Coven voces

***

Просыпаться подо что-то неприятное скоро войдёт в норму. Идиотское радио-шоу, теперь треклятый будильник, означающий, что нужно подниматься и, ненавидя весь мир, тащиться на работу. — Проклятье, — пробормотал Уилл, пытаясь нашарить телефон на кровати, так и не открыв глаз. — Извини, — услышанный голос заставил прозреть. Да так, что захотелось снова провалиться в сон от резкого осознания. Это не их маленькая уютная квартирка в Нью-Йорке, а звук будильника не тот, привычный, после которого кровать наполовину пустела, и Уилл не мог продолжать спать в одиночестве, поднимался, чтобы сделать себе кофе и, открыв ноутбук, делать вид, что у него тоже начинается рабочий день. Эндрю исчез из комнаты, прихватив с собой источник звука. Уилл успел лишь краем глаза выхватить широкую спину, мелькнувшую в коридоре. Приятный аромат, доносящийся с кухни, сразу наполнил сознание. Пустой желудок отозвался беспощадным воем, смущая куда сильнее, чем собственное обнажённое тело, плохо прикрытое одеялом. — Завтрак на столе, — улыбнулся Эндрю, снова появившись в комнате на миг, и оставив на губах мужчины лёгкий поцелуй в стиле «мы женаты уже сорок лет, но я всё ещё люблю тебя», вышел, закинув на плечо полотенце. Какой к дьяволу завтрак? Завтрак не входит в привычную программу секса на одну ночь. В этой брошюре нет места и утреннему поцелую и извинениям за потревожевший будильник. Там чёткий план: секс, душ, такси. Иногда, пара сообщений на телефон со словами благодарности за неплохое времяпровождение. Телефон. Чёртов мобильник так и валяется отключенным в доме бабушки, а он, брат года, отсыпается в постели едва знакомого парня, пока младший брат, наверняка, не находит себе места. Уиллу стало смешно от нечаянных мыслей. Наивно, как же наивно. Скорее всего, Майк решил, что он всё-таки последовал его совету свалить куда подальше, и теперь счастлив. Мысленно показав брату средний палец, Мак-Кинли встал с постели с постели и размял затекшие плечи. — Боже, — усмехнулся, обнаружив, что разбросанные ночью вещи, аккуратно сложены на стуле. Лунатизмом Уилл не страдал. А если страдал бы, то предпочел бы тратить это время на то, чтобы зверски убивать ненавистников, например. Точно не на уборку. Первым порывом было сбежать, пока Донован принимает душ, не попрощавшись. Так бы он и сделал, если бы не одно но. Дом полицейского стоял на отшибе, ещё и в лесу. Шансов поймать попутку в такое время не было, если только тут нет поблизости кукурузного поля, что так любят инопланетяне. А от мысли пройти пешком столько миль, Уиллу становилось дурно. К тому же, волшебный запах и весьма прозаичное урчание в животе так и тянули заглянуть на кухню. Так что Уилл не долго возмущался своему бесстыдству. Над столом клубился аромат свежесваренного кофе, исходящий от двух кружек и отвлекающий внимание от поджаристых аппетитных тостов. — Почему не ешь? Меня ждёшь? — поинтересовался уже одетый Эндрю. — Ещё не успел навести здесь порядок, — точно заметив взгляд Уилла, замерший на выцветших пожелтевших от времени обоях, зачем-то оправдался парень. Уилл выдавил из себя улыбку. Эндрю был милым. Будь Уилл девушкой, он мог бы влюбиться, выйти замуж, родить таких вот красивых голубоглазых детей. Мак-Кинли даже представил себя на этой кухне в милом фартучке с оборочками, достающего из духовки яблочный пирог, который он никогда не умел готовить, как и готовить что-то сложнее пасты в целом. И если когда-то такая жизнь показалась бы юному Уильяму Мак-Кинли идеальной, пределом мечтаний, то сейчас от одних мыслей противно засосало под ложечкой. С грёзами давно покончено. — Приятного аппетита, — пожелал молодой офицер, принимаясь за завтрак. Покончив с кофе и тостам, Эндрю казал, что ему пора на службу, чему Уилл был несказанно рад. Задерживаться в этой иллюзии семейной идиллии не хотелось. Как и возвращаться домой, на самом деле. — Ты надолго в Мартинсберге? — проехав несколько миль в тишине, спросил коп. — Вероятно, — отстранённо кивнул Уилл, разглядывающий редких прохожих и проезжающие машины, и потянулся к радио. — Надеюсь, хотя бы утром не рассказывают про пироги? Из древней магнитолы полицейской машины донёсся бодрый женский голос, вещающий о том, что к обеду ожидаются похолодание, ливень и гроза, с возможным сохранением на ближайшие сутки-двое. Смутный прогноз. Такой же, как и перспективы Мак-Кинли в этом городе. Так что, говорить о них Уиллу не хотелось. — Планируешь найти здесь работу? — игнорируя новости штата, завел пластинку Эндрю. — Думаешь, кому-то нужен юрист без опыта работы? — ответил Уилл, скрывая раздражение за бессмысленным трёпом. — В городе есть пара контор, возможно, им нужны новые работники. Если нет… — Эндрю замолчал, и, плавно войдя в крутой поворот, продолжил, — В участке работы непочатый край. — Мне пойдёт значок? — усмехнулся Мак-Кинли. — Вообще да, — бросив на него взгляд, офицер едва заметно смутился. — Но я не об этом — уже давно ищут архивного работника. Зарплата, конечно, маленькая, но на первое время… — Спасибо, офицер, я подумаю, — не дал договорить ему Уилл. Работа здесь означала, что Уилл остаётся. Разумом он понимал, что другого выхода у него нет, но остатками сердца верил во что-то несбыточное. Дальнейший разговор не особо клеился: Эндрю не хотел показаться навязчивым, задавая банальные вопросы, к тому же, многое об Уилле ему удалось узнать из федеральной базы. — Я заеду вечером? — одарив мужчину ласковой улыбкой, спросил Донован. — Не стоит, — резко ответил Уилл, но, почувствовав себя слишком грубым, добавил: — Ты же знаешь, я только вчера приехал. Куча дел. — Тогда, — Эндрю склонился ближе, желая поцеловать, но заметив, что Мак-Кинли не подался вперед в ответ, выключил радио, — до встречи? — Удачного дня, офицер, — бросил Уилл, выскальзывая из черно-белого Chevrolet. Не успела машина тронуться с места, как он услышала надменный саркастичный голос откуда-то с веранды: — Без году неделя в городе, а уже доставляют домой утром на полицейской тачке? — Заткнись, Майк, — протянул Уилл, раздосадованный тем, что младший брат стал свидетелем его возвращения. — И вообще, какого чёрта тебе не спится в такую рань? — Я должен спать, пока ты шляешься непонятно где? — выкрикнул парень. — Понимаю, что тебе насрать, но я, блядь, звонил раз двадцать! — Сигнала нет, — на губах Уилла расцвела сумасшедшая улыбка. Мелкий засранец волновался за него? И, погодите, его что, отчитывают? — Ага, особенно у леса, — махнул рукой Майк, поднимаясь на второй этаж. — Да похуй. — Эй, прекрати материться! — крикнул ему вдогонку брат. — Пошел ты, — донеслось в ответ уже повседневным голосом.

***

— Вот это ливень зарядил! — отчего-то радостно выкрикнул Уилл, скидывая кроссовки, чтобы не наследить в доме. Пользы от этого было немного, потому что одежда на нем висела сплошной промокшей насквозь тряпкой, с которой непрерывным потоком текла вода. — Майк? — ещё громче позвал мужчина. — Тебя режут? — послышался недовольный голос со второго этажа. — Не вижу смысла спускаться, если смотреть не на что. — Сучонок, — буркнул себе под нос Уилл, разбирая пакеты и забивая пустой холодильник. Потребовалось время, чтобы освоиться на новой кухне: отыскать баночки для круп, навести порядок среди многочисленных сваленных кое-как кастрюль и сковородок. — Что на обед приготовить? — снова повысил он голос, но ответа не последовало. — Отлично, значит, снова макароны с сыром. Дождь барабанил по откосам, сбивая с такта, пока Уилл напевал себе под нос какую-то навязчивую мелодию. Из-за грозы пришлось отключить в доме электричество, так что, телефон всё ещё оставался разряженным. Впрочем, он вообще был без надобности: звонков Мак-Кинли не ждал, так же, как никто не ждал их от него. Звук дождя успокаивал. То размеренный, то усиливающийся. Стихия не желала уступать, радуя Уилла. Это природное явление он любил с детства. Дождливый Нью-Йорк мелькал в воспоминаниях под старые песни. Но почему-то именно Мартинсберг четко всплывал первыми детскими воспоминаниями. Запах вымокшей земли и прибитой пыли здесь не терялся за автомобильными выхлопами, а в грозу время точно отключали вместе с телевизором и радиоприёмником. Из развлечений были только скучные, непонятные ребёнку разговоры. И сам дождь. Вода, что падала с неба, завораживала. Бабушка, как помнит Мак-Кинли, любила сидеть на веранде, покачиваясь в плетёном кресле с чашкой травяного чая. Когда обед был готов, Уилл покопался в шкафчиках, пытаясь отыскать тот самый чай среди множества склянок с травами, подписанными стёршимися от времени размашистыми буквами. Мужчина не знал, что именно бабушка добавляла, но найдя нужную банку, сразу же узнал по запаху. Казалось бы, прошло столько лет, но так часто бывает, что мы запоминаем не лица людей или их слова, а запахи, звуки, чувства, что мы испытывали. — Sаlvia verbеnaca, — прочёл Уилл и, недолго думая, насыпал в чашку немного листьев прямо из банки, залил их кипятком и, прихватив с собой напиток, отправился на заднюю веранду. Не слишком просторный, но уютный, выходящий на безлюдную сторону уголок помнился очень чётко. Старое плетёное кресло всё ещё стояло под тем же углом, а у самой стены, под крышей висели пучки засушенных трав. Раньше бабушка рассказывала сказки о том, что эта «солома», как называл высушенные травы отец, защищает дом от злых духов, оборотней, вампиров и прочей нечисти, которой полным полно в девственных лесах Вирджинии. — Оборотни, как же, — усмехнулся Мак-Кинли, опускаясь в кресло, что капризно скрипнуло, принимая не крупного, но всё же взрослого мужчину, погрузившегося в воспоминания с первым же глотком ароматного напитка. Мартинсберг летел перед глазами красочным калейдоскопом: городская площадь, ярко украшенная к празднику Весеннего равноденствия; трель птиц в благоухающем, прогретом летним солнцем лесу; шумный ручей с ледяной прозрачной водой. Уилл бывал у бабушки редко, но ему, впечатлительному ребёнку, город казался каким-то сказочным что ли. Точно другой мир, где есть место прогулкам босиком по росе и запаху лесных ягод, которые можно есть прямо так, не вымыв и не проверив срок годности. — Каррр! — раздалось над ухом. — Это уже не смешно, — едва смог удержать чашку дрогнувшими руками Мак-Кинли, — что тебе от меня нужно? Ворон смотрел в упор, точно глупый представитель ничтожных людишек задаёт ему вопрос, не требующий ответа. Установив с Уиллом в каком-то роде зрительный контакт, птица повернула голову, направляя взгляд куда-то в сторону начинающего неподалеку леса. — Нет, — рассмеялся истерично Уилл. — Я ещё не настолько тронулся умом, чтобы думать, что какая-то птица пытается мне что-то сказать. Проваливай, — он махнул рукой, но ворон лишь перелетел поближе, усаживаясь на перила веранды, совсем рядом с креслом. — Я тебя не боюсь, ясно? — дрогнувшим голосом утверждал мужчина. Вот только крылатый, смотрящий с усмешкой в чёрных глазах-бусинах, вряд ли ему верил. Он снова подал голос, перелетая на лужайку у порога, где образовалась огромная лужа, отражающая теперь помимо серого неба ещё и чёрное расплывающееся пятно, что упрямо отказывалось оставить Уилла в покое. Мак-Кинли поднялся, поставил кружку на кресло и, думая о том, что это самая глупая в его жизни идея, спустился по скользким деревянным ступеням. Игнорируя слишком холодный для конца лета дождь, подошёл к луже, вглядываясь в собственное отражение. Смутно, из-за постоянно падающих на поверхность воды капель, всё же виднелись привычные очертания: темные волосы, светлая кожа. Мужчина перевел взгляд на ворона, потом опустил глаза вниз, на отражение. Но, как бы он не пытался сфокусироваться, отражающееся чёрное пятно никак не желало принимать четкую форму. Оно больше напоминало воронку, грёбаную зияющую черную дыру. Сердце непослушно ускоряло ритм с каждой секундой. Уиллу снова показалось, что ворон — плод его воображения. Это бы многое объяснило. Наверняка, он всё-таки получил сотрясение. А может, Мак-Кинли и вовсе пробил себе череп и умер. Это тоже казалось неплохим вариантом, учитывая последние события и жизненный настрой в целом, если бы не Майк, Уилл бы предпочёл, чтобы именно это оказалось истиной. — Ты ведь просто мне мерещишься, да? — Уилл, словно завороженный черным взглядом, протянул к ворону руку, присаживаясь на корточки рядом со спокойной птицей, и не думающей улетать от человека, который, не казался для неё опасным. — Тише, вот так, — говорил он сам себе, медленно поднося бледные пальцы к иссиня-чёрным крыльям. — Ах ты ж! — вскрикнул, резко вскакивая. Ворон, клюнувший его за палец, уже не казался нереальным. Уилл замер, наблюдая за скапливающейся у фаланги кровью, что, собравшись в крупную каплю, сорвалась и скрываясь в траве. — Аааа, — взревел Уилл, хватаясь за голову. Затылок, в том месте что он вчера отбил, точно плавился от обжигающей боли. Он снова провалился в непроглядную тьму. Дождь хлестал по лицу, пока девушка, не жалея босых ног, бежала по холодной, скользкой, мокрой земле. Она падала, но поднималась, возобновляя путь. Она должна успеть. Они не простят, если не успеет. Она перевела взгляд на свою руку — из глубокого пореза на ладони сочилась кровь, смешивающаяся с мутной водой, той же, что застилала глаза и не позволяла видеть дальше, чем на пару метров вперёд. Где-то вдалеке послышался протяжный вой, пробирающий до глубины души. Она бежала, не оглядываясь назад. Мокрые распущенные волосы путались и хлестали по лицу на пару с тяжёлыми лапами елей. Она шептала слова, как мантру. Нет, скорее как молитву, что внушала веру. Она добежит. Она успеет. Не подведёт их. Чем дальше в лес — тем сильнее слышался плач. Сначала она пыталась его игнорировать, точно тот был навязан её сознанию. Пока не поняла одну важную вещь — плачет она. Дикий, почти звериный вой рвался из груди вперемешку с заученными словами. А потом всё исчезло: она, лес, дождь. Сильная с темнеющими и словно рвущимися наружу венами рука сжимала холодный металл кинжала. Массивного и узорчатого. Он заносил его над собственной ладонью, откуда — стоило только равнодушно, ничуть не сомневаясь, полоснуть по светлой коже — на плоский выступ полилась алая кровь, обжигая кожу и расползаясь по каменной поверхности в разные стороны, точно змеи, покидающие гнездо в поисках добычи. Он сжимал ладонь сильнее, до боли, не чувствуя при этом ничего, кроме жгучей ненависти. Кровь всё лилась, покидая отчаянное тело, словно из артерии, а не из небольшого пореза. С губ срывались слова. Другие. Злые, холодные, отравляющие, проклинающие. Слова эти заставляли кровь чернеть и бежать быстрее, пока линии вдруг не остановились на секунду, прежде чем начать соединяться между собой, образуя при этом что-то вроде странного, неровного круга. — Возвращайся, — вдруг раздался незнакомый голос. — Это не то. Голос снова превратился в какофонию. Но единственный, он, всё же выделялся. Кричал, требуя вернуться. Уилл резко поймал ртом воздух, обжигающий лёгкие, и зашёлся кашлем. Дождь почти сошёл на нет. Всё вернулось на круги своя: веранда, покачивающееся от порывов ветра и жалобно поскрипывающее кресло, опрокинутая чашка с чем-то, что звалось шалфеем вербеновым. Колышущиеся под крышей пучки «соломы». Мужчина поднялся, оглядывая палец. Кровь успела запечься, а боль уйти. Неизменным оставалось только одно — сердце всё так же отчаянно билось, точно вольнолюбивая птица, посаженная в клетку. Птица… Ворона в пределах видимости не было. Уилл с силой потёр виски. Вернулся на веранду, поднял упавшую кружку и пошёл в дом. Столкнувшись в дверях с братом, вымокшим до трусов и грязным с ног до головы, Майк лишь замер и выпучил глаза. — Споткнулся на пороге и полетел прямо в лужу, — пытаясь сыграть досаду, отрапортовал Уилл. — Осторожнее, ступени очень скользкие.

***

Комната погружала в мрачную атмосферу. Массивные деревянные шкафы ломились от пыльных книг в потрепанных обложках. Уилл пробежался глазами по корешкам, отмечая, что многие из них настолько ветхи, что ни о каких различимых названиях и речи не идёт. Из одной книги торчал листок, привлекший внимание. Он осторожно потянул вверх, обнаруживая, что это старое, поблекшее фото, на котором его бабушка улыбалась своей широкой и доброй улыбкой, обнимая сзади маленького счастливого мальчика с черными волосами. Мальчиком этим был Уилл. Правда сейчас он уже не помнил, когда выглядел таким счастливым в последний раз. Может, эта улыбка была присуща ему лишь маленькому, а может, только здесь, в согревающих объятиях этой пахнущей травами женщины он был настолько счастлив. Уилл пытался понять то, что увидел, пока он был в отключке. Но оно никак не складывалось в единое целое. Одно было неоспоримым фактом: Уилл чувствовал их страх, надежду, их отчаяние и гнев, как будто это были его собственные эмоции. — Абсурд, — шикнул себе под нос мужчина. — Эндрю прав, мне надо к врачу, — пробубнил он и чуть не схватилась за сердце — та самая книга, из которой он минуту назад извлёк фото, лежала на полу, раскрытая на первой странице. Мак-Кинли склонился, откладывая фотокарточку на постель. — Sanguinem aperiam quis ostium, — на далекой от идеального латыни, изучаемой в университете слишком давно, прочёл он одну единственную фразу, выполненную размашистым почерком вверху страницы. — И? Это всё? — с нетерпением пролистал книгу Уилл. — Что это значит? Какого чёрта в этом доме на каждом углу проклятая латынь? Уилл грубо захлопнул книгу и швырнул её на постель, подняв вокруг небольшое облачко пыли. «Раз есть латынь, — проскользнуло в мыслях, — значит, где-то должен быть словарь. Просто обязан быть!» Мужчина принялся открывать книгу за книгой в надежде найти среди них ровные столбцы слов, с пометками «лат» и «англ», но каждая встречала лишь насмешливой пустотой и потёртыми страницами.

***

За окном полыхнула молния, отразившаяся яркой полосой между неплотно сдвинутых штор. Даже этого маленького кусочка света оказалось достаточно, чтобы Уилл увидел своё отражение в пыльном зеркале. Все его лицо и шея были исполосованы чёрными кривыми линиями вен, обозначившими на бледной коже. По спине Мак-Кинли холодным прикосновением скользнул ужас, сопровождающийся оглушающим раскатом грома. Уилл хотел кричать, но крик застрял камнем поперёк горла. Всё, что он смог сделать, — сощуриться и сжать кулаки. В дверь постучали, громко и нагло. Майк. — Закрой форточку, — донеслось из коридора. — Что? — Уилл, наконец снова открывший глаза, не увидел в зеркале ничего необычного. То же измученное и осунувшееся лицо. Те же залегшие под глазами тени и намечающиеся морщины. — Форточку, открылась ветром, — повторил Майк, приоткрывая дверь. На нём была тёмная ветровка, а в потрёпанный рюкзак он запихивал зонт. — Драцена не любит сквозняки. Уилл огляделся. Дра… кто? На одной из угловых полок стоял одинокий цветочный горшок. — Ладно, — ответил Уилл, когда Майк уже вышел. Щёлкнула дверным замком входная дверь. — Ещё не хватало, чтобы какие-то стервозные растения диктовали мне условия. Когда драцена была вынесена в коридор, Уилл вернулся в комнату и включил верхний свет. Гроза, кажется, стала утихать. Он не помнил, когда уснул, но если верить часам, проспал он недолго. Несмотря на густую темноту за окном, время только подбиралось к восьми. Собственное лицо в зеркале всё еще стояло перед глазами, а со светом было куда спокойнее, так повелось давным-давно. Монстры боятся электрических лампочек. Стоит включить свет и забраться под одеяло, ни одна тварь из-под кровати носа не сунет. — Да уж, — покачал головой Уилл. Он резко наклонился, заглядывая под кровать. Ему всегда хотелось быть тем, кто смело останется стоять посреди комнаты и будет кричать: «Живым не возьмёте, суки!». Естественно, ничего кроме сантиметрового слоя пыли он там не увидел. — Не сегодня, — решив отложить уборку на потом, сказал Уилл. Дом в Мартинсберге теплом не радовал, но закрывать форточку Уиллу не хотелось. Усилившийся от дождя запах хвои, доносившийся из близлежащего леса, возвращал в детство и успокаивал. Уилл прилёг, откинув покрывало. Бабушкина кровать оказалась до неприличного удобной и мягкой, словно проваливаешься в облако, но при этом достаточно упругой, чтобы спина чувствовала себя комфортно. Хотя, в последнее время Мак-Кинли так устал, что даже притоптанная кладбищенская земля показалась ему отличной периной… Сон упрямо не шёл из головы. Это ощущение было сложно объяснить. Такие сны Уиллу никогда раньше не снились. Люди, повернутые на мистике, любят рассказывать байки, что ночью ощущают чьё-то присутствие. Будто кто-то приходит, им даже кажется, они ощущают, как прогибается соседняя половина кровати. Они слышат чужое дыхание. Мужчина всегда фыркал, не желая выслушивать подобные бредни. Мало ли, что там снится впечатлительным идиотам, насмотрятся ужасов на ночь, а потом просыпаются в мокром поту. Этой ночью Уилл, не просыпаясь, испытал всю гамму страха. Начиная с легкой тревожности и заканчивая липким ужасом. Он не помнил, как погрузился в сон, но абсолютно чётко почувствовал его. Дыхание. Холодное, но в то же время обжигающее. В районе шеи и груди. Медленное, спокойное. Сам он в этот момент, кажется, не дышал вовсе. Однажды Уилл испытал на себе нечто, что смахивало на сонный паралич. Он тогда был ещё молод, но неделю плохо спал. Без причины. Словно что-то подсознательное пыталось достучаться до него, а он отмахивался и отмахивался. В ту ночь, пока он спал в своей комнате на кампусе, отец и мать, посадив посреди ночи в машину маленького Майка и сев сами, съехали с дороги и врезались в дерево. Уилл так и не узнал, зачем им понадобилось ехать к нему. Сейчас он чувствовал похожее. На какой-то миг смог втянуть воздух, но тут же почти задохнулся. Что-то тяжелое прижало к матрасу, не давая пошевелиться. Холод лизнул шею, задев кончик уха, и ему показалось, он услышал нечто, напоминающее смешок. Холод прошёлся по рёбрам, скользнул по ногам. Ужас смешался с чем-то ещё. Чем-то неуместным и лишним, маниакальным и попахивающим съехавшей крышей. В ответ на холод глубоко внутри откликалось горячее, стягивающееся в клубок внизу живота. Холод шмыгнул по груди, Уилл почувствовал, как выгибается собственная спина, тянется следом. Горячее внутри стало расползаться по телу быстрее, создавая ощущение контраста. А потом холод коснулся шеи снова. Но уже иначе. Грубо, сдавливающе. Дышать стало почти невозможно, и Мак-Кинли заметался из всех сил, всё ещё чувствуя тяжесть и как бы пытаясь её сбросить. Уилл распахнул глаза, резко сев на кровати. В двери снова щёлкнул замок. Часы на стене показывали половину второго. Распахнутая настежь форточка поскрипывала несмазанной петлей. — Майк? — крикнул Уилл, насколько можно было кричать охрипшим голосом. — Тебе снится, — отозвался голос брата. «Нет», — подумал Мак-Кинли. Это, к счастью, не сон. Он смог проснуться. Холод ушёл. Оставив после себя страх. И то самое, горячее. Переполняющее до краёв, жаждущее выплеснуться возбуждение.