Песнь о конце

‘Ведомый сладостной нитью музыки, заплутаешь ты в тёмном лесу. Поначалу казаться то будет сказкой: ветви волшебным пейзажем раскинут объятия, словно дева в прекрасных одеждах, а в конце тропы поджидать будет загадочная фигура. Никто не видел лица, не знать женщина то иль мужчина. Быть может, и не человек вовсе, но известно всем, что..’ — Не надоело же тебе чепуху болтать!  Взрываются галдящим смехом мужчины, сидящие за низким столиком в дальнем углу таверны, а рассказчику — крепкому для своих лет старику с лисьим прищуром — только и остаётся, что медленно перевести взгляд на женщину, подавшую ароматных закусок к заказанному вину, и стукнуть кулаком по поверхности, гоня её неразборчивыми ругательствами.  Шум чужих голосов не утихал даже к наступившему часу крысы, что было присуще лишь Небесной столице. Публичных домов близ таверны не было, но веселье и разговоры не утихали к полуночи. К такому позднему часу каждый желал заманить голодных работяг в свои заведения, предлагая вина из хризантем в честь приближающегося праздника Ханьлу. Однако и в этой оживлённой атмосфере не было чего-либо удивительного, ведь не только в праздники жители или приезжие засиживались так долго. Фонари на улице горели ярко, привлекая уставших после тяжёлого рабочего дня прохожих зайти внутрь и отужинать незатейливой, но вкусной едой. Вино продавалось лучше, шум и сплетни подначивали к продолжению, хотя хозяйка уже была занята тем, что выпроваживала слишком шумных и подвыпивших гостей за резные деревянные двери, не забывая махнуть веником в предупреждение.  Жизнь била ключом, а мужчина потянулся палочками к тарелочке с жареными корнями лотоса и, усмехнувшись, продолжил: — Коль хотим насытиться, то и болтать больше не буду, — и многозначительно перевёл глаза в сторону закрывшихся дверей и очередному взрыву хохота за спиной. — Однако не буду и таить, что доверять незнакомцам в лесу — гиблое дело. Будь то даже баба, а не пошёл бы! Другие мужчины за столом каждый по-своему усмехнулись, начиная высказывать свои мысли на этот счёт. Разговор незаметно утёк в другую сторону, оставив слушателя за другим столиком с лёгкой полуулыбкой на губах и так и не тронутой пиалой вина. 

***

Первые лунные лучи скользнули по земле, влажной от прошедшего днем дождя. Твёрдая поступь чеканила шаги, словно в такт городскому шуму, уже стихающему к позднему часу и уступающему место тихому гулу ветра и доносящемуся с леса шуму листвы. Шаг, два, поворот за угол, и его едва ли не сносит расшумевшийся пьянчуга, размахивающий руками во все стороны и доказывающий что-то своим товарищам, пытающимся поспеть за неугомонным и поймать, дабы тот не упал и не расшиб себе голову. — Кого тут носит в такой час? — его речь, внятная лишь через слово, помогает понять сказанное, но, стоило пьянчуге взглянуть на нахала, сбившего его с петляющего пути, как тут же исчезла вся спесь, уступив место удивлению и проскочившему на мгновение страху. Перед ним стоял высокий мужчина в дорожной одежде, да не похожего на обычного странника. Плотная тёмная ткань блестела в свете покачивающегося в его руке бумажного фонарика, что освещал путь. Кажется, по плечам золотыми нитями тянулся узор, но, может, это лишь игра света в складках. Предплечья и щиколотки были плотно обмотаны, к поясу, как и подобает, прикреплена фляга с водой, а рядом спрятан короткий нож. С другой стороны в ножнах висел меч, но темнота и пьяная пелена не позволяли разглядеть рукоять. Обувь была хорошая, кожаная, доули на голове будто новое, без торчащих в разные стороны соломинок. — Прошу меня извинить за невнимательность, — мягким и глубоким голосом протянул мужчина, казавшийся странником, но одетый слишком хорошо и богато для подобного звания. Пьянчуга переглянулся со своими притихшими товарищами и, кряхтя, попытался выпрямиться. — Впредь не лети куда попало, — попытался как можно серьезнее произнести он, да получилось до того неуверенно к концу, что оставалось лишь нахмуриться и кивнуть самому себе.  Загадочный странник лишь кивнул, обходя группу растерянных мужчин, глядящих на него во все глаза, дабы понять, какой человек скрывается за полупрозрачными шторками доули. Словно уловив их мысли, незнакомец чуть поворачивает голову, позволив порыву ветра качнуть лёгкую ткань и приоткрыть завесу тайны. Лёгкий холодок прошёлся по спинам, когда удалось завидеть в слабом свете от фонарика тень острой ухмылки и блеснувшие янтарём глаза, тут же вновь скрытых полупрозрачной тканью. Словно сам ветер игрался таким образом с настроением людей.  Вновь качнулся в руке фонарик, когда странник продолжил свой путь, и, как только он оказался за очередным поворотом, где не мог бы расслышать и звука сказанного, один из мужчин задумчиво предположил: — А не был ли похож.. — Бог мой, да он же вылитый Генерал Цзин?! Неужто собственной персоной? — прервал его пьянчуга, шлёпнув ладонью по плешивой макушке и заозиравшись на товарищей, дабы подтвердить догадку. Те лишь пожали плечами, а затем махнули руками, подхватив друг друга за плечи и направившись дальше. — Точно говорю вам, родинку-то под глазом я точно увидал. — Ты и гонцов-то в лицо не знаешь, куда уж про генерала говорить? — усмехнулся один, хлопнув друга по спине. — А в твоём состоянии.. и не то привидится, — продолжил другой, поддерживая разговор, утихающий в шуме ветра и городском гуле. — Да и чего уж тут искать такому важному человеку..? Голоса утихали, оставляя за собой лишь отзвуки и свежие воспоминания об оживлённых улицах. Несмотря на скорое наступление первых холодов, погода была умиротворённой. Однако всё темнее становились улицы, всё тише становилось вокруг, а поступью названный пьяницами генерал не изменился. Не дано им и подтвердить свои догадки, но верно узнанный генерал Цзин Юань, оставив шумную компанию позади, продолжал легко улыбаться, сетуя на свою неосторожность. Лишь на мгновение показав лицо, он тут же был раскрыт по своей маленькой, но довольно редкостной особенности: родинкой под левым глазом.  Но и сильно расстраиваться из-за раскрытия своей личности перед тремя нетрезвыми мужчинами он не стал, мельком осматривая знакомые окрестности и всё возвращаясь взглядом к темнеющему вдали лесу, что находился недалеко от самого города. Меж деревьями петляла протоптанная и ведущая вглубь дорога — широкая, уходящая от города, и сужающаяся до тропы в уловимой взглядом линии деревьев.  Бумажный фонарик был опущенным на блестящую от дождя плитку, оставленный мягко угаснуть. Генерал приподнял край доули, в стороны отодвигая шторки-вуали и открывая себе больший обзор. В ночи лес казался устрашающим, однако слухов о странных или пугающих происшествиях не было. Дровосеки ещё неделю назад нарубили достаточно дерева и лишь через несколько дней вновь пойдут за последними поленьями для приготовления запасов на зиму. Лекарственные травы и другие труднодобываемые в холодное время года ресурсы были собраны помощниками лекарей и торговцами на продажу, а значит можно было без каких-либо ограничений исследовать лесную чащу.  Лес приветственно шуршал уже чуть поредевшей красной листвой, ловя веточками и листьями дождевые капли. Дорогу, поросшую пушистым мхом и укрытую ковром опавшей листвы, совсем не размыло, позволяя твёрдо ступать и не сбиваться со спокойного шага. Генерал шёл прямо, едва ли вспоминая окружающий его лес и сжимая и разжимая замерзающие пальцы. Внезапно сильный порыв ветра заставил на секунду остановиться и прикрыться полами шляпы, но даже её круг не сумел помешать сорвавшимся с дерева гинкго листам. Подхватываемые последним потоком воздуха, они врезались в пушистые белые волосы, словно маленькие зяблики, постоянно ищущие в этих же прядях тепла.  Мужчина отряхнул одежды, а затем подцепил пальцами похожий на веер жёлтый лист, прокручивая его в разные стороны. Мягкая улыбка тронула губы, а глаза вернулись к осеннему пейзажу. Путь вёл всё дальше в лес, петляющий меж деревьев и хорошо известный лишь дровосекам или травникам. Хотя, из прочитанных ранее отчётов, любезно представленным ему ещё в столице, их пути пролегали и в иных местах. Здесь же рубить деревья было запрещено.  Приятным ритмом стучит по шляпе зонта моросящий дождь, а где-то вдалеке слышно пение поздних цикад. Осенью они стрекочут чересчур редко.  Цзин Юань внезапно сбавляет шаг, а затем и вовсе останавливается, словно привязанный путами к земле. Зашелестел над головой лес и тут же стих, настораживаясь вместе с ним. Он опускает голову, прикрывая глаза, и старается вновь услышать странный и лишь в мгновении донёсшийся до его слуха звук. Некоторое время он стоит, стараясь сквозь естественный шум леса выцепить другой, знакомый для него и чужой для природы. Он уже было поднял голову, списав услышанное на игру своего воображения, но звук повторился вновь и не один раз. Странной дрожью пробрался под кожу мелодичный звон, будто задетая пальцами струна. Возможно, то она и была, да только откуда доносилось? Генерал, ведомый самым настоящим любопытством и наконец явившими себя странностями, двинулся на слабый звук. Чем дальше он шёл, тем ближе становилось звучание, и тем более связным оно становилось. Первые беспорядочные звуки постепенно сплелись в гармоничную нить мелодии. Хотя и рождена она, как мог, однако, неточно судить Цзин Юань, не рукой музыканта. Было в этой мелодии что-то резкое, отрывистое, словно играющий не мог прийти к окончательному решению её исполнения. Или, быть может, вовсе не ошибочно она текла в подобном ритме, олицетворяя что-то, не имеющее точного правильного начала и дальнейшей гармонии. Цзин Юань направился дальше, интуитивно понимая и двигаясь в сторону источника звука, распространяющегося и окутывающего своим присутствием, словно и сам был живым. И так тихие шаги заглушает чуть пропитанная влагой дорожка из листьев, левая рука лежит на рукояти спрятанного в ножны меча, а взгляд всё выискивал на земле и стволах возможные ловушки. Однако на пути не встретилось чего-либо предостерегающего опасность. Лишь «ветви волшебным пейзажем раскинули объятия, словно дева в прекрасных одеждах».. И вспоминаются самые первые слова загадочной легенды: «ведомый сладостной нитью музыки, заплутаешь ты в тёмном лесу». Генерал задумчиво усмехается про себя, ведь заставить его заплутать способно лишь что-то, обладающее силой нечеловеческой и довольно опасной, чем способность среднего демона. Водится ли в этом лесу что-то подобное? Легенда не могла возникнуть за один день, но загадочных исчезновений не было. По крайней мере, о них не докладывалось.  Наконец звук становится совсем близко, и генерал останавливается перед скрытой за деревьями местностью. Дабы не показать себя таинственному музыканту с первых мгновений, ему пришлось идти по краю толпы и потрудиться быть бесшумным, ведь внезапно возникшие остатки выложенной когда-то камнями дорожки вели по небольшой возвышенности вверх. Цзин Юань догадывался, что вести она могла к небольшому святилищу. Ничто иное не могло быть построено столь глубоко в лесу. И всё же ближе к верху пришлось и вовсе уйти в тени деревьев, чтобы подобраться ближе к источнику звука.  Пальцы тянутся, но в нерешительности замирают около последней ветки, отделявшей его от таинственного исполнителя. Тело пробрало странной дрожью — струны словно дёргались по очереди с невероятной скоростью, имитируя быструю и тяжёлую морось дождя. Не такого, как прошедший ранее днём. Он словно всё ускорялся, прогоняя каждую живую душу из-под своих холодных капель. Мелодия то утихала, то нарастала, и это — всего несколько мимолётных секунд. В них вместилось нечто подобное, сравнимое с самой стихией яростной осени.  Внезапная струнная трель сменяется поочерёдными звуками каждой из них. Словно мелодия переходит к своему угасанию. Цзин Юаню стало действительно любопытно. Замёрзшие пальцы осторожно потянулись к ветви, пытающейся неловко скрыть музыканта яркой листвой. Генерал осторожно приоткрыл завесу тайны, оставаясь в тени и стараясь не шуметь. Перед глазами предстала удивительная картина довольно неплохо сохранившегося святилища. Каменная дорожка, разрушенная годами и непогодой, потеряла цельность, но старательно вела к единственному небольшому строению из дерева с полуразрушенной крышей. Черепица в некоторых местах совсем отсутствовала, а в других местах готова была вот-вот сползти по покатой поверхности. Цзин Юань в немом удивлении уловил взглядом происходящее перед ним, однако и покидать своего импровизированного укрытия не торопился. Чуть правее от входа, в позе лотоса, сидел мужчина с музыкальным инструментом в руках. Густая тень от ближней балки с истёршимися до неузнавания иероглифами скрывала верхнюю часть его тела, позволяя увидеть лишь общий силуэт, но Цзин Юань, вспомнив о легенде, без собственного на то желания представил, что исполнитель, должно быть, не менее прекрасен своего творения. Лишь так возможно вызвать у человека искреннее любопытство и толкнуть его на встречу с неизвестным, однако беспрекословно доверять легендам будут лишь глупцы, ищущие своей скорой смерти.  Таинственная фигура тихо вдохнула, опуская голову и, судя по всему, окидывая взглядом инструмент в своих руках, а затем, словно неуверенно, провела вдоль струн, начиная с самой толстой. Звук, схожий с затишьем непогоды или же имитирующий его. Пальцы задели одну струну, потом другую. Последняя завибрировала тоненьким голоском, придерживаемая на грифе пальцем другой руки. Как необычно. Цзин Юань прищурился, стараясь выхватить это движение сквозь темноту. Исполнитель стал притрагиваться к струнам то выше, то ниже, создавая иллюзию капели с определённым интервалом. Последнюю струну он оттянул, заставляя вырвавшийся звук мазнуть по тишине, оставляя после себя яркое напоминание. Или же превращая в интригу, заставляя слушать дальше. Зрелище вызывало искреннее любопытство, даже у того, кто, казалось бы, на службе в столице мог насмотреться всякого. Выверенные паузы позволяли хоть немного успевать глазами за пальцами, что уверенно задевали струны на разной высоте и с разной скоростью. Мелодия проникала под кожу, задевая интерес. Худые узловатые пальцы с ювелирной точностью ложились на тонкую линию струны, по одной нежно щипая их. Глаза музыканта словно были прикрыты, а лицо расслабленно, но черты всё так же оставались смазанными тенью. Цзин Юань прикрывает глаза, но тут же слышит поочерёдно звук двух струн, а затем и третьей и напрягается от последнего словно физически задетый — тот режет слух звонким скрипом. Сжимаются на грифе пальцы музыканта, вдавливая в него скулящие линии струн, а пальцы второй с размахом задевает все четыре, оседая на сердце неприятным осадком и разрезая мягкую тишь ночи нестройным шумом. Всё замерло, словно расстроенное или обруганное последним действием музыканта. Тишина зазвенела гнетущая и давящая, а затем — два алых рубина блеснули опасностью, глядя точно на затаившегося генерала. Колющая боль фантомом стекала по горлу и сковывала дрожащие от холода пальцы. Никогда в жизни ему не доводилось видеть такого взгляда. Таких ярких и горящих глаз. В них плескалось багряное море ненависти и смерти, перетекающее в пыльное, тусклое золото — будто драгоценность, забытая в закрытом сундуке на долгие годы. Он вызывал ужас и благоговейную дрожь вдоль всего позвоночника, приковывая к земле первобытным страхом, когда точно знаешь — убежать невозможно. Цзин Юань крепко сжал пальцами правой руки рукоять меча, не моргая всматриваясь в зловещую тень, и едва заметно напрягся, завидев, как она поднимается со скамьи и останавливается точно так, чтобы не заметить его лица. Теперь Цзин Юань разглядел, что перед ним стоит мужчина — слишком широки плечи даже для самой крепкой женщины, а в росте незнакомец едва ли уступал самому генералу.  Слышно было лишь завывание ветра в верхушках деревьев и далёкие звуки ночных птиц. Они смотрели друг на друга не шевелясь и не желая начинать разговор. На мгновение показалось, что всё это вымысел, несуществующий в реальности ужас, преследующий каждого в самые тёмные ночи. Растворилась та меланхолия и покой, живущие, пока струны напевают мелодию, исчезла без следа приятная тяжесть целого дня на плечах. Одеревеневшие пальцы дрогнули, словно кукловод потянул за нить, чтобы двинуть застывшие кукольные конечности, а затем слишком медленно отпустили прохладную поверхность рукояти. Цзин Юань сделал шаг вперёд, выходя из теней листвы. За краем шляпы верхнюю часть лица удавалось скрывать не хуже, чем стоящему напротив незнакомцу. Грудь вздымалась от ровного дыхания, однако дрожащие пальцы сжались до побелевших костяшек. Беспокойно, если не сказать — страшно. По-настоящему страшно. Генералу на секунду чудится в чужих глазах смертельная опасность.  Вдох — клинок слишком быстро вонзается в открытую грудь, проламывая рёбра и останавливая быстро бьющееся сердце, а он не может даже пошевелиться, наблюдая за тем, как лезвие омывается его собственной кровью.  Наваждение рассеялось так же скоро, как мгновением ранее возникло яркими красками не только в голове, но и словно перед глазами. Будучи воином с малых лет, Цзин Юань должен быть всегда готов к бою и любому его исходу, но сейчас он кожей чувствует собственную беспомощность, хотя ничего даже не произошло. Против таинственной фигуры он не сумел бы противопоставить сейчас что-либо действительно стоящего, кроме одного лишь стремления выжить и скрыться из виду.  Успокоив собственный ужас, Цзин Юань здраво оценил, что убить его не стремились. Будь то желание поиграться, так незнакомец не стал бы бездвижно стоять на месте. Так чего же ждать от столь таинственного.. человека? Едва ли люди способны вызывать животный страх в себе подобных.  Губы Цзин Юаня приоткрываются, но ни звука не успевает с них слететь — воздух режет резким звуком дёрнутой струны, и рефлекторно генерал вынимает меч из ножен, оглядываясь назад. Не заметив за спиной ничего подозрительного, он быстро разворачивается обратно к фигуре, должной воспользоваться этой секундой, чтобы внезапно напасть, однако перед глазами больше ничего нет.   Лес вокруг по-прежнему покачивал тяжёлыми ветвями, дождь тихо барабанил по опавшим листьям и поверхности шляпы, но ни очаровывающей музыки, ни даже тихой человеческой поступи более слышно не было. Будто всё это было наваждением или насланной кем-то иллюзией. Быть может, это был всего лишь сон?   Цзин Юань качает головой — не сон. В руке всё ещё тяжелеет выхваченный меч, а взгляд внимательно изучает местность вокруг. Отогнав все мысли, лёгшие на плечи явной тяжестью, он наконец понимает, что очутился в начале своего пути. Протоптанная тропа через пару чжанов выведет его обратно к городу, о чём свидетельствовали и пометки на стволах, которыми изредка отмечали себе путь идущие вглубь леса травники.  Поняв, что никакой опасности больше нет, и не различив в привычных звуках природы чьего-то присутствия, он убрал меч обратно в ножны и, обернувшись в последний раз через плечо на тихо шумящую листвой плотную череду деревьев, двинулся обратно. В мыслях творился непривычный хаос, который следовало скоро упорядочить и понять, кого же на самом деле он встретил и какое отношение этот мужчина имеет к его прибытию в этот город. Точнее — имеет ли? Единственно очевидное заключение, сумевшее прийти в голову после всего пережитого — осознание того, что у незнакомца не было намерений убивать, иначе не стал бы он так просто отпускать человека с оружием, сумевшего подобраться к тому так близко. Светлые брови хмуро сомкнулись, но, не имея более ни единой зацепки, Цзин Юань устало вздохнул, откладывая всё до завтрашнего дня. Только он и подумать не мог, что всё это время два алых рубина не сводили с него взгляда, а пальцы, исполнившие чарующую мелодию, сжимали теперь рукоять старого клинка.