Туманы Салвора

Мир умер. Он не замер, не остановился — именно умер, затих, провалился в пустоту, бесконечно чёрную, вязкую, беспощадную. Реальность дрожала, ломалась, скользила, но в то же время оставалась неподвижной, словно всё происходящее уже случилось, было записано на ленту времени задолго до этой секунды. Дэвин видел всё с болезненной ясностью, но его самого здесь не было. Он смотрел на происходящее откуда-то извне, как через мутное стекло или сквозь сон, в котором ты понимаешь, что должен бежать, но не можешь сдвинуться с места. Генрик медленно опускался на землю, его тело, секунду назад напряженное, расслаблялось, голова безвольно склонилась к плечу, словно юноша очень устал и невольно погружался в дремоту. Его глаза были полны какого-то глубокого, необратимого безразличия. Кровь вырывалась из ран толчками, стекала по пальцам, оставляла влажные, темнеющие дорожки на коже, смешивалась со снегом, превращая его в бурую влажную массу. Воздух сгустился, словно сам мир затаил дыхание в ожидании неизбежного. И никто не двигался. Люди вокруг капища стояли, как мраморные статуи, лица их были лишены выражения, превращены в маски ужаса и благоговения. Кто-то молился, другие прижимали дрожащие пальцы к губам, третьи вытягивали руки в беззвучном вопле. Но никто не бросился вперед, не ступил в круг камней, чтобы прервать пошедший не по плану ритуал. Все просто смотрели, молча, недвижно — проклятое, зачарованное представшим перед их глазами кошмаром племя. Дэвин хотел закричать, броситься к Генрику, зажать раны руками, согреть дыханием сереющую кожу, спасти, спасти, спасти. Но желания, даже самого отчаянного, не было достаточно. Сознание отделилось от тела, и посылаемые им импульсы растворялись в холодном тумане, потухали, как падающие в воду искры. Он ощущал тело где-то рядом, как чувствуешь тепло огня, протягивая к нему окоченевшие пальцы, но ни одна мышца не дрогнула в ответ на его тщетные попытки достучаться до самого себя. Дэвин хотел схватиться за свои же плечи, встряхнуться, заставить себя двигаться, но руки не слушались, ноги не откликались. Он задыхался, но и грудь оставалась неподвижной, не разжималась, не впускала воздух. И Дэвин бился в истерике внутри себя, будто был заперт в стеклянном коконе, сквозь который можно было видеть, слышать, чувствовать, но невозможно вырваться. Паника сжимала горло ледяным ошейником, ужас расползался по венам, застывал в кончиках пальцев, возвращался обратно в сознание, не находя выхода. «Да двигайся же ты, сука, двигайся!» — мысль билась о стенки разума, как пойманная в банку оса, и Дэвин снова и снова пытался пробиться обратно к своему телу, пошевелить хотя бы пальцем, и всякий раз ощущал у себя на пути холодную прозрачную стену. Генрик медленно ускользал. Он лежал теперь на грязной подстилке подле уткнувшейся в неё женщины, и его лицо, белое, как чистый снег, было направлено вверх, к медленно закручивающимся в вышине клубам тумана. Жизнь ещё теплилась в его взгляде, но ещё несколько секунд, и он… Рывок. В одно мгновение мир озарил ослепительный свет, морозный воздух когтями полоснул лёгкие. Дэвин словно вынырнул из ледяной воды, сознание бросило его обратно в тело, и он пошатнулся, чуть было не рухнув вперед под внезапно навалившимся на него весом плоти и костей. Земля под ногами содрогнулась. Сначала Дэвин подумал, что это просто последствия внезапного возвращения в себя, слабость, дрожь, страх, но толчок повторился, на этот раз ощутимее. В воздухе разнесся глухой, низкий звук, похожий на далекий удар гигантского барабана. Толпа пришла в движение. Кто-то из людей упал на колени, не в силах удержаться на подгибающихся ногах, а другие, ссутулившись, цеплялись друг за друга, испуганно оглядываясь по сторонам. Земля вздрогнула снова, снег между камнями вздыбился, а сами колонны Мусткойта, как огромные зубы в гнилых деснах, подались в стороны. С каждой секундой вибрация усиливалась, поднималась выше, всё сильнее сотрясая горную породу: мерные, ритмичные толчки, похожие на сердцебиение огромного живого органа, который с каждым ударом поднимался всё ближе к поверхности. Дэвин чувствовал, как вибрация отдается в подошвах, проходит через кости, заставляет клацать челюсть. Что-то пробивалось вверх из самой темной пропасти, из чёрных тоннелей, из древних вен земли, вьющихся под толщами камня, оттуда, где никогда не ступала нога человека. Оно было огромным. И с каждым ударом оно приближалось к их миру. И только теперь, когда реальность окончательно треснула, когда земля под ногами перестала быть чем-то твердым, и сама гора тряслась, рождая из себя древнее чудовище, Дэвин увидел их. Чёрные колоннообразные фигуры, бесплотные, но имеющие форму, заполняли собой пустоты между людьми, наплывали на них, обволакивали своими угловатыми, сюрреалистичными телами. Они были повсюду, переплетались с человеческими силуэтами, сливались с тенями, вытягивались вверх и вперед, содрогаясь в такт землетрясению. Казалось, они распирают пространство вокруг себя, вытесняют воздух, заставляют сам свет дрожать и преломляться. И не только Дэвин видел теперь тёмные силуэты, окружившие Мусткойт. Со всех сторон раздались вскрики ужаса. Люди, до конца не понимающие, на что смотрят их глаза, визжали, пытались отшатнуться прочь от чёрных длинных фигур, сталкивались друг с другом, валились в истоптанный снег дрожащими кучами. Один из мужчин, стоявших ближе всех к каменному кругу, с хриплым криком развернулся и бросился бежать прочь, но земля под ногами снова предательски изогнулась, и он не успел сделать и нескольких шагов — рухнул в грязь, неуклюже раскинув руки, отчаянно пытаясь снова подняться и спастись бегством. Паника охватила толпу, но ей некуда было деться. Люди падали, хватались друг за друга, тянулись к тем, кто ещё стоял, надеясь обрести хоть какое-то равновесие. Кто-то закрывал лицо, низко склонившись к земле, точно надеясь, что если он не будет смотреть, если отвернется, то ужас рассеется. Кто-то заламывал руки, молился, дрожащими губами произнося слова, которые уже ничего не значили. Кто-то просто выл — протяжно, обреченно, как умирающее животное. Внезапно в разум Дэвина просочилось какое-то новое ощущение. Оно было чужим и в то же время — неотделимым от него, будто пролежало где-то внутри годами, и только теперь проросло сквозь плоть и сознание. Он услышал голос. Далёкий, глухой, пробирающийся сквозь трещащую ткань реальности. Голос Генрика. Фразы, произнесенные этим странным, неживым голосом, были знакомыми, странно знакомыми. Как будто кто-то вытащил их из глубин памяти Дэвина, выдрал из множества разговоров, смешал, перепутал порядок и слепил из них неуклюжие, но удивительно ясные инструкции. В голосе сквозила механическая отстранённость, но Дэвин узнал его с первого же эхом прокатившегося в мозгу слова. Узнал и мысленно схватился за него, как за спасательный круг, способный помочь ему в сгущающемся безумии. Слова текли, соединялись в кривые, но понятные предложения. Дэвин невольно вспомнил, как уже слышал нечто подобное давным-давно, сидя за старым диваном в заброшенном детском саду. Тогда нечто тоже использовало голос Генрика, попыталось неумело сложить паззл из только что сказанных им предложений. Теперь же нити возможных словесных комбинаций находилось у Дэвина прямо в голове, и нечто, сотрясающее землю под его ногами, торопливо ткало из них полотно смысла. Просьба, требование, инструкция — понимание пришло постепенно, и Дэвин осознал, что если он сейчас не выполнит возложенную на него задачу, если не воспользуется шансом, пока мир трещит и ломается у него под ногами, то все страдания, все жертвы, вся боль окажутся напрасными. Принял это — и бросился вперед. Дрожащий, искривлённый мир качался, пока он пробирался сквозь хаос — мимо людей, цепляющихся за воздух, мимо чёрных теней, которые тоже потянулись следом за ним, проходя прямо через вопящие человеческие фигуры. Камни капища — угловатые, покрытые налетом времени, испещренные ставшими бессмысленными узорами, — накренились в разные стороны. Гора, будто живое существо, выталкивала их наружу, как тело выталкивает из глубокой раны занозу, вместе с гноем и омертвевшей кожей. Дэвин врезался в ближайшую колонну всем своим телом, обхватил ладонями холодную, вибрирующую поверхность и налег на неё что было сил. Камень медленно подавался, заваливался на бок с глухим треском, словно в почве его держали старые, но всё ещё живые корни. Напрягая мышцы, издавая почти звериный хрип, Дэвин толкнул сильнее, чувствуя, как каждая клетка его существа пульсирует этим странным, почти священным желанием — выкорчевать колонну из земли. Хотя бы одну. Он не знал, почему это кажется правильным. Не знал, почему ощущает, будто делает то, ради чего здесь оказался. Не знал, кто возложил на него эту миссию — черные тени вокруг, древний бог, пробивающийся сквозь толщу земли или сам Генрик. Камень дрогнул. Пошёл вниз. Под ним раздался хруст разрываемой плоти — земля треснула, как скорлупа, и потекла гнилой, разжиженной мякотью. Колонна, внезапно покрывшаяся липкой влагой, с глухим стуком повалилась на землю, задев собой соседний устремленный вверх камень. Тяжело дыша, Дэвин оттолкнулся руками от влажной поверхности, пытаясь подняться, но почва ушла у него из-под ног. Гора тряслась в бешеном, невозможном ритме, каждый новый удар, возникающий в её толще ещё до того, как успевал отзвучать предыдущий, раскалывал реальность на обрывки звуков, цветов и ощущений. Тени, чёрные, вязкие, текли мимо юноши и сквозь него в центр круга, сливаясь в единую чудовищную реку. Дэвин зажмурился, но темнота его век была ничем перед тем мраком, что разливался вокруг. Всё исчезало — и небо, и земля, и даже само пространство. Свет мерцал в сгущающемся хаосе, вспыхивал редкими блеклыми пятнами, но мгновенно угасал, поглощаемый хищной, живой тьмой. Казалось, она вгрызается в саму реальность, давит на грудь, опутывает горло, пропитывает глазные яблоки. Крики обезумевших от ужаса людей смыкались кольцом, сливаясь в неразборчивый, отчаянный хор. Одни были звериными, дикими, непохожими на то, что могли произвести человеческие связки. Другие — тонкими, ломающимися, почти детскими. Они исходили со всех сторон, переплетались, накатывали, дробились и снова сплетались в оглушительный вой. Дэвин чувствовал, как его сознание рушится. Мозг, не в силах справиться с тем, что он видел и ощущал, взревел в истерике. Это был настоящий ад. Бесконечный, бесформенный, всепожирающий. Мир распадался, ломался, становился чужим, неправильным. Никакого спасения. Никакого выхода. Только этот безымянный ужас, накатывающий, как неотвратимая волна перед утоплением. И тогда земля вздрогнула в последний раз. Дэвин открыл глаза и осторожно втянул носом воздух. Пахло кровью, желчью и трупным ядом. От смеси этих запахов закружилась голова, а желудок резко сжался, прилипая к позвоночнику. Все чувства медленно возвращались к нему: после обоняния очнулось и осязание, и парень ощутил холод пропитавшихся талой водой штанов, прилипших к ногам, ледяную кашу под одной ладонью и шершавый влажный камень под другой. Запах разлагающейся плоти забился в нос, осел на языке, от него хотелось отплевываться, вымыть рот, запить чем-то вкусным, лишь бы больше никогда его не чувствовать. Перед глазами всё ещё стояла непроглядная тьма, и Дэвин не мог с уверенностью сказать, открыты ли его веки. Но постепенно зрение начало возвращаться к нему, точнее, не зрение — ощущение света. Он начал появляться перед ним расплывчатыми бледными пятнами, будто тьма истончалась и начинала просвечивать. Аккуратно, стараясь не делать резких движений, Дэвин поднял одну руку к лицу, надавил на линию ресниц, проморгался, всматриваясь в мутный мир перед собою. На мгновение ему показалось, что он сидит в лесу безлунной ночью и вглядывается в свет, пробивающийся из-за ровных стволов сосен. Но потом лес шевельнулся, отдалился от него, будто тьма сделала шаг назад, отодвинула от него своё лицо, чтобы лучше рассмотреть, и Дэвин понял, что смотрит не на лес. Существо, представшее перед его взором, было не просто тёмным — это была абсолютная, космическая тьма, лишённая каких-либо бликов или оттенков. Оно казалось зримым отсутствием света, провалом в реальности, дырой в ткани мира, через которую сочилась сама смерть. Края его тела терялись за горизонтом, и даже теперь, когда оно было свободно от оков, казалось, что часть его остается вне человеческого восприятия — словно бы зрение отказывалось признавать его целиком, защищаясь от невыносимой правды. Дэвин попытался дышать через рот, но это не спасло его от рвотного спазма, когда он наконец осознал, что то, что он принял за корявые обгоревшие деревья или обломки камней капища, было его ногами. Не пара, не дюжина, а невообразимое количество, тонких, но крепких, уходящих в небо подпорок, на которых покоилось чудовищное тело. Они просто упирались в землю, поддерживая это существо так, как колонны держат древний храм. Но существо не было храмом. Оно было могилой. Под его ногами лежали люди. Они не были разорваны или раздавлены, умерли не от удара и не от ножа. Их лица вздулись, как гнилые фрукты, скулы скрылись под ужасными опухолями, глаза заплыли, а из уголков ртов вытекала густая тёмная слизь. Конечности были неестественно вывернуты, будто кости заживо скрутились, стали мягкими, точно растаявший в пальцах воск. Их кожа, некогда гладкая, теперь покрылась незаживающими язвами и струпьями, превратив их в гниющие останки ещё до того, как дыхание окончательно покинуло их тела. Это было похоже на поле битвы, но битвы, проигранной задолго до начала сражения. Дэвин не мог осознать, видит ли он реальность или заглядывает в будущее. Происходит ли это сейчас — действительно ли существо уничтожило жителей города, вернув им сразу все болезни, от которых они были избавлены, — или это лишь видение того, что неизбежно придёт? Время вокруг преломлялось, скручивалось, истончалось, делая прошлое, настоящее и грядущее единым, безразличным месивом. Дэвин снова поднял глаза на непроницаемую, нависшую над миром тьму. Непостижимое узнавание поразило его в самое сердце, словно он с рождения нес в себе память об этом страшном, неотвратимо смертоносном существе, спрятанную в глубинах первобытного ужаса. Того самого ужаса, который заставлял древних людей жечь факелы, скрываться в пещерах, держаться ближе друг к другу в ночи, молить о защите недостижимых и грозных богов. Но Дэвин не умел молиться. Рассудок почти отключился от запредельных перегрузок, и юноша мог только наблюдать за происходящим, мысленно констатируя факты, как беспристрастный летописец. И он смотрел на то, как существо наклонилось к центру разрушенного капища, точно всматриваясь в своё отражение на гладкой поверхности воды. Там на спине, раскинув руки в стороны, лежал Генрик. Снег под его запястьями почернел от крови, растекшейся широкими, бархатными пятнами. С такого расстояния они походили на переломанные чёрные крылья. Глаза, широко распахнутые, смотрели вперед и вверх — в сосредоточение склонившейся над ним тьмы, внутрь неё и сквозь неё. В обрамлении повалившихся от землетрясения колонн его тело выглядело почти органично, точно ещё один вставший на место элемент пазла, вскрытый и отброшенный прочь замок. Существо наклонилось ниже. Неожиданно на смену сонному безразличию пришёл страх, горячий, яркий, заставляющий мышцы снова напрячься, а кровь — гнать адреналин по венам. Дэвин не боялся за свою жизнь. Он боялся за Генрика. Тьма приближалась к нему, вглядывалась в застывшие серо-голубые глаза. Этот мрак, стоит ему добраться до неподвижно распростертого тела, не просто заберет его, не просто поглотит — он изуродует, превратит юношу в испорченный болезнью манекен. Пережует и выплюнет гниющие, дурно пахнущие останки к своим столпообразным ногам. Дэвин не мог этого допустить. Злоба, смешанная со страхом, ударила его, как раскаленное железо, вырвала из тупого оцепенения. Пусть это будет последним движением в его жизни, пусть он умрет за свой опрометчивый поступок, но он не даст этой твари забрать Генрика. Дэвин попытался вскочить на ноги, даже не осознавая, что делает, не понимая, что будет дальше. Пошатнулся и оперся на поваленную колонну, на секунду опустив взгляд на серый, испачканный глиной камень. И в тот миг, когда он поднял голову и рванулся в центр круга, всё исчезло. Он моргнул, ослепленный внезапным светом солнца. Где-то в вышине облака разорвались, и из этой прорехи на мир пролился тусклый, белый зимний свет. Мир стал снова твердым, понятным. До слуха донеслись звуки: завывание ветра, всхлипы и тихий плач. Люди вокруг капища лежали на земле, цепляясь за неё, как за последнюю реальность, дрожащие, в испачканной одежде. Все они были живы. Кто-то рыдал навзрыд, кто-то просто тихо шептал слова утешения, уткнувшись лицом в грязный снег. Несколько человек поднялись на дрожащих ногах, подавая руку близким и робко оглядываясь. Всё было кончено. Дэвин оторвал взгляд от обезумевшей толпы. Ему было плевать, что они видели, что пережили, что творилось сейчас в их головах. Единственный, кто имел значение, по-прежнему лежал в середине каменного круга. Дэвин кинулся вперед, не разбирая дороги, не чувствуя онемевших ног. Рухнул на колени в снег рядом с распростертым телом, коснулся любимого лица. Кожа Генрика была холодной, но не ледяной. Дэвин сглотнул, не зная, что это значит, боясь думать о худшем. Дрожащими пальцами машинально убрал слипшиеся пряди с пепельно-белого лба, вгляделся в кажущееся умиротворенным лицо. Теперь его глаза были закрыты — лицо спокойно, как у спящего. — Генрик, — выдохнул он, — пожалуйста… Он ответа не было. Дэвин оглядел его, и только теперь увидел — по-настоящему увидел — его руки. Тонкие запястья, изуродованные глубокими порезами. Густая кровь, запекшаяся на побледневшей коже. Пятна на снегу, тёмные, как масляная краска, расплывшиеся в стороны силуэтами неровных крыльев. Его руки. Его любимые, хрупкие руки. В груди что-то треснуло, и Дэвин почти не осознал, как больно сдавило горло. Слёзы ударили в глаза внезапно, размазав реальность в дрожащих бликах. — Помогите! — хрипло выкрикнул он, оборачиваясь к застывшей вокруг камней толпе. — Кто-нибудь, пожалуйста, помогите ему! Никто не двинулся с места. Люди смотрели в центр капища, парализованные пережитым ужасом, точно страх вытеснил из них способность думать. Кто-то тяжело вздохнул и отвернулся, будто не желал дальше лицезреть малоприятную картину. — Вы что, блять, тупые?! — взорвался Дэвин, сам не узнавая свой срывающийся от слёз голос. — Он же умирает! Помогите, пожалуйста, кто-нибудь! Ответом ему была тишина. Он обвёл глазами замерших вокруг Мусткойта людей, встретился взглядом с Вианной, забившейся за один из поваленных камней. Беспомощность захлестнула его удушающей волной. Дэвин согнулся, упав лбом на грудь Генрика, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы, смешиваясь с грязью и кровью. Он не мог потерять его. Пожалуйста, только не это. Кто-нибудь, помогите… — Надави на раны, — услышал он внезапно знакомый голос рядом с собой и резко вскинул голову. Сорен Форн опустился на колени рядом с Дэвином. Его обычно собранное, уверенное лицо было мертвенно-бледным, под глазами пролегли глубокие тени, губы посерели от пережитого шока. Однако руки его оставались твердыми и быстрыми — врач взял верх над человеком. — Тебе нужно пережать вены. Не просто закрыть рану, а остановить кровоток, — тихим, слегка дрожащим голосом проговорил мужчина, уже снимая с себя куртку. — Дави сильнее, не бойся сделать больно. Дэвин подчинился сразу, без раздумий. Ладони накрыли липкие от крови запястья чуть выше чернеющих ран, и он сжал пальцы так сильно, что ему самому стало не по себе. Сорен стянул с себя рубашку через голову, разорвал её зубами с громким треском, свернул ткань в полоски и плотно перетянул ею порезы. Его движения были четкими, правильными, но Дэвин видел, как подрагивали его руки, как лихорадочно расширены зрачки. — Он ещё жив? — едва слышно выговорил парень, боясь смотреть на обескровленное лицо Генрика. Мистер Форн коснулся пальцами худой шеи, замер на мгновение, показавшееся Дэвину бесконечно долгим. Затем неопределённо мотнул головой. — Нужно доставить его в больницу, — скомандовал он, поднимаясь и накидывая куртку на голое тело. — Я беру за плечи, ты — держишь под коленями. Постарайся поднять их повыше, чтобы кровь приливала к сердцу, ты меня понял? Дэвин кивнул, вскакивая на ноги. Сорен сложил перебинтованные руки на груди Генрика, и на счёт три они подняли его с промерзлой земли. Его тело было легче, чем Дэвин ожидал, и это было ужасающе неправильно. Вместе преодолели они последний круг камней, унося Генрика прочь от запекшихся кровавых пятен на снегу. Толпа молча расступилась перед ними: никто не попытался ни помочь, ни помешать. Дэвин слышал звук их шагов по раскисшей почве, слышал, как Сорен выдохнул сквозь зубы и как кто-то ахнул. Слёзы застилали глаза, катились по щекам, оставляя на коже обжигающие дорожки. Всё это было неважно. Важным оставалось лишь ускользающее тепло тела в его руках. Шаг за шагом они двигались прочь от капища. Вскоре в холодном свете солнца впереди показалось полотно автомобильной стоянки. Сорен замешкался, открывая заднюю дверь и осторожно укладывая Генрика на сиденье. — Садись сюда, поверни его голову набок и держи ноги согнутыми, — он серьёзно посмотрел на Дэвина, сдвинув брови. — Руки тоже держи на груди. Будет трясти, постарайся, чтобы он всегда был в этом положении. Последние слова мужчина произнес, опускаясь за руль. Дэвин рухнул на сиденье, с трудом переводя дыхание, аккуратно подтянул Генрика ближе, уложил его голову себе на колени. Осторожно, точно боялся раздавить, согнул его ноги, как велел Сорен. Генрик не шевелился. Лицо его было бледным, губы сухими, бесцветными, а тёмные ресницы отбрасывали острые тени на щеки. Машина дернулась, колеса взвизгнули по неровному асфальту, и они понеслись вниз по склону, набирая скорость. Краем сознания Дэвин слышал, как Сорен что-то кричит в телефон. Его голос звучал резко, в нём не осталось ни капли спокойствия или привычной уверенности. Он требовал встретить их у здания больницы, подготовить операционную, звонил одному человеку за другим, выплевывая короткие, отрывистые приказы. Все слова и звуки казались Дэвину далеким шумом. Его мир сжался до узкого пространства на заднем сиденье, до хрупкого тела в его руках, до ощущения липкой, уже почти холодной крови, пропитывающей повязки на запястьях. Дэвин сжал зубы, чувствуя, как дыхание застревает в горле, как страх сдавливает грудь железными когтями. — Не бросай меня, — выдохнул он, и его голос утонул в рёве мотора. — Пожалуйста, Генрик. Пожалуйста. Он уткнулся носом в его висок, чувствуя слабый знакомый запах под слоем грязи. Слёзы, которые он не мог и не хотел сдерживать, падали на заострившееся лицо, скатывались по скулам, исчезали в тёмных кудрях. — Ты сильный. Ты боролся. Ты не можешь сдаться сейчас, слышишь? — шептал он, крепче прижимая его к себе. — Тебе нужно жить. Мне нужно, чтобы ты жил. Генрик не отвечал. Дэвин чувствовал, как ледяной ужас затягивает петлю на его горле. Грудь сжималась от боли и безысходности. Он не мог вынести мысли, что, возможно, сейчас держит в руках мёртвое тело. Что тот, кого он любил, уже ушёл, оставив его одного в этом кошмаре. Перед мысленным взором без разрешения возникали воспоминания о Генрике, смеющемся, серьёзном, задумчивом, о его тонких морщинках в уголках глаз и живой мимике, вспыхивали и угасали, как засвеченные кадры фотопленки. И каждое такое воспоминание скручивало Дэвина всё сильнее, заставляло сжаться вокруг холодеющего тела, давиться льющимися из глаз слезами. Машина резко повернула. Дэвина кинуло вбок, но он удержал Генрика, крепче обнимая его, заслоняя своим телом от всего мира. Завизжали тормоза, хлопнула дверь, чужие руки похлопали его по плечу, оторвали его от Генрика, забрали его из объятий. Будто во сне, Дэвин вышел из автомобиля и поспешил следом за санитарами, которые на ходу натягивали больничные халаты, быстрыми, отточенными движениями проверяли повязки, укладывали бездыханное тело на носилки. Послышались короткие, профессионально-сухие вопросы, на которые отвечал шагающий рядом Сорен. Юноша едва поспевал за ними, ныряя в тепло больничного холла и петляя по полутёмным проходам корпусов. Он боялся даже моргнуть, боялся, что если он упустит Генрика из вида хоть на секунду, его заберут навсегда, он исчезнет в этих стерильно-белых коридорах, растворится, и Дэвин никогда больше не увидит его. — Стой, — чья-то рука легла на его плечо, не давая сделать ещё один шаг. Дэвин вскинул голову, не сразу узнав лицо мистера Форна. — Дальше нельзя, — твердо проговорил мужчина, стискивая его плечо ещё крепче, и добавил, видя, как парень собирается возразить. — Они сделают всё, что смогут. Поверь мне. Но Дэвин не верил. Казалось, стоит ему оставить Генрика — и опасность над ним только сгустится. Он не верил ни людям, суетливо вбегающим в стерильную комнату, ни Сорену, ни самой реальности, которая допустила такую ужасную ошибку. И в то же время он ничего не мог сделать. Его пальцы дрожали, сердце билось так быстро, что, казалось, он сейчас потеряет сознание. Санитары скрылись в операционной, закрывая за собой двери. Он остался один. Тело сдалось первым. Ноги подогнулись, и он медленно опустился на пластиковое кресло в углу, уткнувшись локтями в колени. Лицо, мокрое от слёз, горело, мысли ураганом метались в мозгу. Одна из них всплыла из этого бешеного водоворота, и Дэвин зацепился за неё, как за спасительную соломинку. Что было последним, что он сказал Генрику? Он не мог вспомнить, но почему-то ответ на этот вопрос казался самым важным на свете. Последние слова должны быть судьбоносными. Значить что-то. Но какими они были? Что, если они были пустыми, неправильными? Что, если он сказал что-то не то, что-то глупое, злое, и теперь уже никогда не сможет это исправить? Воспоминание об их последнем разговоре ускользало, теряясь в калейдоскопе образов и переживаний. Невозможность воскресить в памяти такую простую вещь окатила Дэвина волной боли, и он стиснул зубы, пытаясь не разрыдаться в голос. Хотелось свернуться в клубок, исчезнуть, сдохнуть, лишь бы больше вообще ничего не чувствовать. Дэвин сидел, будто в вакууме, обхватив колени руками, уткнувшись лбом в джинсовую ткань, почти теряя ощущение собственного тела. Его трясло — от холода, от усталости, от боли, но он не двигался. Где-то далеко, на другом конце вселенной, оставалась реальность, шевелилась, гудела, но он ничего не слышал и не видел. Вокруг что-то происходило. Люди сновали по коридорам, шелестели халатами, говорили отрывистыми фразами, звали кого-то по имени, цокали каблуками по холодному кафельному полу. Краем сознания Дэвин уловил, как кто-то остановился рядом, кажется, обратился к нему, но слова прозвучали, как через толщу воды — глухо, отдалённо, непонятно. Несколько секунд этот человек ждал ответа, а потом ушёл, точно осознав бесполезность попытки. Кто-то сел рядом. Движение было осторожным, почти неслышным, но Дэвин всё равно почувствовал его — едва уловимое волнение воздуха, тепло чужого тела, вторжение в кокон боли, в который он погрузился. Потом — легкое касание пальцев на плече. Дэвин нехотя поднял голову. Мир поплыл перед глазами — слишком яркий и резкий, словно его окатило ледяной водой. Он моргнул, заставляя себя сосредоточиться, и наконец разглядел лицо Феларис рядом с собой. Глаза опухли от слёз, но даже сквозь размытую пелену он сразу узнал её. Такие же глубокие большие глаза, такие же тонкие черты лица, такие же синяки под глазами, как у Генрика. Она была похожа на сына до ужаса. До боли. Дэвин отвернулся. — Что произошло? — тихо спросила женщина, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Почему… почему он там? Дэвин сжал зубы и потряс головой. Казалось, голосовые связки атрофировались, и он больше никогда не сможет говорить. Да и как, какими словами объяснить случившееся на горе? Как описать весь пережитый кошмар? — Дэвин, пожалуйста, — взмолилась Феларис, снова трогая его за плечо. — Нам никто ничего не говорит, все врачи заняты, в больнице переполох. Что с Генриком? — Всё кончено, — судорожно вздохнув, выдавил из себя Дэвин. — Ритуала больше не будет. Женщина уронила руки на колени и медленно покачала головой. Так они просидели друг подле друга несколько минут, не произнеся ни слова. — Генрик пожертвовал собой, — Дэвин сам не понимал, как смог произнести эти слова. — По-настоящему. Чтобы закончить всё это. Феларис прижала дрожащую руку к щеке, мокрой от слёз. — Я даже не знаю, какой конец лучше, — пробормотала она, неотрывно смотря на дверь операционной. — Только бы он выжил… Дэвин снова уронил голову на колени, закрываясь от мира в своей капсуле. Злость и ненависть к жителям города теперь казались далекими и неважными. Только слова Феларис крутились в голове, повторялись и множились, как беззвучная молитва. Только бы он выжил. Дэвин не помнил, когда миссис Ансуз покинула его и сколько прошло времени. Но наконец двери перед ним отворились, выпуская в коридор бледного, пошатывающегося Сорена Форна. Он хотел было поспешить вглубь здания, но Дэвин вскочил на ноги и кинулся к нему, преграждая путь. — Ну что? — только и смог выговорить он, буравя мужчину покрасневшими глазами. Сорен устало вздохнул. Он старался держаться прямо, но Дэвин видел, что его кожа слишком бледная, дыхание — глубокое, а движения — замедленные. Опустив взгляд, он заметил пластырь на сгибе его локтя, прямо под наспех закатанным рукавом больничного халата. — Мы сделали всё возможное, теперь всё зависит от него, — тихо выговорил мужчина, на секунду опираясь плечом на стену, словно переводя дыхания от тяжелой нагрузки. — Извини меня, нужно бежать. Дэвин отступил, пропуская его, и Сорен нетвердой походкой устремился прочь от операционной, на ходу заглядывая в некоторые кабинеты и раздавая указания. Больница гудела множеством голосов. Где-то в палатах слышались вскрики, звук быстрых шагов эхом раздавался в коридорах. Дэвин попытался заглянуть в операционную через мутное окошко, но комната оказалась пуста. Видимо, Генрика забрали в стационарное отделение. Пошатываясь, Дэвин вышел в холл. Никогда он ещё не видел здесь cтолько ожидающих. Просторное помещение больше походило на вокзал: люди в грязной одежде сидели на креслах и на полу; бледные, потрясенные, они испуганно таращились друг на друга, переговаривались, сбивались в группки. Среди них выделялись те, кто пришёл сюда не с горы, а из тёплых, защищенных домов — чистые, аккуратные, они выглядели здесь потерянными и чужими. Несколько пар глаз уставились на Дэвина, но скоро к нему потеряли интерес. Он стоял у входа в холл и не знал, что ему делать. Пальцы всё ещё дрожали, дыхание оставалось сбивчивым, а в голове царил полный хаос. Сорен сказал, что они сделали всё возможное, но что это значило? Миновала ли опасность? Будет ли Генрик жить? Или это просто вежливая формулировка, прикрывающая ужасную правду? — Дэвин. Он вздрогнул, услышав голос рядом, и обернулся. Феларис стояла чуть поодаль, ссутулившись, точно ей было холодно. Она выглядела так, будто в ней ничего не осталось — все эмоции, силы, страхи, надежды были выжаты до последней капли. — Тебе нужно пойти домой, — тихо сказала она. — Передохнуть. Поесть. Ты можешь прийти завтра… — Нет, — резко перебил её Дэвин, мотнув головой. — Я понимаю, но здесь тебе нечего делать. Ты не поможешь, если останешься. Дома будет лучше… — У меня больше нет здесь дома, — холодно ответил он, не поднимая на неё глаз. Феларис замолчала. Должно быть, ей хотелось возразить, заверить, что это не так. Но что она могла сказать? Дэвин действительно остался без дома, без матери, без всякой точки опоры, кроме человека, который прямо сейчас находился на грани жизни и смерти. — Тогда… Я принесу тебе что-нибудь поесть, — проговорила она после долгой паузы. — Не надо, — отрезал он и отвернулся. Феларис ещё секунду постояла рядом, но потом всё же ушла, оставив его одного. Дэвин огляделся. Люди, все эти люди, чужие, потерянные, испуганные… Ему не хотелось видеть их, слышать их, осознавать, что они существуют. Он медленно двинулся вперед, пока не наткнулся взглядом на автомат с кофе в углу холла. Направился туда, сел на пол, привалившись спиной к гладкой металлической поверхности, вытянул перед собой натруженные ноги и замер. Он останется здесь. Столько, сколько потребуется. Ночь за окном сгустилась, делая свет холодных ламп под потолком ещё более резким. Дэвин встал, разминая затекшую спину. Хаос в голове постепенно стихал, уступая место звенящей пустоте. Не той, что разрывает изнутри, а наоборот — почти уютной, обволакивающей. Как после слишком долгого плача, когда больше не остается сил даже на вздох, когда эмоции выжжены дотла, остается только усталость. Но тело всё ещё могло чувствовать — холод, боль, голод. Дэвин провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать липкую сонливость, и подошёл к автомату. Ткнул пальцем в экран, выбирая первое попавшееся — какой-то безвкусный батончик и банку газировки. Механизм внутри лязгнул, и продукты с глухим звуком упали в узкий отсек. Дэвин нагнулся, вытащил их, разорвал обертку зубами и сунул кусок в рот. Прожевал, почти не ощущая вкуса, запил ледяной жидкостью, от которой свело зубы. Желудок отозвался тянущей болью, но через несколько минут стало чуть теплее. Почти терпимо. Он двинулся вперед, бесцельно, не зная, зачем и куда идёт. Больница, обычно напоминавшая скорее мавзолей, гудела как улей. Люди лежали и сидели в коридорах, некоторые свернулись в креслах, кто-то просто оперся спиной о стену и задремал. В палатах, в которые Дэвин заглядывал, тоже было оживленно — почти все койки были заняты, кое-где стояли дополнительные раскладушки. Голоса звучали отовсюду: тихие разговоры, сбивчивый бред, отрывистые команды. Врачи бегали от одной двери к другой, уставшие, помятые, с выступившим на лбах потом. Их явно не хватало на всех. Остановившись у одной из приоткрытых дверей, Дэвин замер. Палата освещалась мягким, блеклым светом. На голубых больничных простынях лежала Вианна. Её лицо выглядело странно расслабленным, но веки дергались, губы едва размыкались, когда она что-то бормотала, мотая головой в медленном, бессознательном движении. Взгляд её блуждал по стенам и потолку, словно женщина всё ещё видела перед собой холодные колонны Мусткойта, затерялась среди кошмарных воспоминаний. Рядом с кроватью, спиной к двери, сидела Эмелиса Йорф. Как обычно, она была прямая, неподвижная, словно высеченная из камня. Её сложенные на коленях руки напоминали застывшие руки статуи. И только волосы — чуть растрёпанные, выбившиеся из привычной аккуратной укладки — выдавали в ней человека. Словно почувствовав чужое присутствие за спиной, Йорф медленно повернула голову и встретилась глазами с Дэвином. В её взгляде не было злости или презрения, только тяжесть утраты, которую она, возможно, даже не осознавала до конца. Она будто смотрела на человека, разрушившего её мир, но не могла понять — враг он или спаситель. Дэвин отвёл глаза первым и, развернувшись, зашагал дальше по коридору. Блуждая по бесконечным ветвящимся проходам, парень скользил взглядом по незнакомым лицам, вслушивался в обрывки разговоров. Всё казалось искаженным, как во сне, где нет четкого центра, нет оси, за которую можно ухватиться. Внезапно сквозь этот гул пробился знакомый голос. — Эй, Дэвин! По коридору, лавируя между людьми, к нему спешил Китон. Шаги его были быстрыми, уверенными, на уставшем лице ярко выделялись тёмные глаза. Казалось, произошедшая катастрофа придала ему сил, заставила повзрослеть. — Что, как он? Генрик? — выпалил он, останавливаясь напротив Дэвина. Тот неопределённо покачал головой, опуская глаза. Ему не хотелось задумываться над этим вопросом. Возможно, Генрик и выжил, но не утонул ли его разум в безумии от пережитого, как это произошло с Вианной? — А ты что? — хрипло проговорил Дэвин, стараясь избежать новых вопросов. — Что там вообще произошло… после? — Всем плохо, во всём городе. У нас с мамой, вроде, давление упало или типа того, — Китон старался говорить тихо, вздрагивая от звука шагов и хлопанья дверей. — Но врачей тут мало, сам знаешь. Нам сделали капельницу, дали таблетки и отпустили, а меня попросили помочь со стариками. Гевенар умер, — внезапно добавил он, взглянув на Дэвина из-под низко опущенных бровей. — Не успели довезти до больницы. Дэвин почувствовал странное злорадство и удовлетворение от услышанного. Впервые за весь день что-то показалось ему правильным, справедливым. — Я думаю, многие теперь умрут, — тоскливо проговорил Китон, не дождавшись ответа. — Ты бы лучше уезжал отсюда. — А ты? — Дэвин вгляделся в казавшееся ему до этого момента неприятным лицо с неожиданным удивлением. Что это, забота? — А я… Не могу же мать оставить, — пробормотал парень, сжимая свои огромные кулаки. — Посмотрим. А ты уезжай и Генрика забирай… Если всё в порядке будет. Словно смутившись от собственных слов, Китон сглотнул и, не прощаясь, прошёл мимо Дэвина, затерявшись в полумраке коридора. Рассвет холодного утра застал Дэвина, сидящего на полу на чьем-то пальто и тщетно борющегося со сном. Всю ночь он пытался держаться на ногах, донимал расспросами уставших медсестер, бродил по зданию в поисках палаты Генрика. Наконец, смирившись, юноша опустился на забытую кем-то на полу верхнюю одежду и задремал, привалившись к стене. В такой позе его и нашёл мистер Форн. Он выглядел немногим лучше некоторых пациентов. Кровь, которую он сдал днем, ещё не успела восстановиться в организме, и лицо его до сих пор было неестественно бледным, а пальцы то и дело мелко вздрагивали. Отсутствие сна и постоянное нервное напряжение только довершали картину, превращая его в человека, балансирующего на грани полного истощения, но по-прежнему не позволяющего себе сломаться. Сорен остановился рядом с Дэвином, словно раздумывая, стоит ли нарушать его сон. Наконец, приняв решение, аккуратно тронул его ботинок носком своей обуви. Дэвин тут же встрепенулся, отгоняя от себя остатки вязкой дремоты, и вскочил на ноги. — Пойдем, — коротко кивнул врач, разворачиваясь и жестом приглашая юношу следовать за ним. Дэвин шёл рядом с мужчиной, не смотря на него и не задавая вопросов, точно боялся ненароком разрушить разгоревшуюся в груди надежду. Наконец они остановились у одной из палат, и Сорен толкнул дверь, пропуская парня внутрь. Дэвина накрыло стойкое ощущение дежавю, точно сейчас он вновь обнаружит себя среди пустых больничных коек, замок за спиной щелкнет, и он окажется в ловушке, вынужденный снова проживать страшный вчерашний день. Но, едва он шагнул в комнату, все мысли разом исчезли. На койке у стены, прислонясь к подушкам, полулежал Генрик и смотрел на гостя широко открытыми глазами. Под ними пролегли глубокие тени, скулы казались ещё резче, а губы — бесцветными и пересохшими. Его кожа оставалась пугающе бледной, почти прозрачной, и это ощущение лишь усиливалось из-за повязок, плотно обмотанных вокруг запястий. От одной из рук змеилась желтоватая трубка, соединенная с капельницей, мерно отсчитывающей капли прозрачного раствора. Дэвин не дышал. Его трясло, он не мог заставить себя сделать шаг навстречу. Сердце так сильно ударило в рёбра, что казалось, оно вот-вот разобьётся на осколки. Вместо того, чтобы броситься вперёд, его тело внезапно согнулось, из горла вырвался сдавленный всхлип, и Дэвин упал на корточки, закрывая лицо руками, не в силах сдержать рвущиеся наружу слёзы. В них было всё — облегчение, ужас от осознания пережитой ими обоими боли, иррациональный страх того, что всё увиденное им сейчас окажется просто сном или иллюзией. — Эй, ну ты чего? — услышал он тихий, хриплый голос и зарыдал ещё сильнее, пряча лицо в ладонях. — Дэвин, господи, подойди сюда, пожалуйста. Повинуясь, Дэвин поднялся на ноги и, шатаясь, подошёл к койке. Генрик смотрел на него снизу вверх, обеспокоенно сдвинув брови, и, кажется, глаза его тоже блестели от слёз. — А ну не смей обо мне беспокоиться сейчас, — пробормотал Дэвин, размазывая влагу по лицу. — Я в порядке, я правда в порядке… Генрик протянул к нему перебинтованную руку — мягкое, усталое движение, — и Дэвин опустился на кровать рядом с ним, осторожно утыкаясь носом в худое плечо. Слёзы всё ещё текли по щекам, впитываясь в больничную сорочку. Генрик пах антисептиком, спиртом, стерильностью — совсем не так, как обычно, но это было неважно. — Ты живой, — глухо проговорил Дэвин, не поднимая головы, чувствуя, как тонкие пальцы гладят его по волосам. — Да, — отозвался Генрик. — Врачи сказали, это — чудо, что я выжил. Дэвин отстранился от него, выпрямился, вглядываясь в знакомые, истончившиеся черты. Генрик смотрел на него с каким-то совершенно неуместным сейчас волнением, будто вовсе не он лежал на больничной койке, перебинтованный и измученный, а Дэвин. Он осторожно коснулся пальцами его щеки и произнес: — У тебя опять всё лицо разбито. В его голосе слышалась почти детская обида и забота, и от этого сердце будто пропустило удар. — Больше никогда так не делай, — эти слова прозвучали тихо, но Дэвин попытался вложить в них всю силу, что только в нём осталась. — Больше никогда, — Генрик посмотрел прямо ему в глаза, твердо и уверенно. — Надеюсь, ты ещё можешь мне верить. Дэвин не ответил. Он просто медленно наклонился, всматриваясь в осунувшееся лицо, в бледные, потрескавшиеся губы. Осторожно, едва касаясь, он прижался к ним своими, словно боялся, что неосторожное движение может разрушить этот всё ещё кажущийся нереальным момент. Касание длилось всего мгновение — сухие губы к сухим губам, теплое дыхание между ними, — но оно было для Дэвина красноречивее любых слов. Он стиснул зубы и закрыл глаза, позволяя себе ещё раз прижаться лбом к его плечу, снова ощутить его рядом. Он до сих пор не мог поверить, что всё кончено. Дни текли, сливаясь в одно вязкое, однообразное полотно. Дэвин не помнил, сколько их прошло — два, три, может, больше. Он не покидал палату, лишь изредка выходил за едой или водой, но даже в эти минуты его тянуло назад, будто снаружи мир терял всякий смысл. Палата стала для него всем — маленьким, стерильным пространством, в котором существовал Генрик, живой и тёплый. Медсестры заходили по расписанию, меняли капельницы, аккуратно перевязывали тонкие запястья, проверяли показатели на мониторах. Измождённый, небритый Мистер Форн появлялся реже. Дэвин замечал в нём какие-то странные перемены, будто что-то в мужчине сломалось и умерло, оставив на усталом лице неизгладимый след. Он догадывался о причинах такой перемены, но не мог заставить себя спросить об этом прямо. Сорен с сухим профессионализмом проверял состояние Генрика, измерял давление, оставлял на столике стакан с таблетками и молча уходил, будто вместо живого человека на койке за его спиной лежал манекен. Изредка у дверей появлялись Феларис и Рейлан Ансузы. Они останавливались у входа и молча смотрели на сына, боясь приблизиться, будто не знали, имеют ли на это право. Один раз, когда Рейлана не было рядом, Феларис поманила Дэвина к себе. Тот оглянулся на задремавшего Генрика и нехотя вышел с женщиной в коридор. — Как он себя чувствует? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем следовало бы. — Нормально, — ответил Дэвин коротко, почти машинально, не сводя взгляда с её лица. Ему казалось, что они поменялись ролями. Теперь он был гораздо ближе к Генрику, чем его родная мать. Именно он сидел рядом с ним сутками, говорил с ним, держал за руку, следил за капельницами и за тем, чтобы он вовремя ел безвкусный больничный паёк. Теперь он, а не она, имел право отвечать на этот вопрос. Феларис будто почувствовала его мысли — её взгляд дрогнул, потух, но она не отвела глаз. — Передай ему… — она глубоко вдохнула, прежде чем закончить. — Передай, что мы любим его. И что он ни в чем не виноват. Особенно в том, что случилось с Сабелль. Дэвин нахмурился. — Что с ней? — мысль о больной, умирающей девочке заставила его сердце сжаться от боли в который раз за последние дни. Феларис заметила перемену в его лице и покачала головой. — С ней всё в порядке, — тихо проговорила она. — Но… Они держали её у себя. Те, кто помогал Гевенару. Так у них получилось заставить Рейлана самому привести Генрика в сторожку, заставить его согласиться… Хотя он не хотел этого. — Шантажировали собственной дочерью, — задумчиво резюмировал парень. Реагировать более эмоционально не было ни сил, ни желания. — Но сразу же после этого вернули её нам, — Феларис попыталась улыбнуться. — Передай Генрику, что она здорова. «Пока что», — мысленно добавил Дэвин и окинул взглядом уходящий в обе стороны от них коридор. Больница гудела, словно перегруженный механизм, работавший на последних остатках топлива. Повсюду теснились пациенты — на койках, на принесенных из дома матрасах, просто на креслах у стен. Люди ждали, сбиваясь в длинные очереди под кабинетами, но врачи были нужны тем, кто уже умирал. Лекарств явно не хватало — никто в Салворе не закупал их в достаточном количестве, и теперь врачи метались между пострадавшими, выбирая, кому можно помочь, а кому придётся уходить домой, так и не получив лечения. Каждый день, направляясь в столовую, Дэвин слышал стоны. Их в основном издавали старики, доживающие свои последние дни в мучительной агонии. К ним вернулись все болезни, все годы: старость, которую до этого милостиво отнимал у них ритуал, обрушилась на их сухие тела, сотрясая и разъедая изнутри. Дэвин старался отворачиваться, поспешно проходить мимо, но перед глазами вновь вставали картины увиденного на капище: вспухшие, обезображенные трупы, горой сваленные под чёрными ногами освободившегося божества. Салвор медленно погружался в пучины настоящей эпидемии. Всё только начинается. На третий или четвертый день, возвращаясь в палату с едой, Дэвин столкнулся у дверей с худой светловолосой женщиной. Он не сразу узнал в ней Сайнису: она осунулась, некогда яркие глаза запали глубоко в череп и словно бы потухли, а губы сжались в тонкую, потерявшую прежнюю мягкость линию. — Как он? — кивнула она на дверь, и Дэвин невольно сжал в руках пакет с продуктами. — Жив, — коротко ответил он, смотря женщине прямо в глаза. Он не хотел говорить с ней. Произошедшее в Салворе потихоньку укладывалось в его памяти, воспоминания о ритуале тускнели, и сквозь них проступали другие, более ранние, но не менее значимые. Пустующее место за стойкой администрации всё ещё слишком громко кричало о предательстве всякий раз, когда Дэвин проходил мимо него. Сайниса кивнула и отвела взгляд. Некоторое время они стояли молча в пустоте больничного коридора. — Ты ненавидишь меня? — произнесла наконец девушка, не поднимая глаз. Дэвин едва слышно вздохнул. По правде, ему было плевать. Почти все жители Салвора для него смешались в одно мерзкое, не внушающее доверия и не вызывающее жалости существо. Тратить на него энергию больше не хотелось. Только оставить позади, перешагнуть и забыть. — Нет, — стараясь звучать как можно более безразлично, проговорил он. — Ненависть — слишком сильное чувство, а ты такого не заслуживаешь. Я только надеюсь, что ты когда-нибудь поплатишься за своё предательство и за смерть Ториана. Он тебе верил. — Я уже поплатилась, — неожиданно жестко воскликнула Сайниса, вскидывая голову. — Жизнью своего ребенка. Если этого не достаточно, то я… Не договорив, она отвернулась и бросилась прочь по коридору, низко опустив голову, будто ожидая удара сзади. Дэвин несколько секунд стоял неподвижно, стискивая пальцами бумажный пакет. Внутри было пусто — ни злости, ни удовлетворения, ни сочувствия. Только тяжелая, удушающая усталость. Он не хотел, чтобы кто-то умирал. Тем более те, кто ещё не успел появиться на свет. Он провёл ладонью по лицу, мотнул головой, пытаясь отогнать странное, липкое ощущение, которое оставила после себя их встреча, и толкнул дверь палаты. Генрик сидел на кровати, и его взгляд был устремлен на плотные щупальца тумана, скрывающие мир за окном. Дэвин осторожно присел рядом, оставив продукты на столике, и накрыл его холодные пальцы своими. — Я слышал ваш разговор, — голос Генрика был тихим и бесцветным, будто звучал издалека. — Так много смертей из-за меня. Дэвин глубоко вздохнул, проклиная в голове этот тон, эти слова, этот мир, который снова пытался внушить Генрику вину за произошедшее. — Нет, — он сказал это просто, без сомнений и колебаний. — Это не так. Генрик медленно повернул к нему голову, глаза его казались тёмными и глубокими колодцами, и Дэвин не знал, что он пытается в них разглядеть. — Дэвин, — голос его был глухим, надтреснутым, точно собственные мысли разъедали его изнутри. — Ты же знаешь, сколько людей умерло в городе за последние дни. И ты понимаешь, что это — только начало. Если бы я не… — Да пойми ты наконец, — резко перебил его Дэвин. Он не мог позволить ему договорить эту мысль. — Здесь нет твоей вины. По-настоящему виновные в этом кошмаре несут ответственность за свои поступки, Салвор наказывает их. Но не тебя. Ты выжил, хотя не… — слова застряли в горле, и Дэвин не смог заставить себя произнести их. — Это чудо, дар, шанс, в конце концов. Начать новую жизнь, вдали от этого места. Только ты, ты и никого из тех людей, кто пытался тебе навредить. Генрик закрыл глаза, его плечи чуть поникли, и он осторожно, точно впервые за долгое время, сжал пальцы Дэвина в ответ. — «Только ты» звучит ужасно, — проговорил он наконец, поднимая веки и несмело улыбаясь. — Кажется, мне снова будет нужна твоя помощь. Дэвин улыбнулся в ответ, вложив в эту улыбку всю свою любовь, преданность, мягкость, на которые только был способен. — Тогда как тебе «только ты и я»? Лучше звучит? — Да. Звучит потрясающе.