Туманы Салвора

Генрик прислушивался к шуму в доме. С первого этажа доносились голоса: низкий бас Рейлана прерывала Феларис, с жаром что-то выкрикивающая в ответ. Парень не мог вспомнить, когда родители ссорились в последний раз. Мать, вечно теряющаяся в тени мужа, запуганная и им, и самим городом, всегда боялась постоять за себя. Кажется, многое изменилось за последние месяцы. Слов было не разобрать, и, раздражённо мотнув головой, Генрик встал с кровати и выглянул в коридор. Родители перекидывались отрывистыми репликами на первом этаже, обвиняли друг друга, сыпали оскорблениями. Казалось, что Рейлан больше защищается: его глубокий резкий голос звучал тише, чем обычно, утопая в нападках жены. Генрик оглянулся в другую сторону и заметил стоящую у двери в свою комнату Сабелль. В мягкой фланелевой пижаме с облачками она выглядела младше своих лет и какой-то не по-детски растерянной. Её большие, темно-синие глаза смотрели на него так, будто девочка впервые увидела в нём старшего брата, который мог защитить её от внезапно навалившегося страха, спрятать от родительской ссоры. Этот взгляд выбил Генрика из привычной отстраненности — за семь лет, что они жили под одной крышей, они почти не разговаривали, словно были чужими. Она всегда была любимицей, окруженной заботой, и никогда не нуждалась в нём. И он не знал, что ему сейчас делать с этой крошечной, стоящей в темноте коридора фигуркой. — Ты чего тут? — выдавил он из себя глупый вопрос, прикрывая дверь за спиной и опускаясь на корточки. — Из-за чего они ругаются? — нахмурив круглое личико, ответила девочка вопросом на вопрос. — Это из-за тебя? Генрик сжал губы. Пропасть между ним и сестрой никуда не делась. — Может, и из-за меня, — уклончиво проговорил он, оглядываясь на ведущую вниз лестницу. — Если хочешь, пойди и спроси у них сама. — А это из-за тебя меня больше не пускают гулять с друзьями? — Сабелль сложила руки на груди, совсем как Рейлан. — Папа говорит, что мне теперь опасно выходить из дома, и надо немного потерпеть. Как только тебя заберут, можно будет снова ходить в школу и в гости. Когда тебя заберут? Последняя фраза больно полоснула по Генрику. Сказанная с детской непосредственностью, она несла в себе столько чистых, не омраченных глубокими мыслями эмоций, что юноша на секунду почувствовал тошноту. Сестра злилась на него, на то, что он всё ещё здесь, всё ещё живёт с ними в одном доме. Как только его не станет, она снова сможет играть с подружками. Какая благородная жертва во благо семьи. — А меня никогда не заберут, — прошипел в ответ Генрик, неотрывно смотря сестре в глаза. — Я сам скоро свалю отсюда к черту, и больше вы меня не увидите. Он резко встал на ноги и покачнулся — в глазах потемнело. Сквозь шум в ушах до его слуха доносились обрывки фраз из зала: — Ну так звони ей! Пусть пришлют хоть кого-то! — И как это будет выглядеть? — Да плевать, Рейлан, как это будет выглядеть. Звони ей сейчас же! Не обращая больше внимания на Сабелль, Генрик вернулся обратно в комнату и сел на кровать. Мозг будто перегрелся и теперь отказывался обрабатывать события последних нескольких дней. Тревога стучала молотом где-то на фоне, но даже её он ощущал словно сквозь ватное облако. Веки наливались тяжестью, мышцы дрожали, голова кружилась, и он чувствовал, что не может собраться ни с силами, ни с мыслями. В глазах снова заискрились образы заснеженных улиц Салвора, и юноша с почти ощутимым облегчением нырнул в видения, выскользнул из сдающегося тела. Идея пришла почти сразу же. Он не понимал, кому требовала позвонить мать, что это за таинственная «она», но теперь он точно знал одну женщину, максимально близкую к главе секты. И эта женщина, чопорная, угловатая, с вечно идеальной осанкой и гладкой прической, сейчас должна была заканчивать свой последний урок. Здание школы вынырнуло из белесого тумана, надвинулось на него, заняло собой весь обзор. Он скользил вдоль серых стен, заглядывал в окна и, наконец, выхватил из калейдоскопа образов знакомый класс. Йорф сидела за столом, заполняя какие-то документы. Кроме неё в кабинете оставались ещё несколько подростков, собирающих портфели и по одному спешащих к выходу. Только одна парта у окна до сих пор оставалась занятой. Генрик вгляделся в неясный силуэт и узнал в нём Джулинн. Девушка сидела, выжидающе смотря на учительницу и кусая губу. Было в её позе и взгляде что-то, заставившее Генрика мысленно задержать дыхание и придвинуться ближе. Джулинн выглядела как человек, готовящийся броситься с обрыва. Она коротко выдохнула и поднялась из-за стола, привлекая внимание Йорф. Генрик наблюдал, как она остановилась около учительского стола, нервно оглядываясь, как женщина подняла на неё вопросительный взгляд, в котором читалась одновременно и мягкость, и плохо скрываемое раздражение. Джулинн начала говорить, комкая в руках край своей блузки, так низко опустив голову, что волосы почти скрыли её лицо. Йорф резко поднялась на ноги, жестом заставив девушку замолчать, и быстро подошла к двери в кабинет. Закрыла её на ключ. Генрик, борясь с чужим, подступающим словно извне отвращением, нырнул в комнату, оказался прямо между рядами парт. Цементная коробка моментально сдавила голову, запульсировала, вызывая чувство паники. Но зато так было лучше видно происходящее. Йорф села за одну из парт, приглашая Джулинн опуститься на стул рядом. Сбиваясь и мотая головой, девушка начала что-то рассказывать, поднимая на учительницу влажные глаза и продолжая ковырять ногтями пуговицу. Йорф слушала, иногда кивала, и её глаза неотрывно следили за ученицей. Генрик, скованный накатывающей волнами клаустрофобией, попытался напрячься и разобрать хоть что-то из их разговора, но давление только сильнее сжало уши, а далекое, слабое тело ощутило вкус крови, стекающей по носоглотке. Слух был бесполезен, а читать по губам Генрик не умел. И всё же, он был уверен, что Джулинн говорила что-то о культе. О ритуале, об их с Дэвином планах. Он видел, что Дэвин общался с ней ночью после дня рождения. А ещё он знал, что Дэвин хотел верить ей, считал её своим другом. Генрик же всегда относился к Джулинн с осторожностью. Что-то в её поведении, в порой слишком прямолинейных вопросах и настойчивом желании быть вовлеченной в их общение вызывало у него подозрения. Он не доверял ей, он не хотел подпускать её близко и вместе с тем и не желал навредить. Но ей доверял Дэвин, а значит, Генрик принимал это и молчал, сдерживал свои сомнения, наблюдая издалека и готовясь вмешаться, если вдруг что-то пойдет не так. Возможно, вмешаться нужно было намного раньше. Мадам Йорф медленно кивнула, и Джулинн расплакалась, вытирая слёзы рукавом. Учительница встала и вернулась к столу, захватив с него носовой платок и, помедлив, вырвала из записной книжки страницу, написала на ней что-то и поспешила обратно к девушке. Генрик напрягся что есть сил, разглядывая плывущий изменяющийся листок бумаги. Буквы плясали и перетекали друг в друга, и Генрик скорее угадал, чем действительно прочитал на нем информацию о соборе в центре города и собраниях, проходящих несколько раз в неделю. Йорф вложила бумагу во влажные пальцы Джу, что-то объяснила, тепло заглядывая ей в глаза. Девушка кивала, сжимая подарок в руке, и на её лице читалось отчаяние. Что бы женщина ей ни наговорила, что бы ни наобещала — Джулинн купилась. Заглотила наживку, к которой сама же и приплыла. Генрик рывком вернулся в своё тело и хотел было встать, но тёплая жидкость в горле заставила его согнуться пополам в приступе кашля, прижав ладони ко рту. Взглянув вниз, юноша увидел на бледной коже красные пятна крови. Нос щипало, пахло металлом. Кажется, пока его не было, у него снова лопнули сосуды, и кровь полилась прямо в горло. Теперь она капала и из ноздрей, покрывая тёмными отметинами чистое постельное белье и домашнюю одежду. Парень раздражённо сполз на пол, достал из ящика стола пачку салфеток. Давай, тело, потерпи ещё немного. Мы уже на финишной прямой. Голоса на первом этаже затихли. Кое-как остановив кровотечение, Генрик снова выглянул за дверь, прижимая салфетку к носу. Коридор был пуст. Стараясь не шуметь, юноша спустился вниз по лестнице и уже потянулся к висящей на крючке куртке, как сзади послышалось резкое: — Куда собрался? Вздрогнув, Генрик обернулся, так и оставив руку занесенной по направлению к верхней одежде. Из зала выглядывал Рейлан, мрачный и какой-то жалкий, словно ему было стыдно за проигрыш в битве с женой, но он отчаянно старался это скрыть. — Я же сказал, мне нужно выйти отсюда, — пробормотал Генрик, убирая салфетку от лица, чтобы та не заглушала и без того слабый голос. Рядом с мужем показалась Феларис. — Подожди немного, — она сделала шаг навстречу сыну, натужно улыбаясь. — Выйдешь, обязательно, но нужно подождать. — Я не могу ждать, — упрямо возразил Генрик, снимая куртку с крючка, — и так слишком много времени потеряно. — Прошу тебя, — женщина мягко положила руки на куртку, не давая парню надеть её на себя, — мы обо всём позаботились, тебе можно будет выйти из дома уже сегодня. Нужно только немного подождать. Пойдем, я приготовила тебе обед. — Чего подождать? — Генрик устало уронил руки, отдавая матери верхнюю одежду. На физическое противостояние у него просто не было сил. — Сопровождения, — Феларис мягко подтолкнула его в сторону кухни. — Иди, я сейчас вернусь и положу тебе поесть. Генрик поплелся в ярко освещенную кухню и тяжело упал за стол. Что это, очередная попытка задержать его? Ложь, которая должна ещё ненадолго, но запереть его в доме? Он чувствовал — время на исходе. В нём боролись физическое истощение и яркие, почти ощутимо бурлящие внутри силы, и эта смесь не давала расслабиться, заснуть, остановиться хоть на секунду. Мозг стал таким бесполезным и маленьким, будто не мог вместить в себя все те переживая, которые кипели внутри, все идеи, перетекавшие одна в другую, не давая заострить на себе внимание. Генрик потёр виски большими пальцами. Слишком многое нужно было ещё сделать, слишком многое ещё хотелось завершить прежде, чем дать себе окончательно потонуть в этой вязкой апатии, заснуть и не увидеть сны. Перед ним на стол опустилась тарелка с желтой горкой пюре и дурманяще пахнущими котлетами. Феларис на секунду замерла рядом с сыном, а потом аккуратно потрепала его по волосам. — Опять кровь шла? — спросила она, садясь на стул рядом с ним и наблюдая, как Генрик медленно берется за вилку и начинает есть. Парень не ответил. В этом просто не было никакого смысла. Еда опускалась по пищеводу безвкусными комьями, и он заставлял себя проглатывать кусок за куском. Нужно ещё немного продержаться, слышишь, тело? Прошло несколько часов. Поев, Генрик уселся на диван, положив куртку на колени и всем своим видом показывая, что он не отказался от своей идеи покинуть осточертевший дом. Рейлан сидел рядом, в кресле, притворяясь, что читает, то и дело поглядывая на часы. Феларис сновала по дому, заглядывая в зал и уговаривая Генрика подняться к себе в комнату, отдохнуть, поесть ещё или хотя бы не сидеть в зале, как истукан. Юноша твердо качал головой и отворачивался от матери. Когда терпение его было уже на исходе, на крыльце послышались тяжелые шаги. Генрик напрягся и вскочил на ноги, прижимая к себе куртку, точно она могла его защитить. Слова Сабелль эхом отдавались в голове. Может, его пришли забрать? Всё кончено? — Проходи, пожалуйста, — услышал он голос Феларис, бросившейся к двери и приветствующей гостя. — Сюда. Рейлан поднялся с кресла и вышел, словно его вахта была наконец-то окончена. Через несколько секунд в арке появилась Феларис, мягко подталкивающая гостя за плечо. Это был Китон. Китон застыл в дверном проеме, тяжело переводя взгляд с Феларис на Генрика. Он выглядел иначе, чем в школе, но не из-за внешних изменений — в нём будто не хватало чего-то важного. Он всё ещё был высоким, широкоплечим, занимающим слишком много пространства, но теперь в его осанке не было той нагловатой уверенности, которая прежде делала его устрашающим. Он настороженно молчал — не проронил ни слова с того момента, как переступил порог дома. Генрик смотрел на него в ответ, прищурившись, не двигаясь с места. Внутри всё перекосило от странной смеси чувств: страх, напряжение, удивление, но больше всего — непонимание. Китон? Серьезно? Тот самый, кто вместе со Сталланом много лет издевался над ним, кто смеялся и хвалился своей силой, когда Дэвина увозили в больницу, кто когда-то был частью каждодневного кошмара? Теперь он стоял перед ним, настороженно и угрюмо вперив в его лицо тёмные глаза под низко опущенными бровями. Всё ещё похожий на зверя, но на зверя, загнанного в угол и больше не уверенного, стоит ли обнажать клыки. — Это что? — ровным голосом спросил Генрик, обращаясь к матери. — Твой сопровождающий, — Феларис потрепала Китона по плечу, словно презентовала сыну новую игрушку. — Это было условием твоего выхода на улицу. Единственно возможным. — М-м, — протянул Генрик, надевая куртку и шагая к выходу. — Тогда пошли. Не оборачиваясь, пересек он зал и прошёл мимо застывших в проходе матери и Китона. Обулся, накинул на шею шарф, дернул за ручку двери и, наконец, не таясь, вышел в сгущающиеся сумерки Салвора. Глубокая колея вела от крыльца к калитке, темно-синяя в белых сугробах. Он ступил на утоптанную дорожку и быстрым шагом пересек двор, слыша позади себя глухой хруст снега под ботинками Китона. Салвор дышал зимним холодом, слабо освещенные улицы утопали в тенях, а редкие фонари размытыми кругами света смотрели в снег. Воздух был густым, неподвижным, и с каждым вдохом мороз обжигал лёгкие, пробираясь под воротник. Генрик шагал быстро, почти не глядя по сторонам, ощущая за спиной тяжелые, размеренные шаги Китона. Тот не пытался заговорить, не пытался догнать или замедлить темп — просто молча следовал за ним, словно охранник. С каждым шагом раздражение Генрика росло, зудело под кожей. Невысказанные обвинения жгли язык: он был уверен, что именно Китон проболтался о собраниях бунтовщиков. Не помогла ни затрещина от Дэвина, оставившая на и без того изрытом акне лбу уродливый шрам, ни его слова о том, что в смерти Сталлана не виноват никто, кроме культа. Дэвин в подробностях рассказывал о той стычке, а Генрик собственными глазами видел Китона там, в шахтах, наблюдавшего за казнью, когда фигура Ториана исчезла в дыму и темноте пещеры. Сраный предатель. — Сраный предатель, — процедил Генрик сквозь зубы, оборачиваясь. Китон, шедший за ним, опустив голову, чуть не налетел на него и удивлённо вскинул взгляд. — Как тебе спится после того, что из-за тебя погиб человек? — Из-за меня? — тупо пробормотал тот, отступая на шаг. — В каком смысле? — Сраный, малодушный предатель, — Генрик практически выплюнул эти слова ему в лицо. — И ничего в твоей тупой башке не щелкает. Сталлан погиб из-за культистов, Дэвина с матерью выгнали из города из-за культистов, Ториана в шахте убили культисты, а ты всё ещё выполняешь их приказы? Как долго ты будешь плясать под их дудку, а? Огромные кулаки Китона сжались и задрожали от напряжения. Генрик взглянул на них почти насмешливо. — Тебе ведь нельзя меня трогать, верно? Очередной приказ, а ты любишь исполнять приказы. Китона затрясло. Казалось, напряженные мышцы требовали кинуться на обидчика, втоптать его тщедушное тельце в грязный снег, но сила воли держала тело в узде. — Ты откуда… про шахты знаешь? — выдавил он из себя наконец, не поднимая глаз. — Тебя ж там не было. — Был, — мрачно ответил Генрик, внимательно рассматривая одноклассника. Китон поднял на него удивленные глаза. Быстро огляделся по сторонам, точно надеялся найти ответы вокруг себя. Припорошенные снегом дома за резными оградами молча наблюдали за ними тёмными провалами окон. — Если был, — Китон решил не задавать лишних вопросов, — то видел, что это не я. Я не предавал никого, я молчал! — неожиданно его голос надломился, будто выпуская скопившуюся внутри боль. — Это была та баба, беременная! Она же призналась при всех! Генрик прищурился, качнув головой. В памяти всплыло воспоминание о бросившейся в ноги священника женщине. Китон выжидающе смотрел на парня, продолжая сжимать кулаки, но на его лице не было злости. Только ожидание приговора. — Молчал, значит? — задумчиво повторил Генрик, изучающе вглядываясь в потемневшее лицо. — Зачем же ты здесь? Выполняешь очередное поручение? Китон снова взглянул на свои ботинки и пожевал губами в поисках нужных слов. Красноречие никогда не было его сильной стороной. — Да, но… — неразборчиво пробубнил он себе под нос, и Генрику пришлось приблизиться на шаг, чтобы понять, что он говорит. — Мне сказали сопровождать тебя в путь перед ритуалом. Следить, чтобы ты не наделал глупостей. Я не знаю, что это значит, — быстро выдохнул он, взглянув на Генрика. — Сказали, что твои родители позовут меня, когда нужно. Вот, они сегодня позвонили. Генрик долго смотрел на своего одноклассника, задумчиво наклонив голову, утонув в мыслях. Не похоже, чтобы он врал. Генрик отлично мог распознать ложь, и Китон смотрел на него, ссутулившись и сдвинув брови, но бесхитростно и прямо. — Так зачем ты здесь? У тебя есть какая-то цель, или ты просто слепо следуешь приказам? — проговорил наконец Генрик. Китон будто бы выпрямился, слегка расправил плечи и взглянул на юношу сверху вниз. — Я не знаю, что ты делаешь, — начал он тихо, и каждое слово выходило из его рта с трудом, — но я хочу помочь. Мне кажется, всё это… неправильно. Он вновь огляделся кругом, будто ища подтверждение своим словам. Генрик фыркнул. — Да ты что, правда? Неправильно? — насмешливо процедил он. — И как ты будешь мне помогать? — Сам скажи, что делать, — Китон угрюмо сунул руки в карманы и сразу стал похож на накачанного, закаленного в боях секьюрити. — Для начала — не мешать, — серьёзно ответил Генрик и, развернувшись, поспешил дальше по улице. Как бы его ни бесил такой «помощник», союзники, любые, были сейчас на вес золота. Китон плелся следом, сопя и скользя подошвами по влажной снежной каше. Странно было осознавать, что это — тот же бугай, который много лет травил Генрика в школе, кидал в спину обслюнявленные бумажки, улюлюкал и сыпал оскорблениями. Много странного происходило в жизни в последнее время, и Генрик устал удивляться. Совсем скоро над крышами домов показался острый, пронзающий потемневшее небо шпиль собора. Фасад, кажущийся чёрным от сырости и прошедших веков, был украшен резными фигурами, застывшими в молитвах или предсмертной агонии. Среди них выделялись изображения людей с пустыми лицами, склоненных перед кем-то невидимым. Окна — узкие, вытянутые, как слепые глаза, — не пропускали свет, и трудно было сказать, есть ли за ними хоть что-то живое. Китон поравнялся с Генриком и нервно облизнул губы, уставившись на собор. — Ты туда идешь? — пробормотал он, не отрывая глаз от острого шпиля. Казалось, если смотреть на него слишком долго, он пробьет тебе череп, вонзится прямо в мысли. Генрик молча кивнул, не сбавляя шаг, и Китон больше не задавал вопросов. Вместе подошли они к высоким тяжелым дверям с высеченными барельефами. Было сложно разобрать, что за сцена на них изображена: длинные силуэты, сплетающиеся в безумном танце, рядами толпились на поверхности дерева. Одна из створок была приоткрыта, и Генрик заглянул внутрь. Кажется, они пришли слишком рано: внутри церкви было пусто, лишь пара прихожан с упоением крестились перед иконами, да молодые послушники в длинных тёмных рясах зажигали редкие лампады. — Подожди меня здесь, — Генрик обернулся к своему спутнику, в нерешительности переминающемуся с ноги на ногу. — Только так, чтобы тебя не заметили. И если увидишь Джулинн, задержи ее, пожалуйста, пока я не вернусь. Мне нужно с ней увидеться. — А тебе зачем туда? — нахмурился Китон, скользнув взглядом по каменной кладке стен. — Хочу попробовать поговорить кое с кем, — уклончиво ответил юноша. Китон кивнул и скрылся в тенях у ограды. Генрик вздохнул и вновь повернулся к дверям. Ему было одновременно и мерзко, и жалко этого большого, глупого парня. Пусть он и хотел помочь, но то, с какой готовностью и усердием он бросался выполнять любые приказы, кто бы их ни отдал… Генрик мотнул головой, сосредотачиваясь на своей цели, и шагнул в церковный зал. Внутри царила полутьма, и было душно, словно в сундуке, который не открывали веками. Воздух густо пропитался запахом ладана и чем-то ещё, незнакомым, но таким тяжелым, что с первого же вдоха у Генрика закружилась голова. В груди стало тесно, ноги налились свинцом, и каждое движение требовало усилий, как будто сам воздух сопротивлялся его присутствию. Высокие стрельчатые арки нависали над ним, уходя в темноту, а из-за массивных колонн иногда выглядывали послушники — тихие, бесшумные, будто призраки. Генрик чувствовал на себе взгляды, слышал шуршание ткани и тихие шаги, но, стоило ему повернуться на звук, как фигура растворялась в тени, оставляя после себя лишь подрагивающее пламя в лампадке. Тишина, треск свечей, далекий шепот молитв — всё это действовало усыпляюще и вместе с тем будило внутри животный страх. Неожиданно кто-то тронул Генрика за рукав. Он резко повернулся и оказался лицом к лицу с одним из послушников. Юноша смотрел на него спокойно, без тени улыбки, как кукла. Мягко надавил на плечо, подталкивая вперед, к алтарю. Генрик осторожно повиновался, оглядываясь по сторонам, словно ожидая нападения. Послушник вёл его, придерживая за локоть; вместе они поднялись по мраморным ступеням, обогнули каменный алтарь и нырнули в густые тени позади него. Там в стене их встретила небольшая дверь из темного дерева. Юноша открыл ее, пропуская Генрика вперед. Не успел он опомниться, как позади него послышался мягкий щелчок замка. Пути назад не было. А впереди, в темной, пропитанной приторно-сладким дымом комнате, Генрика ждал старик в инвалидном кресле. Казалось, гость отвлёк священника от важного дела. На его коленях покоилась старая книга с пожелтевшими страницами, и узловатый палец прижимал ногтем нужную строчку. Гевенар смотрел на Генрика удивлённо, но вместе с тем торжественно, будто гордился тем, что такой гость почтил его аудиенцией. — Ты всё же пришёл, Генрик. Я рад приветствовать тебя. Голос был низким, вкрадчивым. Таким разговаривают со смертником, ведущим себя особенно храбро перед казнью. Юноша отступил на шаг, прислонившись спиной к гладкому дереву. Он шёл сюда, мысленно проговаривая фразы, которые скажет главе культа, прокручивая в голове эпизод их предстоящей встречи, репетируя. Теперь же все слова вылетели из головы, оставив только липкий страх и смятение перед ледяными голубыми глазами и нежной, отеческой улыбкой, неприятно растягивающей белую кожу старческого лица. — Ты не представляешь, как я рад этой встрече, — священник тихо закрыл книгу, придавив её сверху сухой ладонью. — Не думал, что нам удастся поговорить до того, как духи заберут тебя у нас. Это — большая честь для меня. — Вы знаете, кто я? — пробормотал наконец Генрик. Нужно было сказать хоть что-то. — Конечно, дитя мое, — старик посмотрел на него с нежностью родителя, от которой по спине пробежал холодок. — Но гораздо важнее: знаешь ли ты сам? Генрик заставил себя не отворачиваться, не отводить взгляд. Голос кустоса обволакивал, смешивался с ладаном и свечным дымом, проникал в лёгкие и щекотал ноздри. Голова ныла, мешая сосредоточиться. — Я знаю всё о твоих поисках, дитя мое, — старик подался вперед и неслышно придвинулся ближе. — Я знаю, как ты использовал того мальчика, Дэвина, чтобы получить ответы. Как с его помощью проник в древнюю пещеру, как заставил его вломиться в квартиру бедняжки Вианны, как организовал операцию в больнице… — Генрик смотрел на него во все глаза, крепко сжав зубы. — Я не виню тебя, о нет. Ты молод, тебе хотелось быть сильным, показать себя, почувствовать себя значимым. Но уверяю тебя, то, что уготовано тебе судьбой, есть и сила, и ответ на все твои метания, Генрик. Юноша ощутил, как под рёбрами расползается гнев. Каждое сказанное священником слово отравляло его, будто змеиный яд, бежало под кожей, обжигая, приводя в чувства. — Я знаю правду, — медленно проговорил он, отлипая от двери и делая шаг вперед. — Духи — не враги нам. Хоть вы и высасываете из них жизненные соки, столетиями держа в заточении, они не желают нам зла. Лишь свободы. Дайте им её — и они уйдут. Я смогу с ними поговорить, если будет необходимо. Не нужно будет больше убивать и проводить ритуалы, не нужно обрекать семьи на горе. Можно всё закончить. Гевенар смотрел на гостя с тем же мягким выражением лица, но в глазах появились весёлые искорки. Он умильно улыбнулся, будто наблюдал за озорным ребенком, вытворяющим шалости. — Если он говорит нежным голосом, не верь ему, потому что семь мерзостей в сердце его, — нараспев произнес он, и улыбка стала шире. — Тьме легко смутить наши умы, дитя мое. Но мы не поддадимся ей, ибо свет ведет нас. — Свет? Какой ещё свет? — не выдержал Генрик. — Вы человека убили! Вы, а не духи! Вы выбираете следующих претендентов для ритуала из неугодных вам! Если вам так хочется обратиться к свету, давайте просто вместе прекратим это безумие! Гевенар наклонил голову, его голубые глаза мягко сияли, и это делало его лицо благоговейным, почти святым. — Ты боишься. Говоришь о жертве, как о преступлении. О ритуале, как о грехе. О боли, как о чём-то, чего следует избегать. Он сделал паузу, взвешивая каждое слово, а затем произнес чуть громче, с легкой скорбью: — Но разве Христос не знал, что его ждет крест? Разве он не шёл к своей судьбе осознанно? Разве не понимал, что его муки — это дверь, через которую пройдут другие? Генрик почувствовал, как кровь ударила в виски. — Я не Христос. — Но ты Мессия. Священник не спорил, он просто утверждал, как непреложную истину. — Ты — избранный, Генрик. Ты — мост между нашим светлым миром и их тьмой. Ты — тонкая нить, которая удерживает нас от гибели. Генрик сглотнул кислую слюну, скопившуюся во рту. Его колотило от осознания собственной беспомощности перед этим уверенным в своих словах стариком, от гнева и страха. — Вы хотите, чтобы я покорно принял ваш ритуал и пожертвовал своей жизнью ради этого города, — проговорил он, стараясь унять дрожь в челюсти. Гевенар сложил руки на книге, глядя на него с глубокой отеческой печалью и состраданием. — Я хочу, чтобы ты принял свою судьбу. Ты боишься, потому что ещё не понял. Ты ещё не осознал, какой дар тебе выпал. Какой высшей цели ты служишь, — он сделал паузу, неотрывно наблюдая за юношей. — Ты видишь страдания, но не видишь смысла. Ты видишь боль, но не понимаешь, что через неё приходит спасение. Ты видишь только смерть, а я вижу жизнь, которая продолжается после неё. Генрик сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Вы просто убийцы, прикрывающиеся высокой идеей. Сзади скрипнула дверь, впуская в комнату нового молчаливого послушника. Как марионетка, не обращая внимания на Генрика, юноша подошёл к Гевенару, опустился перед ним на колени и принялся расшнуровывать его обувь. Старика это, казалось, ничуть не смутило. — А ты знаешь, что сказали Христу перед распятием? — проговорил он, приподнимая сухие ноги, чтобы послушнику было удобнее его разуть. Генрик не ответил. — «Если ты Сын Божий, сойди с креста и спаси себя». Голос кустоса звучал тихо, с неожиданным напором. Теперь он казался учителем, читающим нравоучения нерадивому ученику. Послушник тем временем продолжал раздевать его. — Но он не сошёл, — Гевенар приподнялся в кресле, давая юноше осторожно снять с себя брюки. Генрик брезгливо отвёл взгляд от худых белых ног с шишками вместо коленей. — Ты думаешь, что можешь сбежать. Ты думаешь, что ты другой. Что ты умнее, сильнее, хитрее. Но ты — часть великого замысла, замысла гораздо большего, чем ты, я, любой из нас. И ты не можешь изменить его. Голое старческое тело облачилось в длинную холщовую рубашку. — Я не позволю вам продолжить ритуал. Я буду бороться, — процедил Генрик сквозь зубы, наблюдая, как капельки воска бегут по мертвенно-желтой свече. — Конечно, ты попробуешь бороться, — кивнул кустос, поднимая руки, позволяя послушнику надеть на себя иссиня-чёрную рясу с золотым тиснением. — Но когда придёт час — ты сделаешь то, что должен. Генрик резко развернулся и рванул на себя ручку двери. Она не поддалась. Ему показалось, что воздух вокруг него схлопнулся, и дрожащие огоньки свечей выжгли в комнате весь кислород. Позади послышался скрип кресла. Гевенар тяжело поднялся на ноги и, поддерживаемый послушником, подошёл к Генрику. — Не откажи старику в любезности, останься на вечернюю молитву, — проворковал он, второй свободной рукой хватая гостя за предплечье. Генрик почувствовал, как пальцы Гевенара сжали его кожу — сухие, узловатые, но удивительно сильные. Священник оперся на него, и от этого движения в воздухе разлился слабый аромат трав, ладана и чего-то ещё — терпкого, горько-сладковатого. Словно запах гниения. Дверь распахнулась, и густой, застоявшийся воздух церкви хлынул в узкий проход. Несколько рук опустились Генрику на плечи и спину, подтолкнули, заставили выйти из темной комнатки к прямоугольному, точно закрытый гроб, алтарю. Гевенар всё ещё опирался на него, и со стороны они, должно быть, выглядели, как внук, ведущий своего прадеда под руку. Тусклые лампады и свечи разбрасывали по каменным стенам зыбкие, неустойчивые блики, делая помещение похожим на живую, дышащую тьму. Где-то в глубине церкви шелестели одежды, под высоким потолком эхом вспыхивал шепот. Генрик замер, не в силах пошевелиться. На него смотрели десятки глаз, скрытых во тьме зала. Люди стояли рядами, безликие и бессловесные, и только свечи в руках некоторых освещали их лица дрожащими мазками желтого, обнажая склонившиеся головы, пустые, сосредоточенные взгляды. Кустос сделал шаг к алтарю, оставив Генрика чуть позади себя и торжественно произнес, простирая к юноше руку: — Се, Агнец! Он пришёл к нам, как было завещано. Как было предсказано. Как было решено свыше. Толпа зашепталась, перекатывая слова из уст в уста, словно молитву или заклинание. Генрик чувствовал, как воздух вокруг уплотняется, сдавливает, сжимает его грудную клетку, мешая дышать и даже думать. Гевенар повернулся к толпе, его профиль выхватил неверный свет свечей. — Так было сказано: «Се, посылаю я Ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою». Видящий. Проводник. Посланник Господа, обреченный на страдания ради наших грешных душ. Кустос обернулся к нему, жестом приглашая подойти поближе. Его взгляд был пронизан чем-то, что Генрик не мог разобрать — восторг? Трепет? Священный ужас? В груди пульсировала острая, давящая тошнота. Ноги не слушались. Толпа ждала, жадно затаив дыхание. — Видите? — вновь обратился к пастве Гевенар. — Он дрожит перед благодатью. Он сражается со своими демонами, но ведь и Христос сражался. По толпе прошёл глухой вздох. — Да минует меня чаша сия… — затянул кустос слова молитвы, раскачиваясь религиозном в трансе. Его голос медленно растекся по залу, словно масло по воде. Генрик не мог больше стоять на месте. Его тошнило, сладкий запах благовоний пленкой лег на гортань, не давая сглатывать. Он шагнул вперед. Ещё. Спустился с мраморных ступеней в зал, метнулся к сомкнувшемуся перед ним коридору из тел. Нужно было уйти. Сейчас же. Генрик резко развернулся, но перед ним выросли тёмные фигуры. Они обступили его со всех сторон, и Генрик почувствовал их запах, их дыхание, тихий шепот молитв и чавканье языков, облизывающих пересохшие губы. Юноша замер на секунду, скользя испуганным взглядом по исполненным благоговейного ужаса и обожания лицам, дернулся в сторону и тут же почувствовал чью-то руку у себя на запястье. Теплую, влажную от пота, чужую руку. Толпа шевельнулась, протянулась к нему, в нём узнали не человека — явление. Кто-то коснулся его плеча. Кто-то осторожно провёл пальцами по щеке. Кто-то запустил руку в волосы. Со всех сторон послышались тихие, сдавленные голоса: — Благослови нас. — Ты пришёл к нам! — Возьми с собой мои грехи… — Спаситель! Генрик закрыл лицо руками, сквозь сетку пальцев с ужасом наблюдая за колышущейся вокруг людской массой, и бросился вперед, пробиваясь к выходу из церкви. Руки были повсюду. Они скользили по одежде, забирались под неё, трогали шею, плечи, живот, гладили и хватали с омерзительной бесстыдностью. Это было хуже, чем духи. Хоть их тёмные бесформенные конечности и врывались в сознание, проникали в его разум, но они не были такими… тёплыми. Они не пахли потом, жиром и похотью. Они не касались его, как прикасались эти. Люди. Позади гремел голос Гевенара, неожиданно сильный и властный, эхом разносящийся по залу: — Он несет истину, но ещё не осознал её. Как Моисей, приведший народ к свободе, он приведет и нас. Как пророки, сошедшие с гор, он явился, чтобы исполнить волю Божью. И сказано: «Кто прикоснется к одежде Его, исцелится». Так не бойтесь же исцеления! Тошнота подступила к горлу обжигающим комком. Генрик перестал быть человеком. Его трогали, как реликвию. Как мощи святых. Так, будто он уже был мертв. Он бросился к дверям, выставив вперед плечо, рванулся диким зверем, из последних сил ускользающим из силков. Кто-то вскрикнул, кто-то схватил его за рукав куртки, требовательно и крепко, но он вывернулся, ударился плечом о колонну и, пошатываясь, бросился дальше. — Он боится дара, который несет… — голос Гевенара преследовал его, как звон погребального колокола. — Но Господь наставит его. Генрик почти не слышал. Он видел только резные двери впереди. Выход. Свободу. Ещё шаг. Ещё. И он вырвался наружу. Ледяной воздух ударил в лицо, хлестнул в лёгкие, очистил их от запаха ладана, дыма, чужих прикосновений. И только теперь он понял, что не дышит. Судорожно вздохнув, он побежал вперед, пригибая гудящую голову, не в силах остановиться, оглянуться, осознать произошедшее. Кожа горела от прикосновений, подушечки чужих пальцев оставили свои отпечатки на лице. Генрик ощущал себя грязным, использованным, изнасилованным. Тошнота поднялась из желудка новой волной, заставив, наконец, остановиться в тени около церковной ограды и согнуться пополам, сдерживая рвотный позыв. Из помутнения его вырвал тихий оклик. Генрик повернулся на звук и сквозь выступившие на глазах слёзы заметил два спешащих к нему силуэта. Точнее, спешил только один из них и тащил второго за собой, схватив за рукав. — Да отстань ты, что за прикол! — услышал юноша знакомый голос. — Я сама дойду! Китон отпустил Джулинн, и они остановились в нескольких шагах от всё ещё согнувшегося и держащегося за ограду Генрика. Тот выпрямился, вытер глаза и вгляделся в лица одноклассников. Джулинн выглядела рассерженной, но вместе с тем, прищурившись, буравила Генрика любопытным взглядом. Китон стоял рядом, хмуря брови, как голем из камней и цемента, выполнивший задачу и не знающий, что делать дальше. — Ты попросил её задержать, — пробасил он, выдыхая облачко пара. Джулинн бросила на него насмешливый взгляд. — Интересно, у тебя теперь новый личный охранник? Дэвину на замену? — проговорила она, переводя взгляд с одного парня на другого. — Если бы это чудовище не убедило меня, что это ты его прислал, я бы начала звать на помощь, честное слово. — Прости, — пробормотал Генрик, пряча дрожащие руки в карманы. — У меня не так много времени. Нужно было убедиться, что мы с тобой точно сможем поговорить. — А откуда ты знал, что я вообще тут появлюсь? — девушка наклонила голову и внимательно посмотрела на Генрика. — Я никогда раньше не бывала в церкви… — Ты ведь… — юноша глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться и давая себе пару секунд на размышления. Есть ли смысл вилять и скрываться? — Йорф дала тебе бумажку с адресом, чтобы ты пришла исповедаться или типа того? Глаза Джулинн округлились. Она взглянула на молчаливо отошедшего на шаг Китона в поисках поддержки, но тот показательно не смотрел в их сторону. — В смысле? Ты откуда вообще… — Не важно, — отмахнулся Генрик, болезненно морщась. Мигрень стягивала голову раскаленным обручем. — Ты ведь что-то рассказала Йорф? Что-то, что узнала от Дэвина? Девушка отступила на несколько шагов, беспомощно хлопая ресницами. — Ты что, можешь за мной следить? Подглядывать? — с ужасом пробормотала она, не отводя от одноклассника глаз. — Можно и так сказать, — нехотя ответил Генрик, шагнув к ней. — Джу, они хотят тебя завербовать. Использовать. Не верь ни единому их слову… — И как часто ты этим занимался?! — воскликнула девушка, прикрывая себя ладонями, словно Генрик мог видеть сквозь её одежду. — Как долго ты следил за мной? Китон заинтересованно покосился на них, не поворачивая головы. Он стоял на границе тени и света от тусклого фонаря, как статуя, охраняющая вход в тайные покои. На щеках Генрика пятнами выступил румянец. Конечно, если подать это так, как это делала Джулинн, выходило, что он подсматривал за ней, как какой-то извращенец. Времени на объяснения не было. — Послушай, пожалуйста, — он сложил руки в молитвенном жесте. — Всё это реально: культисты во главе с Гевенаром выкачивают жизненную силу из духа, заточенного в горе. Новый ритуал совсем скоро должен быть проведен, и ты должна нам помочь. Нужно не дать этому случиться, сорвать его. Я думаю, можно вмешаться прямо во время его проведения. Если нас свяжут, то освободить меня и Вианну, чтобы мы могли убежать с капища прежде, чем ритуал завершиться. Или, например, увезти Вианну отсюда, спрятать в лесу… Генрик осекся, осознав, что говорит скорее сам с собой, чем с Джулинн. Поток мыслей и идей вырывался через рот, лился нестройными предложениями. Он поднял на девушку виноватый взгляд. — Я уже слышала подобный бред от Дэвина, — брезгливо заметила она, скрещивая руки на груди. — Это ты вбил ему в голову эту чушь? Прикусив губу, Генрик отвёл глаза. — Ты не веришь… — пробормотал он, чувствуя, как ледяной ветер пробирается под одежду. Бессмысленность и безнадежность происходящего в очередной раз накрыли его с головой. — Хм, почему же, — Джулинн говорила насмешливо, явно наслаждаясь своей выигрышной позицией. — Как раз наоборот, я верю. Генрик поднял на неё удивленный взгляд. Он уже судорожно искал аргументы в пользу своих слов, но оказалось, они были не нужны. Отчаяние внутри набирало силу, как снежная лавина. — Ты веришь… и всё равно не хочешь помочь? Джулинн издала короткий смешок, тряхнув волосами. — А почему, по-твоему, я должна? — она подняла брови, словно подбадривая: давай, Генрик, попробуй-ка дать мне вразумительный ответ. Он открыл рот, но замешкался. Он не знал, как ответить. Как убедить. — Потому что… это неправильно. Потому что это нужно остановить. Потому что… Она наклонилась ближе, впиваясь в него взглядом. — Потому что так считаешь ты? Генрик молчал. — Потому что ты так решил? Потому что тебе страшно? — голос её стал тише, но в нём звучало что-то колючее, едкое. — Потому что ты хочешь, чтобы я рисковала ради тебя? Рисковала собой и своей семьёй ради твоего удобства? Генрик хотел было возразить, но она не дала ему ни секунды. — Я тебе кое-что напомню, — продолжила она, пристально смотря ему в глаза. — Вы с Дэвином с самого первого дня ни во что меня не ставили. Дэвин бегал за мной и притворялся другом, только когда ему что-то было нужно от меня или от моих родителей, а ты и вовсе наплевал на меня с высокой колокольни. Я для тебя всегда была пустым местом, сколько раз мы с тобой вообще говорили за всё это время? Два? А теперь, когда Дэвин свалил, ты резко вспомнил о моём существовании, надо же. Натравил на меня своего цепного пса, — она бросила на Китона полный отвращения взгляд, — и просишь тебя, бедненького, защитить. Знаешь что, Генрик? Не пойти ли тебе нахуй? Генрик оторопел и молчал, сжавшись под градом обвинений. Самым неприятным было осознавать, что Джулинн права. Он надеялся воззвать к её совести, опирался на добрые слова Дэвина о ней, вспоминал рассказы о всей той поддержке, на которую девушка была способна в трудные минуты. Она была последней, к кому он мог обратиться за помощью. Но реальность оказалась жестокой. — Но культисты… — начал он хриплым от волнения голосом. — Да знаю я, — снова перебила его Джулинн, цокнув языком. — Я спросила обо всём у родителей. Не вижу ничего плохого в том, чтобы давать целому городу защиту от всех болезней и долгие годы жизни. — Даже ценой других жизней? — тихо выдавил из себя Генрик. Он чувствовал, как холод расползается по позвоночнику. Было что-то страшное в спокойном голосе, в безразличии, с которым Джулинн произнесла последнюю фразу. — Ой, ну не драматизируй, — она пожала плечами. — Ты же не умрешь. Ну, тронешься умом, но, по-моему, ты давно уже немного… «того», — она покрутила ладонью у виска. — Не будь эгоистом. Если это спасет чью-то жизнь, реально спасет от смерти, — она запнулась и впервые отвела глаза, — что ж, не такая уж и большая жертва. Генрик смотрел на Джулинн и не мог поверить. До последнего он пытался удержать в голове её образ, выстроенный на рассказах Дэвина: девушка, резкая и вспыльчивая, но справедливая. Та, что поможет. Та, что не предаст. Он ошибся. Не такая уж и большая жертва. Его рассудок. Его тело. Его свобода. Его жизнь. Просто очередной ресурс, который можно использовать ради общего блага. Горожане видят в нём мессию, мученика, готового пожертвовать собой за их грехи. Родители уже давно мысленно похоронили его, а сестра ждет, когда же он перестанет мозолить глаза, чтобы она могла вновь играть с подругами. Гевенар так погряз в воздвигнутых им же империях, что разучился слышать и видеть что-либо, идущее вразрез с его идеалами. Джулинн, последняя, к кому он обратился, небрежно отмахнулась от него, точно стряхивая пепел с рукава. И Дэвин, Дэвин уехал далеко, за сотни километров, и его голос в динамике телефона был не более, чем белым шумом. Он замер, почувствовав, как под кожей ледяным змеем свернулась абсолютная, беспросветная беспомощность. Ритуал мог начаться прямо сейчас. И никто, никто не остановит его. Джулинн покачала головой, рассеянно и жалостливо, точно смотрела на умирающее животное, мимо которого лежал её путь. — Если ты всё сказал, то я пойду, — она качнулась на каблуках и развернулась в сторону церкви. — Они убили человека, ты знала? — еле слышно проговорил Генрик. Его последний козырь. Девушка замерла, оглянувшись через плечо. В её глазах мелькнула какая-то новая эмоция, не то страх, не то стыд. — Ну, жаль, — выдавила она из себя, быстро пожимая плечами. — Смерть — это вообще грустная штука. Всего тебе доброго. И с этими словами она направилась к церкви, крепко сжав кулаки в карманах, не оборачиваясь и не поднимая головы. Генрик остался стоять, прислонившись к холодному камню ограды. В груди было пусто, внутри черепной коробки ворочалась тупая боль. Китон замер, смотря себе под ноги, будто в трансе. Должно быть, провалился в воспоминания об увиденных им смертях. Генрик закрыл глаза, медленно выдыхая густое облачко в воздух. Еще час назад он действительно надеялся, верил, что сможет поговорить с Гевенаром, не как жертва с палачом, а как равный с равным. Ради себя, ради города, ради всех, кто ещё мог бы спасти свои души. Он шёл в собор не обвинять, не проклинать, а протянуть руку. Предложить помощь — ту, которую мог дать только он, первый, кто не сломался, кто смог наладить хрупкий, почти невозможный контакт между человеком и бестелесным монстром. Но Гевенар не услышал. Или не захотел услышать. Наивно было ожидать другой реакции от человека, многие десятилетия защищающего страшную, жестокую традицию, готового убивать за неё. И, даже предвидя такой исход, Генрик бережно хранил в себе уверенность, что Джулинн поможет. Но и эта последняя стена рухнула, впуская внутрь уставшего, измученного тела ледяной холод одиночества и вязкие волны страха. Больше некуда было бежать. Все отвернулись от него. Все двери захлопнулись перед ним… Все ли? Внезапная мысль электрическим разрядом пронзила разум. Он взглянул на неподвижного Китона и, сухо кашлянув, проговорил: — Сходим ещё кое-куда?