Они растекаются близко к стеклу яркими всполохами и впитываются в уже обугленную землю, некогда красовавшейся выстриженным газоном и ровными рядами кустарников. Во многих местах виднелись воронки — «промахнулся», думает Чонгук и хмыкает, равнодушно бросая взгляд на землю. Ему нет никакого дела до того, во что разбушевавшаяся бестия может превратить это место. А затем прямо на него кряду идут множество маленьких клубочков энергии, но не менее сильных, чем раньше. Ударяясь, они вспыхивают, обдают округу раскатами, похожими на гром, в которых тонет вопль бессилия, отчего энергия теперь потрескивать начала не только в руках нападающего, но и на кончиках перьев крыльев. Чонгук засматривается на переливающиеся красно-оранжевым, размахивающие яростно крылья и лишь мельком бросает взгляд на часы. До полуночи оставалось без семи секунд две минуты, и он про себя начинает считать, делает пару шагов назад, не отрывая взгляда от зависнувшего в воздухе, — явно переводит дыхание и копит силы — а после, когда остаётся полторы минуты и когда он замирает посреди комнаты, щёлкает пальцами. Купол, спасающий от атак особняк, падает, унося с собой возможность выстоять ему против нечеловеческой силы существа на улице.       Чонгук разводит руки ровно в тот момент, когда стёкла, а вместе с ними и рама разносятся по гостиной. Влетевший в окно выпрямляется, тяжело дыша, и расправляет крылья, окутывающие его в защите. Осколки хрустят под его ногами, точно жалуются на свою кончину, и впиваются напоследок в подошву обуви. Вслед за бестией, в гостиную врывается поток ветра, который, подхватывая чужой запах, доносит до Чонгука. Он ловит его жадно, сжимая челюсть, задерживает дыхание, почти безумным взглядом впивается в лицо напротив. Их разделяет несколько шагов, а он уже готов броситься вперёд голодным хищником. — Так скучал? — нарушает болезненно давящую тишину Чонгук и делает шаг вперёд, приглашая в свои объятия. — Ну же, Чимин. — Не смей произносить моё имя! — отмирает тот, дергаясь всем телом и шипя. Он источал ауру непреклонной ярости, которая ощущалась физически, вызывая мурашки. Их Чонгук ловит сполна, ведя плечами. Его удивление такой энергии искреннее, приводит его в восторг и к желанию распалить до максимума. — Раньше тебе нравилось слышать его только от меня, — наигранно обиженно морщится Чонгук и обнимает себя руками, показательно покачиваясь. — И от моих объятий… — Заткнись! — вмиг оказываясь рядом, Чимин сжимает рукой чужое горло, с силой опуская руку, из-за чего Чонгук падает на колени. Он не сопротивляется, а свои руки по предплечью Чимина ведёт — так, словно в попытке убедиться, что тот действительно его касается, гладит, свой взгляд упирает в лицо, искажённое возмущением. Подобный ракурс ему нравится не меньше. — Тебе к лицу эта сила, — шепчет хрипло Чонгук, пока пальцы сжимаются сильнее. — Ты нарушил наш уговор, — рычит Чимин, пропуская мимо ушей сказанное. — Когда это? — возмущается тот, накрывая своими ладонями чужие и сам их сжимает, довольно скалясь, — насмехается. Боли он не испытывал, только упоение от чужого касания.       Крылья за спиной Чимина угрожающе раскрываются, закрывая собой весь лунный свет, который проникал из окна. — Ты, проклятый, одержимый фанатик, — тело Чимина вновь начинает искриться, освещая всё вокруг, а глаза вспыхивают жёлтым. — Я знаю, что это твоих рук дело!       Чонгук подносит собственные руки к лицу, а после вытягивает их перед собой, позволяя Чимину тоже их рассмотреть. Он откровенно забавляется, не заботясь о накаляющихся эмоциях того, кто едва ли не пронзает своими пальцами его кожу. — Эти? Разве?       Чимин издаёт не то стон, не то рык, а после с силой швыряет Чонгука в стену в тот миг, когда откуда-то начинают бить часы. Едва ли Чимин обращает на это внимание, а вот Чонгук же смеётся хрипло, поднимаясь с пола и отряхиваясь от осыпавшейся штукатурки. Воздух резко меняется, вытесняя из себя запах гари с улицы, и привносит куда больше напряжения, становится плотным, словно вытяни лист и отпусти, он не упадёт на пол. Чимин эту перемену ощущает ярко, и крылья, внезапно сложившиеся, выдают его настороженность. Казалось, плотность воздуха не давала ему пошевелиться, пока он наблюдал, как тени, стягивающиеся отовсюду к ногам Чонгука, впитываются в него. — Нет, — шепчет сам себе Чимин. — Даже тут соврал.       Со вторым ударом под обувью Чонгука хрустят кусочки рамы картины, разлетевшейся от удара мощного тела. Он идёт неспешно, нарочно медленно отряхиваясь. Смотрит только на Чимина, хищно, словно не по его душу пришли, словно не его пару секунд назад на колени ставили, глядя с жаром ярости в глазах.       Третий удар заставляет Чонгука замереть и оглянуться на дверь, туда, где за её пределами находились часы и откуда тянулась основная масса теней. — Знаешь, я тут недавно подумал… — тянет он, наслаждаясь чужим ступором. Чонгук явно видит, как у Чимина по лицу пробегает тень осознания, что не позволяет ему наброситься второй раз. Вероятно, уже догадался, почувствовал. — Как-то ты заигрался. Не находишь?       Четвёртый удар, и Чонгук делает несколько шагов вперёд. Его движения не были наполнены болью. Чимин отшатывается, бросая быстрый взгляд на окно. Теперь в его взгляде нет и намёка на желание мстить, в нём ужас принятия. Все его планы завершатся прямо сейчас, если он не улизнёт. — Ну куда же ты, птичка, мы не закончили ещё, — пятый удар. — Словно если закончим, я смогу уйти, — шипит Чимин, сводя зло брови у переносицы. — А почему нет? — вздёргивает брови Чонгук. Пока часы бьют пятый и шестой удары. — Улететь ты всегда сможешь, но после, — серьёзность в голосе заставляет Чимина вскинуть голову, он в неверии вглядывается в чужое лицо, выискивая намёки на ложь. И либо он их не находит, либо Чонгук действительно говорит правду. Чимин щурится, делает шаг назад, пока на него надвигается Чонгук с опасной медлительностью. Такое было много десятилетий назад, они оба помнят те моменты, когда силы были не на стороне Чимина, так же, как и сейчас.       Чимин на это лишь нервно усмехается. Его грудь по мере приближения Чонгука всё быстрее вздымается, и, когда их разделят всего несколько шагов, Чимин внезапно бросается к окну. Сердце пропускает ровно два удара, не справляясь с адреналином. Он вытягивает крылья вдоль тела, чтобы после нырнуть на улицу и расправить их. Не успевает. Даже к окну не получается подобраться толком. Что-то в прыжке подхватывает его, обволакивает и тянет обратно, возвращая на пол. — Ты!.. — вскрикивает Чимин на седьмом ударе часов. — Ты чёртов лжец! — вырывается он, пока тени, клубящиеся у его ног, своими щупальцами удерживают его. Мягко клубятся на открытой коже, словно изучая. Чонгук наблюдает за их поведением с интересом. Узнали, не иначе. В противном случае стискивали бы плотным кольцом, не заботясь о сохранности жертвы.       Чонгук подходит вплотную, когда часы издают восьмой удар, а с девятым он вскидывает руку, чтобы после на удивление нежно провести ей по чужой щеке. — Поразительно, правда? — Чонгук издаёт короткий смешок. Он не находит в глазах напротив ужаса перед собой, но чётко видит огонь, в котором горит не только его отражение, но и словно он сам. Уверен, блеск в его глазах не меньше обжигает Чимина, отчего хватка на лице становится немного сильнее, точно в попытке кожей распробовать жар чужого тела. — Твои издёвки — последнее, что я хочу сейчас слушать, — Чонгуку это совершенно дикое шипение мурашками по телу разливается, он невольно вздрагивает, отдёргивает руку и наклоняется ближе, вдыхая запах Чимина с волос. — Тогда тебе больше понравится послушать о том, как я всех твоих птенчиков перебил, когда они были в своём гнёздышке? — склоняет вбок голову на глухое рычание. — Или что это был лишь способ заставить тебя прийти ко мне лично? Знаешь, я устал ждать, а ты всё не шёл, вот я и… — он обходит Чимина по кругу, рассматривая, как редкий артефакт. — ... сделал так, что ты сам захотел, — вновь вставая напротив, проговаривает Чонгук в унисон с двенадцатым ударом часов. — Как совпало, твой любимый праздник настал. Придётся встретить его вместе. — Ты не посмеешь. — Не посмею что? — бросает Чонгук равнодушно, прежде чем двинуться прочь из гостиной, вслед за собой утягивая Чимина. Даже если и хотел бы, не смог бы разрушить этот треклятый праздник, который Чимин так старательно выстраивал для себя, и вернуть всё в первозданный вид. Чонгук давно уступил день, которому покровительствовал, другому божеству. — Это единственный день, когда я могу спокойно быть собой среди людей! — вопит Чимин, вновь вырываясь. На его удивление тени расползаются по стенам, и, потеряв опору, Чимин падает обессиленно на колени. Чонгук замирает. — Твоя любовь к ним сделала тебя слабым, — угрожающее спокойствие всегда заставляло Чимина цепенеть так же, как и сейчас. — Посмотри на себя, Чимин, — он оборачивается, возвышаясь, кажется ещё больше обычного. — Пришёл ко мне, весь горящий гневом, потому что понял, что посягнули на твои любимые игрушки. Что ты хотел сделать? Убить меня? — глаза Чонгука сужаются, когда он делает шаг к Чимину, чтобы поднять голову того за подбородок. — Смог бы в порыве ярости это сделать?       Чимин молчит, взгляд уводит, не находя в себе сил выдержать тяжесть чужого вопроса. Он знает, что не смог бы. — К кому твоя любовь сильнее, ответь мне, птичка? — с нажимом спрашивает, но старается сохранить нежность в голосе. Чимин молчит, но взгляд поднимает. Цепляется руками за ладонь на своём лице. Затянувшееся молчание заставляет Чонгука крепко сжать губы. — Не заставляй меня делать выбор за тебя, — цедит сквозь зубы, наклоняется к Чимину он. — Чонгук… — начинает Чимин, но обрывает себя на середине фразы, когда брови напротив приподнимаются, а во взгляде мелькает что-то участливое, и по щеке несдержанно большим пальцем проводит. Слабости Чонгука, выученные в прошлом, сейчас не на его стороне играют. Чимин пользуется самой безобидной — ведёт ладонями по чужим предплечьям. Оголённая кожа покрывается мурашками, и Чонгук на мгновение прикрывает глаза, словно позволяет себе маленькую слабость. — Ты забываешь, кто бог лжи, моя одержимость, — распахивает глаза Чонгук, каждое слово тянет так тихо, что его едва-едва слышно. Для него не сложно понять, что тот вновь свою игру затевает, уже прокручивая сюжет. Однако даже несмотря на то, что он всё понимает, не может сопротивляться желанию предложить себя на главную роль.       Чимин на это и бровью не ведёт. Когда его на себя тянут, ставя на ноги, склоняет голову вбок. — Именно поэтому наш уговор нарушил именно ты, — былая злость утихает на лице Чимина, и Чонгук засматривается на него, гладит плечи, спускается к рукам, сцепляя пальцы. Желание что-то доказать испаряется. Проклинать себя за поддатливость Чонгук и не подумает после. Слишком долго ждал, когда Чимин будет смотреть на него, как прежде. — Ты совсем не уделял мне внимания, — осторожно притягивает к себе, обнимая, щекой жмётся к волосам Чимина. Тот совсем не сопротивляется, даже обнимает в ответ, прижимаясь. Нутро странно сжимается. Что не так? Чонгук хмурится, крепче сжимая руки за спиной птички. — Ревновал? Ты же знаешь, что будешь для меня всегда важнее всего и каждого, — искренность в голое Чимина ставить под сомнение не приходится. Пусть лгать научился и у него, но всё же распознать каждую нотку, которой покровительствовал, он мог. И сейчас в чужом голосе нет его мелодии. Но всё равно чутьё унюхало обман.       Чонгук резко тянет носом воздух и замирает. От былой нежности остались крупицы, когда что-то вмиг врезается в его сознание. — Каждый раз на это ведусь, — рычит он, но из рук не выпускает. — Где он? — ему хватило четверти минуты, чтобы понять, что рядом лишь клон. Тот руки сцепляет на чужой спине в замок и жмёт плечами. Чимин проделывал эти трюки постоянно, одно из самых простых его развлечений приносило не меньше тех, что были замысловатее и выстраивались порой годами. Одно из которых завершилось сегодня в полночь. Осталось лишь найти его. — Где бы ни был, он разрешил мне побыть с тобой. Я скучал. Мы все скучали, — отстраняясь, признаётся клон. Смотрит с надеждой и немой просьбой на что-то, что знает, будет понято. — А он? — Чонгук чувствует, как сердце в груди замирает, когда чужой рот размыкается, втягивая воздух. — Мне попадёт, если я отвечу, — но в противовес словам, в выражении его лица нет и тени страха перед хозяином.       Чонгук знает, что клон тянет время, как ему и велено, но едва ли это может сыграть какую-то роль. Он так или иначе найдёт Чимина. Теперь, когда он полностью вернул себе силы, это не кажется чем-то слишком сложным. Почувствовать энергию Чимина не составит труда откуда угодно, а, зная его, он не будет особо прятаться. Протянет за собой след, чтобы его наверняка нашёл. — Не тяни, — выжидающе смотрит Чонгук, сжимая плечи клона. — Ты с нами всегда такой грубый, — ёжится в руках Чонгука, на что тот цокает. — Скажу, если ты… — указательным пальцем хлопает себя по вытянутым губам, в ответ получая голодный взгляд, но не двигается. — Он же тоже почувствует, — шепчет клон, разбивая любые сомнения.       Чонгук сжимает пальцами чужие щёки, тянет на себя, впиваясь в губы, которые жаждал весь сегодняшний вечер. Понимает, что это не совсем тот, кого он хотел, но голова всё равно вмиг пустеет, заполняясь лишь давно забытыми чувствами. К лицу жар приливает, опускаясь по груди вниз, заполняя живот. — Так кто же тут действительно слаб? — ехидно шепчет в самые губы клон, разрывая поцелуй. — И это моё проклятье, — тяжело дышит Чонгук, упираясь своим лбом в лоб напротив. Не сожалеет о своей участи, напротив — улыбается, когда ему напоминают. Он сам её для себя создал, и ему ли жаловаться на излюбленное творение? — Где? — единственно, что выдавливает из себя Чонгук, отстраняясь. — Я чувствую твою силу, — жмёт плечами клон, давая понять, что помогать не будет. Чонгук и сам знает, что это единственное, чего он не ослушается ни за что и что упрощать задачу поиска не в его планах. — Как ты это провернул? Слишком рано же, — щурится, скрещивая руки на груди. — До вашего воссоединения лет двадцать оставалось, не меньше, — и едва ли он имеет в виду силу бога лжи. — Думаешь, я не оставил бы себе ни одной лазейки? — бросает Чонгук, проходя мимо клона. — Кто я, по-твоему? — он бросает через плечо беглый взгляд на клона, не ждёт ответа на вопрос и спускается по лестнице вниз. Звук его шагов стихает так же стремительно, как и любой другой шум.       Клон развеивается в воздухе, не оставляя и намёка на то, что когда-либо был здесь. Он вернётся к хозяину, сольётся с ним воедино быстрее, чем Чонгук шагнёт за порог своего особняка.       Улица, переполненная детьми разных возрастов, пестрила красками. Те, кто помладше, активно оббегали дома, тарабанили в двери со всей доступной им силой. Взрослые, открывая двери, почти актёрски изображали на своих лицах ужас, кто-то даже хватался за косяк двери, удерживая себя от притворного обморока при виде костюмов детей. Некоторые, создавая их себе самостоятельно, действительно были пугающи в своей неумелой подготовке и перекошенных элементам грима.       А те, кто был постарше, едва ли походили на всех этих низеньких ведьм, нелепо милых супергероев и ещё непонятно каких выдуманных ими монстров, на которых только хватило фантазии и материалов для костюма. Они уже не выглядели неуклюжими, путающимися в своих плащах. Девушки, порой в излишне откровенных нарядах, спешили на вечеринку, на которую их явно не отпускали: перебегая дорогу, они только активнее переставляли ноги, стараясь не попасться на глаза родителям, устроивших на улице барбекю. Почти каждый двор был украшен разными фигурками, тыквами и множеством другой атрибутики, которую они только смогли найти для праздника. Но вся улица создавала единую яркую картину, в которой все составляющие гармонировали друг с другом. За исключением надувного снеговика, не прекращающего радостно размахивать рукой. Никто даже не додумался нарисовать ему устрашающий оскал, явно не желая портить перед Рождеством: наверняка простоит до декабря.       Чонгук оказывается в сердце праздника — ярмарке по случаю Хэллоуина. Даже если бы не чувствовал тонкий след Чимина, он всё равно знал бы, где его искать. Каждый год в этот день он приходил сюда, из раза в раз сломя голову бросал все свои дела, чтобы побыть собой рядом с людьми. Чимину не нужно было прятать крылья, заботиться о том, что его глаза в особо эмоциональные моменты могли вспыхнуть огненно-жёлтым, сменяя привычный карий. Зная каждую причину, Чонгук тянул столько, сколько мог. Позволял наблюдать себе лишь издалека, в то время как Чимин и не догадывался, полностью уверенный в том, что Чонгук, запечатав свою силу, не может знать, где он. Вот только знал. С самого начала, оттого и жил неподалёку, приглядывая.       Втягивая носом воздух, Чонгук блаженно прикрывает глаза. Чувствует Чимина так явно, если бы тот был у самого лица. Тени у его ног нервно дёргаются, осторожно обвивают ноги тонкими струйками, ползут выше и плотным комком концентрируются в ладони. Чонгук даже не смотрит на маску в своей руке, к лицу прикладывает, пока тени плотно цепляются к коже, удерживая её. — Ты же этого хотел, — Чонгук двигается с места, уже наверняка зная, куда идти. Он уверен в своих словах, как и в том, что Чимин заранее всю их игру продумал до мельчайших подробностей. Мог ли поступить по-другому с тем, кого не иначе как самим воплощением празднества зовут? С последней их встречи прошло слишком много времени, и Чимин явно хочет показать, как далеко смог зайти в своих развлечениях. Чонгуку лишь остаётся сделать вид, что он не знает, и искренне удивиться результату.       Много времени на поиски у него не уходит. Замечает Чимина в компании подростков. Те обступили его стайкой, парочка даже решилась потрогать чужие крылья. Чонгук замирает на несколько мгновений. Как часто к тому, кого он превозносил многие века, прикасались чужие руки? Как часто чувствовали своей кожей то, к чему он порой боялся дотронуться, не желая лишний раз навредить? Как часто кому-то доставалась внимание Чимина так, как не доставалось ему все эти прошедшие десятилетия? Нутро неприятно свербит, уязвлённое ревностным порывом, который он не сможет реализовать. Отчего только скрипит зубами. Родители и не подозревают, насколько повезло их детям остаться в эту ночь с руками. Он резко двигается с места, не желая более себя отдалять от желаемого и тем более делиться тем, что считал своим.       Чимин замечает Чонгука в нескольких десятков шагов от себя. Дёргается от рук подростка на себе и неловко тому улыбается, говоря, что ему пора. Он задерживается взглядом на маске Чонгука, щурится, пока делает пару шагов назад от компании, потерявшей к нему интерес, как только от них начал отдаляться.       И видя едва-едва уловимую ухмылку Чимина, Чонгук готов поклясться, что сдержал себя только лишь благодаря чуду и не сорвался с места. Единственное, что ему оставалось, тяжело выдохнуть и принять правила игры. Как и всегда это делал. И как всегда будет.       Чимин стук сердца ощущает так же сильно и отчётливо, как шаги Чонгука за спиной. Тот, словно прогуливаясь, не спешил никуда. Только успел переступить порог дома ужасов, а уже полностью своей энергетикой вытянул из него весь шарм, заполняя собой каждый угол. Сейчас, когда сила полностью вернулась к нему, Чимин сглатывает от предвкушения. Он давно не чувствовал её так отчётливо, а сейчас, словно жаждущий, не мог оторваться от её источника, втягивая кожей всё, что мог собрать.       Чимин нервно облизывается, останавливаясь у начала лестницы. Практически на каждой ступеньке виднелись костлявые руки скелетов, большая часть из которых двигалась, оснащённая механизмом. Гостиная в полумраке свечей была поистине хорошо украшена: проектор выдавал мелькающие тени на стенах. Те, благодаря колонкам, изредка визжали и жутко хихикали. У камина в кресле-качалке сидела вполне реалистичная и немного распотрошённая кукла старушки с застывшей безумной улыбкой, она часто моргала и раскачивалась. Чимин уверен, что проверял наличие под ней динамика, в котором на повторе должна была играть песня, словно это она пела, но почему-то, помимо криков теней, он не слышал ничего другого. Проверять технику уже было поздно, но вот заметить красный тянущийся след от двери до её кресла он смог, на что удовлетворённо кивает: его команда хорошо хоть тут постаралась, от души налив краски вокруг старушки. — Птичка, я скоро начну терять терпение, — рычит откуда-то голос Чонгука. Он наверняка налетел на выскочившего на него монстра с кровавой пастью, который явно смог задержать его на пару секунд, потеряв которые, теперь злился. — Я слишком долго тебя ждал, чтобы растягивать… — он недоговаривает, и Чимин понимает, что тот остановился, когда шаги стихают. Осматривается? — … этот момент, — он, конечно же, не мог иметь в виду то, что был готов оказаться в подобном месте в момент их воссоединения. Только сейчас до Чимина доходит, что в особняке Чонгук не собирался приходить на ярмарку, чтобы чинить ужас, возвращая Хэллоуин к первоистоку, и его рот слегка приоткрывается. Бог лжи хотел вернуться домой вместе.       Чимин позволяет себе улыбку, пока её не видят, снимает обувь, стараясь не шуметь, и наступает на первую ступеньку. Почему вдруг он допустил мысль, что Чонгук будет рушить то, что Чимин так старательно перестраивал? Себя хочется ударить за короткую память, когда он вспоминает то месиво из тел, которое обнаружил в своём доме сегодня днём. — Я ещё не простил тебя за ту бойню, которую ты устроил у меня, — за спиной Чонгука раздаётся обиженный голос. Резко оборачиваясь, он щурится, стягивая маску на затылок. Всего пара мгновений необходимо, чтобы понять, что перед ним клон. Чимин не стал бы так рано появляться. Хочет он того или нет, но улыбка сама собой на лицо липнет при виде этого лица. Клон всего лишь передаёт слова хозяина, но сам светится весь от благоговения, едва ли как щенок хвостом не виляет. В этот раз он без крыльев — другой, понимает Чонгук. Он так и не смог научиться их различать внешне, даже по характеру порой было сложно, однако сейчас мог сказать, что этот один из его любимчиков. Тот с особым обожанием всегда относился к нему, готов был хвостиком за Чонгуком ходить, если бы ему на то позволение дали. В отличие от остальных, самый искренний и услужливый. Вот только осознаёт ли до конца Чимин, что не только своему хозяину он готов служить.       Чонгук подходит ближе, тянет руку к чужой щеке. Клон в тот же миг словно ещё ярче светится, широко улыбаясь и доверчиво поднимая глаза на Чонгука. Льнёт к руке, которая ласку дарит. — Я не разрешал его касаться! — шипит клон слова Чимина, который ощущает то, что происходит с каждой своей частью. — Когда я просил о подобных вещах? — усмехается Чонгук, наслаждаясь зрелищем: клон льнёт к его руке сильнее, удерживая своей, пока старается получить больше прикосновений. Это не может не вызвать улыбки. Лишать его подобного не хочется, и, пока он тут, Чонгук даст столько, сколько будет необходимо.       Клон фыркает на слова Чонгука и извиняющийся взгляд поднимает, открывая глаза. Идти сейчас за Чимином бессмысленно, тот явно хочет спрятаться, уйти подальше, в глубь дома, потому клона выпустил.       Шепча одними губами «Скучал?», Чонгук получает частые кивки, вместе с тем и стремительно прильнувшего к нему клона. Он высоко голову задирает, торс обхватывая, и заламывает брови — выпрашивает. Чонгук уже не сомневается в том, что перед ним его любимец, и наклоняется к чужим губам. Едва успев коснуться их своими, клон развеивается. Не удивляется нисколько, разражаясь хохотом. — Ревнуешь к себе же? — Чонгук достигает лестницы. Задерживает взгляд на сброшенной обуви и вздёргивает бровь. Неужели Чимин думал, что это позволит стать ему менее заметным? Чонгук буквально слышит его запах, тропинку проложивший к тому, кому он принадлежит.       Ответа он не получает, прислушивается, но ничего, кроме воплей из колонок, расставленных по всему дому, не слышит. Те порядком действуют на нервы, но он не делает и малейшей попытки их вывести из строя. Если Чимин хочет поиграть в таких условиях, то он полностью насладится игрой так, как и планировал, а Чонгук позволит себе побыть в рамках. Он старается по возможности отключать своё чувствование следа Чимина, пытается понять, в чём суть человеческой ограниченности. В чём суть уязвимости, от которой так часто приходила в восторг его птичка. Чонгук даже не сомневается, что именно по этой причине он так долго проводил с ними время, даже выторговал каким-то немыслимым образом сделку с ним, в условиях которой Чонгук лишался своих сил при любых раскладах рядом с Чимином. В своём ли праздном бреду или по специальной невнимательности он не стал никаких уточнений вносить, лишь потребовал дать ему больше пространства и свободы. Чонгук давал. Насколько ему это позволяла одержимость безопасностью Чимина. Не потому что люди могли как-то навредить ему, но кто-то из богов вполне мог попробовать это сделать, прознав о беззащитности Чонгука рядом с его птичкой. На такой случай у него был десяток лазеек как минимум, чтобы и условия сделки выполнять, и Чимина защитить в случае посягательств. А за несколько прошедших веков они были, были неоднократно, но, к счастью всего пантеона, неудачными. В противном случае они рисковали лишиться какого-то количества богов, решивших, что могут посягнуть на не принадлежащее им. Подобные мысли, кроме рычания и сцепленных зубов, ничего не давали, а желание быстрее оказаться рядом с Чимином становилось сравнимо физическому голоду — острой необходимостью. — У тебя больше не будет возможности быть от меня дальше двух метров, — то ли себе обещает, то ли Чимину угрожает, взбегая по лестнице. — Выходи, мне надоели эти прятки, — тянет он, на ходу вокруг своей оси оборачивается, осматриваясь. Замирает, когда понимает, что немного опоздал, не смог рассмотреть, и тень в конце коридора успела проскользнуть и скрыться за поворотом. В той части было совсем темно и лишь мигающие красным огни освещали пространство. Чонгук тянет оскал и поворачивается в сторону коридора справа от него. Едва ли он думает спешить, напротив, его шаги размеренно слышатся в паузы визга колонок. — Ну же, птичка, я… — руки, обхватившие его сзади, тянутся к груди. Чонгук останавливается, но ничего не предпринимает. — Конечно, ты доведёшь меня до бешенства, прежде чем позволишь коснуться себя, — вздыхает он, понимая, что это снова клоны — и первый, проскользнувший в полумраке, и этот за спиной, так знакомо касающийся его тела. — Если вообще дам, — слышит он насмешку сзади приглушённую. Клон утыкается в спину всем лицом и жмётся телом.       Подобное Чонгука едва ли устраивало. Пожалуй, это одна из немногочисленных вещей, которые не мог позволить Чимину. Оттого руки сжимаются на ладонях клона, задерживаются на немного, а после сбрасывают. — Прости, птенчик, в другой раз, — и успев сделать только несколько шагов, слышит недовольный, но обиженный возглас. — Других ты поприветствовал нормально. Чем я хуже? — Чонгук не останавливается, но идёт куда медленнее, чем раньше. Один из клонов, которые проявляли подобие собственной воли. Чонгуку они больше всех напоминали Чимина. — Я ведь тоже… ждал встречи с тобой наравне со всеми, — жалобно тянет тот, поспешно делая пару шагов по коридору, и топает ногой, когда Чонгук не останавливается. — Вот как, — довольно тянет Чонгук. — А?.. — Не ждал. И не планировал ближайшие лет двадцать, — клон закатывает глаза на то, что только что сам сказал. Чимин явно в этот раз обижен больше всех остальных раз, в ином случае даже с его праздной заносчивостью давно бы сдался и не стал убегать. — Как замечательно, что я не умею выполнять условия сделок, — пожимает Чонгук плечами, оборачиваясь через плечо, что служит зелёным светом для клона, который в ту же секунду оказывается рядом, возвращая руки в прошлое положение. Чонгук на это лишь подцепляет пальцами чужую ладонь, тянет к губам, оставляя поцелуй на костяшках. Вторую в себя вжимает, там, где сердце размеренно бьётся. — Достаточно? — чувствует, как по лопаткам ёрзает чужой лоб в отрицании, и коротко смеётся, подтягивая к губам вторую ладонь, но это последнее, что успевает сделать, прежде чем перестаёт чувствовать прижимающееся к нему тельце. — Ни их, ни себя не даёшь, — морщится Чонгук, достигая конца коридора. На его слова в воздухе возникает лишь часть клона, остальная часть которого пряталась так и не в сгустившейся дымке. — Подарю тебе одного, если пообещаешь забыть обо мне ещё лет на сто. — Нет. — На девяносто… девяносто семь? — Без торгов, птичка, ты давно исчерпал свой лимит, — коротко отрезает Чонгук. Одного подобного уговора ему было достаточно, чтобы осознать свою безнадёжную одержимость целой личностью бога празднеств, а не только его отдельными частями. — Больше никаких сделок не будет, как и твоих вольностей, — и если в первой части сказанного он твёрдо был уверен в своих словах, то вот во второй сомнения присутствовали. Сможет ли он действительно держать Чимина в золотой клетке, зная, что тот будет без своей свободы только чахнуть? Ответ очевиден настолько же сильно, как и то, что он самостоятельно себя в оковы скуёт, но не позволит чужим крыльям быть сложенными. К сожалению Чонгука, они оба это знали.       Клон лишь фыркает напоследок, прежде чем испариться. Новый виток коридора открывает всё те же стены в паутине и пару простыней в виде приведений по углам в самом конце. Сколько уже прошло времени, как они сюда вошли? В любом случае Чонгук понимает, что этого уже слишком много. Слишком долго растягиваются минуты, которые тянет Чимин перед тем, как оказаться перед ним. На натянутой на затылок маске пляшут тени, как и у ног Чонгука. Он устал ждать. Первая дверь слева летит к стене, когда он резко её дергает. В ней темно, и единственное, что даёт хоть какой-то свет, — тыквы со свечами внутри и редкие всполохи прожекторов в коридоре. Комната пуста, нет даже и намёка на то, чтобы в ней была энергия Чимина. Не то чтобы Чонгук испытывал потребность своими глазами убеждаться в присутствии своей птички где-либо, но раз уж эта птичка хочет доиграть, Чонгук будет прилежным игроком до конца. — Я даю тебе пять минут, прежде чем найду тебя и возьму, — ему не нужно повышать голос, чтобы знать, что слова будут услышаны. Вторая дверь справа также ударяется о стену. Чонгук даже не заглядывает внутрь, идёт дальше.       Чимин дёргается. Пять минут слишком мало для того, чтобы он сполна насладился происходящим. Но подвергать сомнению сказанное Чонгуком он не решается, не тогда, когда прекрасно чувствует его раздражение от нетерпения.       Закатывает глаза, убирая волосы с лица, осматривается, прежде чем понять, что зря слишком рано себя в тупик привёл, а возвращаться было слишком поздно — путь обратно лежал через Чонгука, а это ещё больше бы сократило время для них. — Да чёрт бы тебя побрал! — резкая вспышка света на чердаке освещает стены, явно неготовые к Хэллоуину: всего лишь старая побелка, местами потрескавшаяся, потолок в паутине, но в отличие от остального дома, настоящей, коробки со старым хламом и оставшимися украшениями, письменный стол и пыльное, облезшее кресло в углу. И окно. Маленькое, ожидаемо круглое, как и у большинства в округе, но достаточное для того, чтобы человек мог пролезть. Чимин, не раздумывая, расправляет крылья, насколько позволяет пространство, а после хлопает ими перед собой, заставляя исчезнуть. Теперь он вполне может выбраться. Улыбаясь победной улыбкой, он сокращает расстояние до окна, распахивает его. Ночной воздух потоком заполняет чердак своей прохладой. — Ну конечно, — разочарованно тянет Чимин, склоняя голову вбок и проводя по теням там, где только что было стекло. Они в любом случае либо не выпустят, либо не дадут сбежать. — Да чтоб тебя и твоё занудство! — шипит он, комкая в руке струящиеся потоки тёмной материи. Чонгук всегда был нетерпелив к его пристрастию веселья так же, как и в этот раз, когда решил нарушить их уговор.       За дверью слышатся распахивающиеся двери. Как бессмысленны подобные поиски, но Чимин улыбается податливости бога лжи. Пусть и недоволен, но Чонгук делает то, что от него и хотели. Пальцы, сжимающие кусочек теней, немного разжимаются, когда он понимает, что даже они в его руках порой были покорны. Подносит их к лицу, полностью раскрывая ладонь, но тени, вместо того чтобы развеяться или вернуться к окну, вьются вокруг кожи, словно только этого и ждали. Недовольство немного стихает. В конце концов он скучал по этому холодку от касания к теням бога лжи. — Ц, — резко дёргает рукой Чимин, пытаясь сбросить с себя тёмный клубок. Но тот, растянувшись от неожиданного движения, вновь липнет и, плотнее обвивая, разрастается. — Замечательно, — он закатывает глаза, пока тени разрастались по его телу. То ли служа своему хозяину, пытались не дать Чимину и возможности сбежать, то ли в отсутствии Чонгука решили поприветствовать.       Вскоре и дверь на чердак распахивается. Чонгук не спешит входить, останавливаясь на пороге, давится смешком при виде Чимина, сидящего посреди чердака на импровизированного тенями троне. Тот угрюмо хмурит брови, подпирая подбородок кулаком. — Они меня всего облизали уже, — жалуется Чимин. Тени то и дело скользили по нему, то отделяясь от общей массы, кружась по телу, то сливались вновь воедино. — Они делают ровно то, что я бы сделал, — обыденно жмёт плечами Чонгук, опираясь на косяк двери боком.       Взгляд горящий от Чимина не отводит, но и подойти себе не даёт, на что получает недоумевающе вздёрнутую бровь. — Пять минут не прошло, — поясняет он, на что бог празднеств насмешливо откидывается на спинку. Та прогибается, стараясь не сделать ему больно своей твёрдостью. — Как и обещанных мне годов без тебя, — щурит он глаза, выискивая хоть каплю раскаяния в чужих глазах, заранее зная, что не найдёт. Подобного в Чонгуке просто не могло быть, не предусмотрено самой его сутью. — В прошлый раз ты так и не ответил мне, для чего они тебе были нужны.       Блеск озорства не укрывается от Чонгука в чужих глазах, пока Чимин медлит с ответом. Чонгук знает причину давно, конечно же, но услышать лично от своей птички её хотелось бы. — В мире слишком много других богов, чтобы уделять внимание тебе одному, — легко произносит Чимин, внимательно следя за чужой реакцией. Чонгук дёргается всем телом в то же мгновение, как последнее слово слетает с чужих губ. — Не смей даже заикаться о подобном, Чимин, — по имени Чонгук его звал в редких случаях. — Даже в шутку я не намерен это выслушивать, — он выпрямляется, и Чимин невольно прикидывает, сколько времени, условленного богом лжи, осталось, прежде чем он подойдёт. — По-твоему, я должен стерпеть то, что ты устроил в моём доме? — руки Чимина впиваются в подлокотники, прежде чем он встаёт. Глаза бога празднеств сверкают жёлтым с каждым шагом всё ярче. — Просто должен проглотить то, что ты лишил меня всех моих подданных, а сейчас являешься с видом, словно так и надо? — Иначе бы ты не пришёл, — равнодушно произносит Чонгук, но сам дышать чуть чаще начинает, когда Чимин становится слишком близко. Он — единственное, что вызывало в боге лжи поистине человеческие эмоции. — Да и я не вижу, чтобы ты был расстроен этим фактом, — являлось ли это правдой? Несомненно. Будь Чимин действительно зол, последнее, что мог сделать Чонгук, вот так спокойно стоять рядом. И дело не в том, что его существованию могла угрожать чужая сила, но она вполне была способна причинить немало страданий. То, что произошло в особняке некоторое время назад, едва ли можно было назвать и десятой частью того, на что способен Чимин. — Я просто рад тому, что ты проиграл и теперь должен мне, — его взгляд скользит по лицу Чонгука, а рука сама собой тянется к его шее, проводя почти невесомо, едва-едва давая чужой коже почувствовать своё тепло. — Попросишь всех вернуть? — Чонгук наклоняется слегка, ведомый чужому касанию. — Ты и так это сделаешь, — невинно, словно не он минутой ранее лишь своими изломленными бровями показывал, насколько может быть серьёзен, в самые губы шепчет. Колонки вмиг стихают на первых этажах, чтобы дать лучше услышать каждое слово Чимина. — С чего бы мне это делать для тебя просто так? — усмехается Чонгук, но не отстраняется, когда чужая ладонь проскальзывает к задней стороне шеи, сжимается, и легко поддаётся ниже. — А есть для кого ещё? — наигранно безучастно тянет Чимин, упираясь взглядом в чужой. Мириться с подобными словами в свой адрес он не был намерен, уж точно не от Чонгука. — В мире слишком много других богов, знаешь, — и прекрасно видя, что делает Чонгук, бог празднеств морщится, ногтями впиваясь в кожу на чужой шее. — Сначала их перебью, а после тебя, — шипит Чимин, пытаясь понять, для чего ему себе отказывать и не влепить хотя бы пощёчину за услышанное. Чонгук хохочет. А Чимин не сомневается — тот прочитал всё на его лице. В отличие от многих богов, бог празднеств был одним из первых в списке, кто не владел своими эмоциями вовсе. Да и потребности в том, чтобы держать их в узде, он не видел. — Откуда столько кровожадности? — От тебя нахвастался, — фыркает Чимин, отстраняясь. Чонгук вновь смеётся. То вовсе не походило на правду. Единственное, что делал из раза в раз Чимин, так это превращал всё в шутки, во что-то, что могло позабавить людей. Последнее, что он сделал масштабно — превратил день, когда любая нечисть могла выйти в мир в день, которого больше никто не боялся. Превратил его в праздник по всему миру, истребив любых монстров, когда-либо виданных людьми. Чонгук не знал, мог ли он в действительности пойти на убийство хотя бы кого-то из богов, но проверять не хотел, зная наверняка, что Чимин бы проклял себя и тот день, когда поддался своим эмоциям настолько сильно, хоть порой совершенно не жалел даже над самыми странными своими действиями. — Тебе ли это говорить, видя всё это, — Чонгук кивает за спину на украшенный дом и всё остальное за его пределами. Конец октября всегда был его излюбленным днём. Он сам его создавал, каждую тварь продумывал и благоговейно наблюдал, как люди прятались по домам, боясь за свою жизнь.       Наслаждался мольбами, когда они, веря в свою неуязвимость, выходили и становились живой мишенью, которая самостоятельно пришла в пасть хищника. До того самого уговора, когда Чимин ушёл к людям так надолго.       Долгие годы он перестраивал устоявшиеся традиции, менял страх людей на что-то, что было в разы приятнее, пока полностью не вытравил опасения людей покидать дом в последний день октября и не добился того, что они и вовсе не желали находиться там. А Чонгуку оставалось только полюбить этот день вновь. — Мне, — уверенно кивает Чимин. Знает, что только с немого позволения Чонгука смог всё это провернуть. Не желай тот дать полную свободу действий в отношении излюбленного дня, Чимин вряд ли так просто смог избавляться от каждой потусторонней твари. Какой бы ни была громкой бравада, но он был благодарен Чонгуку за данное ему время и то, что не стал препятствовать делать то, что вздумалось.       Не двигаясь, Чонгук лишь сверлит взглядом бога напротив. В минуту, когда возникло молчание, Чимин от этого взгляда покрылся мурашками. Сверкнувшие глаза в темноте попытался быстро спрятать, уводя взгляд в сторону. — Птичка, — тихо нарушает молчание Чонгук. Чимин видит, как тот отмирает, делая шаг в его сторону. — Твоё время вышло, — с последним словом его голову тянут за подбородок вверх. — Я не... – начинает Чимин, но договорить не успевает, когда его губы накрывают чужие.       Целует Чонгук на удивление даже для самого себя медленно, аккуратно, совсем немного придерживая подбородок в своих пальцах, чтобы Чимин не отстранился. Но тот лишь ближе тянется, цепляясь за воротник чужой рубашки. — Скучал? — в поцелуй шепчет бог лжи, надеясь услышать правду.       Чимин фыркает, глаза закатывая, но, помедлив, едва заметно кивает, когда замечает уязвлённо изломленные брови. А для Чонгука это вполне достаточно, чтобы спустить рычаг контроля. Больше время на нежные поцелуи не может себе позволить тратить, всю свою тоску хочет показать своим напором. На руки подхватывает, к себе прижимая. Несдержанно рычит, ловя каждый вздох Чимина, и лишь на мгновение отрывается от излюбленных губ, чтобы обвести чердак глазами. Тени ползут к столу, но, едва коснувшись поверхности, отскакивают, то же самое делая и с креслом. Те без сомнений не намерены позволять касаться ни Чонгуку, ни тем более Чимину чего-то настолько пыльного и вытягиваются, образуя круг посреди чердака. — Грязно, — хрипло произносит он, понимая, что даже на старый стол не может опустить Чимина. — Вернёмся домой раньше, — торопливо шагает Чонгук в проход, который открыли для него тени. В то же мгновение место сменяется, а тени исчезают, как и пыльный чердак за ними. — Давно я тут… — «не был» не договаривает, осматривая интерьер, который едва ли изменился с его последнего визита. Кровать всё так же стояла по бокам от дверей: входной и ванной. Комод напротив, письменный стол правее в окружении книжных узких полок. Единственная деталь, выбивающаяся из общей картины, — вызывающе реалистичное приведение, полупрозрачное, парящее над полом, но всё ещё классически киношное, даже мультяшное в окружении тыкв. Чимин раскрывает рот, чтобы спросить, кто это сделал, но замолкает, догадываясь, что это Далиан, и улыбается его находчивости. — И не скоро отсюда сможешь выйти, — и это последнее, что слышит от Чонгука Чимин, когда тот снова целует.       Одна из колонн у кровати служит хорошей опорой, когда Чонгук прижимает спину Чимина к ней. Резкое соприкосновение с твёрдой поверхностью выбивает весь воздух из лёгких, а вслед за этим и полустон. Чонгук отстраняется, крепко удерживает чужие ягодицы и только сильнее их сжимает, когда видит на лице бога недоумение. Топит всё пространство своим благоговейным триумфом, наблюдая за своей птичкой в собственных руках. Даёт себе это время, чтобы перевести дыхание и не испортить момент, излишне торопясь.       Чимин сам тянется, цепляясь за шею, но от него лишь отстраняются с победной усмешкой. Его глаза гневно вспыхивают, а ногти привычно впиваются в кожу. — Ну? — Чимин уверен, что сейчас от него потребуют что-то. По взгляду Чонгука видит в глубине зрачков неприкрытый восторг и сдерживаемый порыв. Чимин всегда уставал от этих увиливаний, подборе правильного мига для каждого своего действия, в то время как ему самому необходимо было поддаться порыву и следовать по его стремительному течению. — Без тебя тут было пусто, — признаётся легко Чонгук и улыбается чужому изумлению. — Это всё? — медленно моргает Чимин. — А чего ты ждал? — усмехается Чонгук, опуская Чимина чуть ниже так, чтобы тот мог чувствовать его возбуждение. Его вопрос остаётся проигнорированным. Чимин не теряется, ёрзает бесстыдно в руках, взгляда от чужих глаз не отрывает, стараясь уловить любое отклонение от желаемого курса заранее. — Заткнись и сделай уже что-нибудь стоящее, — шипит он на Чонгука. Бог лжи словно и не слышит, пару мгновений смотрит вниз, туда, где о его член трутся чужие бёдра, и прикрывает глаза в наслаждении, пока Чимин не бьёт его в плечо и не пытается выбраться, начав брыкаться. — Чёртов одержимый фанатик! Ты тут не один со стояком! — вопит он, и увесистый удар прилетает в солнечное сплетение, напрочь лишая возможности несколько раз вздохнуть. Если ему нужно было расшевелить Чонгука, вдохновить на действия, Чимин всегда был готов. Зная бога лжи и его медлительность, когда дело доходило до спальни, это приходилось делать часто. — Люди плохо на тебя повлияли, — Чонгук отходит от колонны и, уворачиваясь от рук возмущённого бога, подходит к изножью кровати. Он отпускает руки из-под ягодиц и, пока Чимин не успел понять, что падает, подхватывает его за талию и отбрасывает на кровать. — Неужели, — Чимин торопливо возится с пряжкой ремня. Его нетерпение не давало и на секунду промедления на то, чтобы разбираться, где там Чонгук и почему его всё ещё нет рядом. Первое, что Чимину нужно сделать, так это освободить свой член от тесного белья и ставших маленькими штанов. Что бы ни собирался сделать до этого Чонгук, сейчас он не предпринимает ничего, лишь наблюдает, и едва вздёрнутая бровь выдаёт его удивление. — Это комплимент, конечно, но ты торопишься и портишь момент, — проводит рукой по рту, словно проверяет, не течёт ли совершенно случайно слюна. — Заткнись, — вскидывает взгляд Чимин, а после с победным выдохом расстёгивает молнию и поднимает бёдра, стягивая штаны вместе с нижним бельём. — Заткнись со своим занудством, иначе я не только момент испорчу, но и твоё лицо.       Чонгук издаёт смешок. Скользит взглядом по чужому полуобнажённому телу. Рубашка скрывает половину обзора, и возникнувшие у кровати тени тянутся к светлой ткани и к обуви, легко подползая под них, стягивая. Чимин не сопротивляется, поднимает руки и остаётся вовсе без всего. Тени не исчезают, как и в прошлый раз, вьются по коже.       Всем телом дёргаясь, Чонгук даёт себе время рассмотреть каждый изгиб, который так открыто ему показывали. Без стеснения Чимин расставляет ноги, сгибая в коленях, собирает с груди тени в ладони, предоставляя полный обзор, и неотрывно наблюдает за чужой реакцией. Его глаза поблёскивают в полумраке комнаты, когда он видит в выражении лица Чонгука голод. Первобытный, съедающий его изнутри, требующий чего-то более подходящего в роли пищи. — Откуда столько выдержки? — щурится Чимин, приподнимаясь на локтях. Он готов поклясться, что видел желание Чонгука еще тогда, в его особняке в мире людей, видит и сейчас, но не может понять, почему его заставляют ждать. Это уже было не похоже на прошлого Чонгука, который бы давно лежал у его ног. — Я ждал десятилетиями, пока ты наиграешься, — беззлобно объясняет. — Пара минут не сыграет роли. Хочу посмотреть на тебя.       Молчание нарушается лишь двумя тяжёлыми дыханиями и искрами от напряжения во взглядах богов. Им не нужно произносить вслух, чтобы понять, что оба скучали, оба друг в друге нуждаются. — Достаточно, — нарушает молчание Чимин, подрываясь на кровати. Встаёт, проваливается в мягкость матраса и в мгновение оказывается рядом, тянет на себя, заставляя забраться Чонгука к себе. Бог лжи словно только этого и ждал, чтобы отпустить всё своё желание наружу. Валится сверху, придавливая тело под собой.       Торопливые касания к коже Чимина буквально обжигают. Чонгук по этому тосковал, порой казалось, что сходит с ума от вечно мёрзнувших ладоней. Сейчас в полной мере даёт им согреться, мычит что-то в поцелуй, когда находит между их телами член Чимина, хочет отстраниться, приподняться, чтобы посмотреть, как он смотрится в его ладони, но его кусают за губу, удерживая за шею.       Чимин не позволяет от себя отлипнуть, уже представляет, как они теряют время, пока этот одержимый фанатик будет молиться на увиденное зрелище. — Потом, — тяжело дышит Чимин в чужой рот, ловя такое же дыхание на своём лице, а затем и шее, пока не чувствует влажные поцелуи. Рука Чонгука двигается в такт сбитому дыханию своей птички, а на первом стоне несдержанно прикусывает кожу на сгибе шеи, тут же извиняясь за боль. Не может не улыбнуться, когда Чимин закидывает ему на талию ногу, притягивая ближе. Член в штанах болезненно пульсирует, а трение о любимые ягодицы только усугубляют положение. Он сам стонет низко, утыкаясь в чужую грудь. — Это был последний раз, когда я потакал твоим прихотям. Никогда больше... — немного сильнее сжимая руку, серьёзно говорит Чонгук, поднимая голову. Он не говорит, что жизнь без его свободолюбивой, праздной птички мучительна. Ему и не нужно. Уверен, что Чимин и сам это прекрасно понимает. Вот только свою сущность изменить не может, постоянно ища эмоций поострее, Чонгуку остаётся лишь идти на уступки.       Глаза Чимина распахиваются от сильной стимуляции, руки отчаянно цепляются на плечи. Его голова дёргается в кивках частых и отрывистых. Едва ли он до конца понимает, с чем соглашается, и понимает ли вообще, о чём ему говорят. Но он чувствует недостаток Чонгука, скулит, когда руку с его плоти убирают и зачем-то поправляют пряди. Сознание медленно возвращается. Снова лишили удовольствия, отобрали. — Да чтоб тебя, Чонгук! — он сам просовывает руки между ними, чтобы расстегнуть чужие штаны. — У меня нет более никакой прихоти, кроме как твоего члена внутри меня, — гневно дёргает он пуговицу из петли, быстро расправляясь с молнией. — И, если ты эту прихоть не выполнишь, будешь обслуживать до конца своего существования только чертей. Я позабочусь об этом, — смешок Чонгука его не задевает, он его практически не слышит, когда, приподнявшись, ему предоставляют вид на возбуждение их двоих. Чимин нервно облизывается, но его руки перехватывают, явно насмехаясь. Единственное, что остаётся, это беспомощно застонать. — Нравится наблюдать за тобой, когда ты так отчаянно нуждаешься во мне. — В твоём члене, — язвит, кривясь всем лицом. Он дёргает руками над головой, но Чонгук их удерживает без особых усилий. — Что ж, — он обратно натягивает нижнее бельё, штаны остаются расстёгнутыми, но также надетыми обратно. — Тогда мы можем полежать так, пока твоя потребность в моём члене утихнет и проснётся та, которая хочет меня.       Резкий хлопок бьётся о стены громким звуком — высвобожденные крылья Чимина раскидываются по постели. Пользуясь мимолётным замешательством Чонгука, он вырывает руки, меняя их местами. Он устал от чужих игр, ему не до них сейчас. — Я скажу это только затем, чтобы потешить твоё самолюбие и чтобы наконец ты был сосредоточен на мне, а не на своём занудстве. Да, я нуждаюсь в тебе, да, я скучал каждый грёбанный день, да, я хотел посмотреть, насколько тебя хватит, прежде чем ты нарушишь условия сделки и придёшь, — крылья Чимина нервно подрагивают, расправленные в стороны. Он говорит искренне, с долей раздражения. Чимин, не привыкший говорить о своих истинных чувствах, терпеть не мог, когда его вынуждали это делать. И каждый раз это был Чонгук, явно довольствуясь тем, что в очередной раз смог добиться желаемого.       Лицо Чонгука практически непроницаемо в своей серьёзности, выдают руки, сжимающие крепко бёдра на нём и глаза, блестящие обожанием. Он приподнимает Чимина, когда тот привстаёт и руку за спину заводит. Стягивает всё с Чонгука обратно вниз и обхватывает его освобождённый член, направляя в себя, но Чонгук удерживает навесу, хмурясь. — Всё нормально, я подготовился, — чужие руки с талии убирает, чтобы опуститься вниз. Чонгук позволяет, облизывает губы, смачивая, и наблюдает за тем, как собственный член погружается в тело Чимина. Даже не моргает, задерживает дыхание, вновь возвращая руки на тело своей птички.       Оба выдыхают с облегчением, когда Чимин полностью садится. Первое движение медленное, на пробу, вырывает из груди бога празднеств ещё один тяжёлый выдох со звуком. Последующие более несдержанные и уверенные, позволяют протяжно застонать. Они были вместе более двух столетий назад последний раз, а словно это было лишь пару дней назад — они знают о телах друг друга всё, и нет необходимости выискивать точки удовольствия. Чонгук знает, что как бы Чимин ни торопился, ему нравится, что он получает желаемое не сразу, через препятствия, как и Чимин знает, что Чонгук только и ждёт, чтобы замедлить весь процесс. Конечно, дело касалось только секса, не распространяясь на другие сферы их существования, в которых действовали совершенно иные правила.       Чонгуку становится физически плохо, когда он понимает, что сдерживать себя больше не может. Он сам сначала помогает Чимину опускаться на себя и бёдрами вверх поддаётся, но вскоре начинает замечать, как в глазах темнеет. Тени сами ползут из-под него, окутывая их двоих. С рычанием он без усилий садится, поддерживая за спину Чимина, задевает основание крыльев, проводя пальцами по мелким перьям, и чувствует, как тот от этих прикосновений вздрагивает. — Спрячь, — едва ли сказанное походило на просьбу, и Чимин исполняет, продолжая двигаться. Кожу обжигают губы на его шее, ключицах, груди, а после и лице. — Привык? — участливо спрашивает Чонгук, поднимая голову. Руки аккуратно поглаживают щёки Чимина, когда он оставляет поцелуй на его губах. Кожу уже давно покалывает от невозможности получить желаемое в полной мере, но он ждёт, когда его птичка кивнёт, разрешая отпустить себя. И Чимин кивает, в подтверждение особо грубо опускаясь вниз.       Больше Чонгук не медлит, одним рывком ставит Чимина на колени, повернув к себе спиной, сразу снова входя в него. Не пытается нарастить темп с медленного на быстрый, срываясь на беспорядочные резкие толчки. Тени липнут к ним, заполняют всё пространство кровати, вьются вверх, словно наблюдая за ними.       Чонгук прижимает Чимина к своей груди, утыкаясь тому в сгиб шей. В какой-то момент кажется, что стоны его птички сводят с ума, они забиваются под кожу, зудят, требуют больше. Он цепляется за ладонь Чонгука, спуская к своему члену. Его понимают без лишних просьб, обхватывая пальцами плоть. Чимину достаточно пары движений рукой и нескольких грубых толков, чтобы завалиться с протяжным вскриком вперёд, кончая. Наклоняясь вслед за ним, Чонгук улыбается, осыпая спину поцелуями благодарности. — Ближайшие пару сотен лет без твоих проверок меня обойдёмся, — усмехается Чонгук, тяжело дыша. Их воссоединения из раза в раз походили на противостояния двух обезумевших. Этот раз не отличатся от всех прочих. — Мой единственный бог, — шепчет загнанно дышащему Чимину у самого уха. Чонгук не останавливается даже тогда, когда чувствует, как кончает сам. Жалобный стон успокаивает его, заставляя замедлиться, а после и вовсе замереть. — Другим я и не позволю быть рядом, — подаёт голос Чимин, оборачиваясь с горящим жёлтым взглядом.