кровь холоднее льда

OBLADAET — KHL

Енисейский делает селфи на фоне челябинского аэропорта, который до смешного красный так же, как его собственные волосы. Команда уже стекается в автобус под требовательным взглядом тренера. Руслану, честно, все равно, что все уже вошли — хотелось подышать воздухом подольше (не важно, что челябинским воздухом, по его самому непредвзятому мнению, невозможно дышать). И все же многозначительный взгляд Дугара заставил его, цокнув, сдвинуться с места. — Иду. Руслан не любил этот город, но своими изъянами он чем-то напоминал родной Красноярск, от которого пришлось отказаться ради игры в МХЛ за Сибирских Снайперов. Новосибирск, впрочем, он ненавидел не меньше, если не больше.  Челябинск стремительно проносился мимо окон, обтекая сильным течением уставшие после дороги глаза. Молчало все, и даже с Дугаром сейчас поговорить было не о чем. Поднимать тему предстоящей игры до инициативы тренера не хотелось. Да… В глазах Руслана Челябинск был родиной лучшего хоккейного клуба КХЛ на востоке и самого раздражающего клуба МХЛ. Ну, для него лично. Он неожиданно для самого себя поджал губы и почувствовал, как зачесались кулаки. Руслан не был тем, кто выводил конфликты на физический уровень, но иногда… Стоило вспомнить эту самодовольную счастливую рожу… Блять. Руслан обернулся на Дугара и только сейчас осознал, что тот, вообще-то, спит, еще и со своими понтовыми эйр подсами в ушах. Вот сука. Он вновь отвернулся к окну. Создавалось ощущение, что совсем скоро пойдет дождь — небо заволокло тучами. Хотя Руслан бы не удивился и только позлорадствовал, скажи ему кто-нибудь, что это не тучи, а токсичные выбросы от заводов. Настроение было обхаять Челябинск любыми возможными невербальными способами. В голове, как назло, наяривала заевшая шарманка словами идиота из Белых Медведей, истинного челябинского патриота, который раздражал, кажется, больше всех на свете.  Каждый матч с челябинцами сопровождался навязчивым желанием не жать ему руку после игры. Ну, просто из вредности и для профилактики перманентно довольного ебала.  Потому что нельзя быть настолько радостным каждый раз. Руслан злился на Юру Татищева уже за факт его существования, за то, что перед ним было все — на блюдечке с золотой каемочкой. За то, что они были настолько разными, насколько обычному нормальному человеку трудно представить.  Как же, блять, хотелось в Красноярск.  Руслан отмирает только тогда, когда его тормошит проснувшийся по велению, видимо, Бога Дугар, кивком в сторону намекая на то, что пора выходить. Руслану даже не надо было особо собираться: он встал, накинул демисезонку, сунул телефон в карман джинсов. Дугар окинул его одежду очередным говорящим взглядом, потому что сам был в одной футболке. Ну, ему не понять, раз он не мерзляк. Красноярские морозы жгли, как Каинова печать.  Нет, это определенно нужно было заканчивать.  Вдох — он оказывается в одиноком, искусственно идеальном и вычищенном номере отеля. Выдох — оказывается в забытьи, утопая в белых простынях, прямо в уличной одежде. Вдох — он снова видит солнце, такое странное и противоречащее этому городу, и приводит растрепанные жгучие волосы в человеческий вид. Выдох — курит тайком от тренера на заднем дворе, пока Дугар услужливо сторожит. На голодный желудок сигарета ощущается как самое изощренное орудие мазохизма.  — Блять, как думаешь, — Руслан начинает издалека, делая глубокую затяжку и смотря вдаль, куда-то в четвертое измерение. — Есть шансы сегодня? — Шансы есть всегда, а тебе, по-хорошему, как и всем нам, нужно быть настроенным на победу, — Дугар засматривается на чужие пальцы, подрагивающие от осенней прохлады, и все еще приятеля не особо понимает. Руслан чувствует лазерные точки на своей кисти и перехватывает чужой взгляд, выдыхая кислотный дым.  — Есть объективные причины сомневаться, учитывая то, что обычно мы челябинцам только всасываем. — Не знаю уж как ты, — медленно, напряженно-осторожно произносит Дугар, словно пытается пронести сквозь вонючее болото диалога гусевскую хрустальную вазу. — Но я никому всасывать в этом сезоне не собираюсь. Наша, блять, проблема именно в упадническом духе. Как мы можем претендовать на что-либо, когда заведомо уверены в своем проигрыше? У нас нет никакой мотивации хоть сколько-нибудь стараться. Вам пора заканчивать, ты должен понимать, что это тянет команду на дно. И разве можем мы рассчитывать на то, чтобы прижиться в КХЛ, когда даже в МХЛ собрать свою волю в кулак не можем? Дугар жмурится и запрокидывает голову, опираясь на облезлую стену. Романтика задних дворов. Руслан понимает, что он пытается сдержать раздражение и скрыть сквозящее разочарование, и отворачивается, затягиваясь вновь. — …Ты такой дидактичный, — в конце концов, произносит только это. Слова его полностью обескровленны. Они с Дугаром не были полноценными друзьями. Просто так вышло, что он оказался наиболее терпеливым человеком из всей команды и, пожалуй, одним из немногих, кому не хотелось уебашить Енисейского об стену после десяти минут общения. Хотя сейчас Руслану казалось, что Дугар был бы не против. Очевидно, что для него карьера в хоккее была главным приоритетом и целью всей жизни. Руслан думал так же, когда перебирался из родной гавани в чужой и бездушный Новосибирск. Карьерные перспективы — превыше всего. «Сокол» играет в ВХЛ, «Сибирь» — в КХЛ. КХЛ — это круто, невероятно круто.  Только что крутого в том, чтобы скитаться неприкаянной тенью по чужой земле и терпеть бесконечную череду неудач? И что крутого в том, чтобы понимать, что весь этот путь — бессмыслица?  Дугару тоже следовало бы об этом задуматься. Руслан усмехнулся своим мыслям. Ангарский ушел в себя и не обращал внимания на внешние факторы. Он был в некотором роде идеалистом, а Руслан… Руслан идеалистов не любил. Он был где-то далеко за рамками морали. Он был где-то далеко в принципе для своих-то девятнадцати лет. — Надо бы идти на завтрак, — Дугар явно пытался произнести это будничным тоном, но в его словах, как и в безвольном вялом взмахе татуированной руки, читалась очевидная усталость.  — Докурю и приду. Руслан не устал. Он просто заебался.

***

Проблема в том, что он стремительно перестает осознавать себя, как человека, когда напарывается взглядом на чужие клыки, обнаженные очередной дурной улыбкой. Татищев всегда выглядел так — невыносимо раздражающе, даже в хоккейном шлеме. Руслан хмурится, поджав губы, и внутри у него клокочет что-то совершенно адское. В моменте захотелось просто попытаться самоубиться и, подобно Горькому, попросить в предсмертной записке вскрыть его тело, чтобы узнать, какой черт сидел в нем все это время. Навязчивая мысль сжимала свои тиски, потому что казалось, будто они были непозволительно близко для тех, кому следовало разминаться на своих половинах.  И когда Татищев ловит его пристальный взгляд, Руслан молится, чтобы их поскорее загнали на синие линии и началось исполнение гимна. Это будет его патриотическим эскапизмом. Он не мог отвести взгляд. Было ли это издержкой его игрового амплуа — держать нападающего на виду, всегда? Татищев пялился на него, нахально улыбаясь и провоцируя на невербальный контакт и умудряясь при этом отрабатывать определенные финты. Будь Руслан на месте тренера — давно бы выгнал его из команды за то, что слишком много отвлекается. Кто-то слишком в себя поверил, видимо. Руслан хотел бы. Забыть о приличиях и хотя бы показать ему средний палец. Но в перчатках это трудновыполнимо, а еще руки заняты клюшкой. Да, дело именно в этом.  Одними губами, притормаживая на считанные секунды и смотря прямо в чужие глаза, если не считать помехи в виде железной сетки, он отчетливо чеканит: "иди нахуй". Этого все равно никто не увидит, кроме непосредственно адресата. И да, Юра видит, судя по тому, как расширяется его улыбка и нарочито недоуменно вздымаются брови. Руслан уже визуализирует, как херачит его об борт, игнорируя возможность удаления. Именно в целях защиты своей половины льда от талантливого нападающего, именно.  Талантливого? Руслан не успевает развить мысль. Сконцентрироваться нужно прямо сейчас, выкинуть все побочные мысли из головы. Как бы он ни сомневался в своем пути — сейчас он на льду, и ему любым способом нужно устоять на ногах, чтобы не скрести зубами холодную стружку. А еще ему предстоит неадекватно тесный контакт с Татищевым на протяжении всей игры, потому что на свою беду еще в детстве он решил играть в качестве защитника. Холодный ум и тонкий расчет — это то, что требовалось от него сейчас. Это то, что требовалось от него всегда. Голова явно забита чем-то не тем.  Наконец они встают на прослушивание гимна. Руслан морально готовится. Выдыхает через рот все отвлекающие от дела мысли и крепче сжимает зажатый в руке шлем. И борется с желанием обернуться, когда чувствует каким-то невероятным образом прожигающий взгляд на своем закипающем затылке. Сегодня его точно удалят за излишнюю агрессию в сторону соперников. Соперника, если быть точнее. Следующий выдох происходит в момент готовящегося вбрасывания шайбы. Естественно, она отходит челябинцам, и Руслан крепче перехватывает рукоять клюшки, готовясь блокировать левый фланг. Шайба с одной ловкой передачи оказывается у Татищева, и теперь он сокращает дистанцию. Чувствует давление, которым его отводят в угол. Нет, так не пойдет. Руслан заходит с нужной стороны, оттесняет Юру от ворот и, идя с ним бок о бок, пытается резким колющим движением подбить чужую клюшку. У него получается завладеть шайбой. Отдаленно и периферийно он словно бы чувствует, как Татищев цокает, но, наверное, это игра воспаленного сознания. Руслан анализирует позиции сокомандников и решает отдать шайбу открытому в моменте Дугару, но ее почти сразу же перехватывают. Пиздец. Какое неблагодарное дело.  Хорошо, что это только начало игры, и Руслан отчетливо чувствует, что никто из них еще не разогнался. Напряжение уже было высоко, но, тем не менее, было время прикинуть что к чему и с чем примерно ему придется столкнуться. Может быть, Дугар был прав, и нужно верить в победу команды. По крайней мере, сейчас он не станет себя жалеть и выложится на полную, сделает все, чтобы помешать Белым Медведям. И он действительно делает все, что в его силах, когда Татищев, словно физически чувствуя, что Енисейский несколько рассредоточился, убирает шайбу под ногу и с помощью стремительного обманного движения сбрасывает его, передавая шайбу своему сокоманднику. Тот в свою очередь уходит за ворота, и Руслан понимает, что что-то здесь не то. Только в момент, когда шайбу отдают назад на ближнюю штангу, и она с легкой руки оказывается забита Татищевым, становится уже поздно.  Теперь Руслан думает, что Дугар ни черта не прав. И непонятно почему, но убежденность в сегодняшнем проигрыше охватывает его с головы до ног, хотя за первый период, стремительно подходящий к концу, была забита лишь эта, всего одна шайба. Сейчас сибиряки держались на удивление лучше обычного, но Руслан прекрасно видел, как все это время напирал Татищев, словно с цепи сорвавшийся по сравнению с последним матчем. Он и без того рвал их ворота на куски, как нечего делать… Тогда что в таком случае будет сегодня? Оставшуюся минуту первого периода они просто совместными разносторонними усилиями не дают шайбе удержаться надолго ни в одной зоне, чтобы до (не)гордых нулей на табло времени она не врезалась новой цифрой в счет. Руслан раздраженно выдыхает сквозь плотно сжатые зубы и изящно разворачивается, чтобы пересечь центр поля и примкнуть к своей команде, чтобы уйти на перерыв. Безумно хочется пить. Тем не менее, приходится резко затормозить, когда бельмом на глазу резко всплывает перед ним фигура в ослепительно черной на фоне льда форме. Сейчас они символически, хотя, скорее, иронично представляли собой самую заезженную оппозицию темного и светлого. И еще более смешно становилось от того, что тьму здесь олицетворял уж точно не Татищев, а Руслан в белоснежной форме, вопреки здравому смыслу и законам логики. — Ты сегодня рассеянный, — зачем-то (Руслан искренне! не понимает зачем) произносит Юра, в привычном жесте склоняя голову вбок, словно пытаясь разглядеть с нового ракурса что-то такое, что не видно другим. Ага, щас. Так Руслан и выставит напоказ свои слабости.  От него нужно быстро отвязаться. Потому что если тренер Белых Медведей, судя по фривольному поведению Татищева, терпила, то от своего тренера он сейчас получит смачный нагоняй. — А ты дохуя настойчивый, — шипит он, невольно ударяя клюшкой об лед. — И я не только про игру. С этими словами он объезжает живую помеху, принципиально игнорируя колкое отвращение, настигшее его после чужих слов. К нему? Или к себе? На самом деле Руслана правда заботит непривычный напор, исходящий со стороны семьдесят четвертого номера. С другой стороны, возможно, это сыграет им на руку, потому что с такой агрессивной и активной игрой Татищев наверняка быстро выдохнется, и большую часть времени в каком-нибудь, условно, третьем периоде вместо него будет играть кто-нибудь проще для блокирования. Неужели Татищев не понимает, что это априори провальная затея? Руслан не может объяснить, почему сейчас об этом беспокоится. Да, конечно, это только его проблема, и только ему придется разбираться с ее последствиями, но при этом в глубине души он понимал, что кого-то другого блокировать ему не хочется так же сильно. Слова тренера долетают до подсознания и укореняются там — сейчас Енисейский не понимает ничего, но рекомендации всплывут в нужный момент. В любом случае, пока что к нему лично не обращались. Мысли заполняются горсткой черной земли, потому что он роет себе могилу, думая о том, что его с Татищевым противостояние — его единственная нынешняя мотивация в хоккее.  Блять. — Енисейский, — Руслан моментально откликается на свое имя и внимает рекомендациям тренера, хотя, если честно, они пролетают у него мимо ушей. Татищев, Татищев… Что он за человек такой? И в какой момент стремление стереть с его лица самодовольную ухмылку стало единственной движущей Русланом силой? Остается немного времени, чтобы просто отдохнуть. Руслан делает медленный глоток, приникая к бутылке с водой, как к спасительному оазису. Дугар, сидящий рядом, почти заставляет его поперхнуться, когда из динамика телефона на минимальной доносится до дрожи задравший голос. Руслан медленно переводит взгляд на чужой экран, и ему кажется, что у него дергаются какие-то мышцы на лице. — Че смотришь? — спрашивает Кирилл, их вратарь. Очень габаритный и устрашающий, но свойский. Руслан его опасается, и кажется, что не зря, потому что он своими женоподобными чертами явно вызывает в Кузбассове определенные предубеждения. — Трансляцию, — отвечает Дугар сосредоточенно. — Матча нашего? — уточняет Кирилл, так же бессовестно заглядывая в чужой телефон. — О, Юрец. — В какой момент вы успели стать кентами? — непроизвольно вырывается у Руслана, и он моментально жалеет о врожденной длине своего языка. Кирилл переводит на него недоуменный взгляд.  — Мы давно знакомы, просто ты жизнью сокомандников не интересуешься. О, ну класс. Теперь его еще и упрекнуть решили. — А, так ты поэтому охотно его шайбы в ворота пропускаешь, по старой дружбе? — у него не получается сдержать порыв язвительности, вяжущей язык своим ядом.  — Руслан, завали, — безапелляционно чеканит Дугар, прежде чем Кирилл успевает парировать. Впрочем, без особой злобы. — Я из-за вас уже половину интервью прослушал. Точно. Интервью. Как это Енисейский мог забыть. Татищев ведь олицетворение успешного успеха. Точно-точно. Корреспонденты же не могут проигнорировать существование семьдесят четвертого, расшатывающего ворота своих соперников одни за другими. Да-а, ведь, кроме нападающих, в хоккее позиций нет, правильно? — Уже из первого периода заметно, что вы напираете на «Сибирских Снайперов» с особой силой сегодня, — учтиво и с напускной доброжелательностью начала журналистка. Руслан закатил глаза. Это мягко сказано. — Скажите, что поменялось с прошлого раза? Разве вы не находитесь в выигрышной позиции по отношению к команде соперников? — Я бы ей въебал, — чистосердечно признается Руслан, пользуясь временным отсутствием в комнате тренера. Ну потому что, как гласит народная пословица, «не буди лихо, пока оно тихо». Не стоит ссылаться на матчи со счетом 5:0, очевидно, не в пользу той команды, с которой потенциально еще придется, скорее всего, пересекаться. — Удивительно согласен с тобой, — бормочет Кирилл, которого, как вратаря, особенно сильно задело ее завуалированное оскорбление. Енисейского это повеселило, и он едва слышно усмехнулся. Ничего, сейчас кое-кто по ту сторону экрана откроет рот, и настроение сдует, как домик Ниф-Нифа.  — Ну, во-первых, — Юра до странного сконфуженно улыбается. — Ничего не поменялось, но причина у этого действительно есть… Вы знаете, личного характера, ха-ха-ха…  — Че он мнется, — комментирует Кузбассов, поудобнее опираясь о стену. — Удивительно согласен с тобой, — полу-язвительно зеркалит Руслан, потому что правда. — Тише, блять, — рявкает Дугар. — Я не буду говорить, вы будете смеяться, — ухмыляется Татищев, и Руслана прямо-таки корежит от того, как он пытается задействовать свою «харизму». А потом, блять, какие-нибудь неравнодушные девочки в тиктоке будут делать ему эдиты. И именно Руслану этим любоваться, значит. — Так что это останется тайной. Ну а во-вторых… Не стоит так отзываться о снайперах, у них есть игроки с очень большим потенциалом… — Какой снисходительный, блять, — раздраженно цокает Енисейский, поджимая губы и хмурясь. — …и мне, честно говоря, иногда бывает крайне тяжело обойти их защиту. Руслан чувствует, как на него пялятся две пары глаз, и сглатывает, думая, стоит ли смотреть на них в ответ. — Че уставились-то, — удивительно тихо произносит он, сконфуженный и застигнутый врасплох. Впервые за долгое время он почувствовал себя настолько неловко. — Да так… — задумчиво тянет Дугар. — Вот, так что обычно именно опыт игры с ними мотивирует меня тщательнее отрабатывать всякие финты, — Юра обезоруживающе улыбается журналистке, которая уже готовится перейти к следующему вопросу. У Руслана так быстро переключиться не получается, потому что чужие слова врезаются в мысли. То есть. Типа… Что. — Удивлен, что кто-то способен настолько открыто тебя нахваливать, — присвистывает Кирилл, обращаясь к Руслану, но не ожидая от него ответа.  — А что помимо этого вас мотивирует? — спрашивает девушка, и Татищев тепло улыбается: — Честно? Восторг в глазах моей младшей сестры. Кстати, привет ей! — он показательно машет в камеру. Руслан снова кривится, как будто стал свидетелем чего-то такого, чего видеть не хотел бы никогда в жизни. — Как мило! Что ж, большое спасибо за ответы и удачной игры! — Юра уже готовится уйти, видно, что ему не терпится. Но журналистка резко что-то вспоминает и окликает его. — Юрий! Поздравляем с днем рождения! У него день рождения? — Ой, блять… — Кирилл звучит удрученно. — Я забыл. «Ты хотя бы знал», — думает Руслан, но мысленно осекается. А ему что, так необходимо было это знание? Почему он вообще размышляет о чем-то подобном? Господи, его должно заботить лишь то, как бы Татищева так об борт приложить, чтобы сухим из воды выйти и команде помочь, устранив назойливую муху. Вот такие рассуждения ему гораздо ближе. — Ангарский, — голос тренера звучит резко и внезапно, так, что они втроем вздрагивают. Ну, Руслан так точно. Теряет хватку. — Я запрещаю вам смотреть трансляции в перерывах. На первый раз глаза закрываю, а следующего, надеюсь, не будет. Так хочется настрой себе испоганить? — Простите, тренер. Руслану не по себе. Не от выговора. И даже не от удручающих внутренних прогнозов на исход матча (он, казалось, был заведомо всем известен). Было не по себе от предстоящей игры с человеком, который только что говорил о нем такие слова. Не напрямую, конечно, о нем, и вообще, это эгоистично — думать только о себе, забывая о других защитниках, которые периодически сменяли его на льду. Но Руслан никогда не скрывал, что эгоист. Он сжимает лезущую в глаза прядь волос и накручивает ее на палец, делая медленный глубокий вдох. Выдох. Ему должно быть все равно. Ему уже все равно.

***

Спинорама. Юра ловко выходит из-под защиты Руслана и забивает свою третью шайбу за этот матч. Белые медведи радуются его успеху особенно сильно, треплют кулаками по голове, бьют по плечу. А Руслан чувствует себя все дальше от Бога. Ему хочется прямо сейчас свалить куда-нибудь, поступить необдуманно и по-детски. Ему хочется прямо сейчас забросить хоккей, потому что это невозможно. У него получилось избавиться от навязчивых мыслей в процессе, у него получилось сконцентрировать все свое внимание на том, чтобы как можно сильнее блокировать Татищева... ...и вот результат. Выражаясь точнее — его отсутствие. В чем тогда смысл. Его мир трескается, как трескается запеченная глазурь на глиняной посуде. Не рассыпается, но трескается. Это излишне драматично, но сейчас уже конец второго периода, а счет — 3:0. Очевидно, не в их пользу. Руслан понимает, что это не его вина, что нападающие за весь матч не смогли забить ни одной шайбы. Он, возможно, хочет верить, что не сильно-то виноват... Но разве не на нем лежит ответственность за то, что сейчас челябинцы празднуют юрин хет-трик? Не важно даже, что на воротах Кирилл — ведь это не он подпустил соперника к ним. Руслан знает, пытается внушить себе, что сделал все, что в его силах.  Но насколько же он слаб, если результатом его отчаянных стараний из раза в раз становится это? Семнадцать минут второго перерыва пролетают бесконечно и невыносимо быстро, как речь тараторящего преподавателя в универе. Руслан выходит на лед — вновь. Для себя даже не скрывает, что руки опустились, и пытаться он смысла не видит. Вот бы на весь третий период его просто усадили на скамью запасных. Желательно насильно, чтобы он не чувствовал ни намека на угрызения совести. Он не должен, у него же ее нет. Блокировать Татищева становится все сложнее, и скорее морально, чем физически, но, надо отдать должное, теперь его гораздо чаще сменяют. Ха-ха, видимо, реально устал, такой бедолажка. Видеть и чувствовать его тяжелое загнанное дыхание — как бальзам на душу. Хоть что-то приятное за день. Нет, это звучит до пошлого двусмысленно… И на седьмой минуте случается что-то вроде чуда. Оно ни к чему глобальному не приведет, оно маленькое, но оно есть, потому что Белоярский забивает Белым Медведям. Это для них не изменит уже ровным счетом ничего, но матч хотя бы не будет сухим! Да и, если так подумать… 3:1 звучит не так плохо, как 5:0. Но это все еще не звучит хорошо.  Дальше Руслана тоже начинают сменять чаще по сравнению с первыми двумя периодами. Сидя на скамье и механизированно следя за игрой, он думает о словах Татищева. Рассеянный? Не то слово. А чья это была вина? Дугара? Не с интервью, а с тем разговором. Его собственных сомнений? Какую гниющую конечность нужно было отрубить от своего тела, чтобы больше никогда не слышать ничего подобного в свой адрес? Можно ли отрубить не конечность, а целого человека от своей жизни? Нить, связывающая их, тоже давно покрылась гнилью, мхом и черной плесенью. Кровью. И еще чем-нибудь в этом духе. Руслан надеялся, что они никогда не будут близки. Он знал. И единственный способ обрубить канат — это… Смена. Что ж, если он надумает преступить эту черту, как один петербургский студент, то обязательно переступит. А пока их связь, или связка, нерушима, как Стоунхендж. Такая же непонятная херня для любителей видеть в крошке хлеба архитектуру ахеменидов и потерянную голову Ники Самофракийской. Достоевский вряд ли был бы рад Древней Греции. Это не скрепно. И снова. В игре нет места для мыслей. В игре нет места для переглядок. Но они все равно сталкиваются взглядами на долю секунды, пока Руслан не переводит взгляд на тело. В смысле, ему необходимо контролировать все передвижения соперника. И никогда, никогда не смотреть на шайбу.  Челябинцы делают проброс. Вбрасывание на их половине льда соответственно. Руслан доволен. Ему нужно преступить, но не черту, а себя. Все происходит стремительно. Шайба у Кару. Теперь у Руслана. У себя в голове он чуть ли не швыряет ее клюшкой об борт, но в жизни — грациозно и идеально сдержанно. Идеально по траектории и силе, так, что она отлетает обратно к Кару, который как раз ненадолго освободился из-под защиты. И… Шайба. 2:3. Остается две минуты. Это невыносимо. Почему нужно пасть до невозможности низко, чтобы слишком поздно начать что-то исправлять? По-хорошему, им нужна третья, чтобы посоревноваться в буллитах. Чтобы был шанс. Забросить третью за две минуты… Это не невозможно. Если это не челябинцы. В какой момент он начал их боготворить… Руслан переглядывается с Дугаром, у которого в глазах впервые за долгое время что-то сияет. Следовало бы поучиться у него проявлению эмоций помимо молчаливого кринжа и красноязычной токсичности. По факту эти последние минуты становятся игрой в перетягивание каната. Между Юрой и Русланом так точно, если учесть, что они сами были его частью. На одну сторону льда. На другую. Нет, ты не сможешь забить в четвертый раз. Кому-то пора отдохнуть на скамейке. И это я рассеянный? — примерно такой набор фигурирует у Руслана в голове, разгоняясь бешеной каруселью и вызывая тошноту. 00:44.  00:43. Куда стекается время? В какие водосточные трубы? Дугар делает удар по воротам, но безуспешно. По факту, они наваливаются туда всем скопом, потому что прессинг всему голова. Руслан оттесняет мешающегося под ногами Татищева, мечтая, чтобы тот в итоге нелепейшим образом запнулся об чью-нибудь клюшку. Жаль, но этого не происходит. Не происходит и чуда. Забить у них не получается. Руслан не удивлен. Но вместо потрескавшейся глазури перед глазами теперь отборный материал для кинцуги.

***

Руслан заканчивает свои дела раньше всех остальных. После разбора полетов остался определенный осадок. Им в любом случае нужно передвигаться централизованно, а Руслану безумно хочется перекурить, поэтому он старается максимально выкроить время. Пишет Дугару, еще откисающему в душе, небольшое предупреждающее сообщение. Выскакивает на улицу с вещами и влажными потемневшими волосами. Заходит куда-то за угол, где меньше вероятность случайно попасться кому-то на глаза. Кидает тяжелую сумку под ноги, достает из кармана куртки пачку. Механично поджигает сигарету, словно им играют в куклы. Затягиваясь, поднимает взгляд. И все-таки любой город, даже Челябинск, ночью будет не так плох. Может, даже красив. Не красивее, чем Красноярск, конечно. Ночью вообще все по-другому. И кажется, что челябинские многоквартирные дома сейчас растворятся в облаке едкого горького дыма. Или хотя бы застынут вместе с этим моментом, как Помпеи после извержения. Может быть, Руслан и сам себя сейчас ощущал, как Везувий.  Только непонятно, зачем ему все эти знания по культуре, если при виде материализующейся из темноты расстегнутой черной куртки TNF и небрежно высушенных черных волос может выдать лишь: — Блять. — О, — Юра застывает, немного удивленный. Руслан не понимает, действительно ли он такой хороший актер или правда не увидел его, пока шел, задумчиво сверля плитку взглядом. — Привет. — Пока. Что ты здесь делаешь. — Ну, вообще-то, это моя арена… Наверное, я могу делать что хочу. — Прямо-таки твоя. Лично, — безэмоционально чеканит Руслан. — Ну-ну. Всегда знал, что ты просто самовлюбленный придурок. — И меня упрекаешь в этом ты? — Даже не отрицаешь. Юра вымотанно вздыхает. В его укоризненном взгляде читается усталое «Да с тобой потому что бесполезно спорить». Руслан отворачивается из принципа, смотрит куда-то далеко, а перед глазами Челябинск постепенно обретает черты батального полотна Брюллова. Последний день… Вместо ответа на поставленный ранее вопрос Татищев просто достает сигарету, пихает в рот и поджигает. Не просит дать прикурить для соблюдения пошлого клише. Единственное клише здесь — то, что Юра не уходит, а зачем-то остается, спиной подпирая здание. Как атлант. Руслан реально ненавидит античность.  — Как тебе Челябинск?… — спрашивает Юра, нервно дергая рукой в сторону и смотря строго себе под ноги. Его голос тонет в шуме отживающих сегодняшний день дорог. — Неловкое молчание необязательно перебивать неловкими вопросами, — цокает Руслан, не собираясь отвечать на глупый и дежурный интерес. — А если я правда хочу знать? — его голос смелеет и из фантома обретает четкие черты. Юра зачем-то заботится о его легких, поэтому выдыхает дым в сторону. Руслан не церемонится и выдыхает в чужое лицо. — А если правда хочешь, то на хую я твой Челябинск вертел. И тебя так же. И команду вашу. — Как же ты меня бесишь, пиздец просто, — звучит это, впрочем, совсем неубедительно и так же спокойно, как легкое колебание листьев на деревьях. — Неужели никто в твоей команде еще не подправил твое самодовольное ебало? — Увы-ы. Так же, как не подправили твое. Правда, жалко? Ходили бы нарядные. — Ты и будешь нарядным. С больным красным носом, — Юра делает свободной рукой опасное движение в сторону его лица и зажимает между указательным и средним пальцем прядь влажной красной челки. Проводит до конца, выжимая из нее капли. Взгляд цепляется за чужой. Цвет сибирской тайги — отрешенность. Хочется срубить пару деревьев, чтобы стало хоть чуточку проще. Чужая душа — потемки. — Тебя ебет? — Руслан не стесняется. Особенно в выражениях. Не привык. — Нет, но хотелось бы, чтобы защитник соперника был жив и не помер за этот месяц. Иначе с кем мне играть… О, они коснулись очень опасной темы. Они коснулись тонкого льда. — Играть ты будешь со своими, а меня вплетать не надо. Мы не настолько часто видимся, чтоб моя гипотетическая смерть тебя расстраивала. — Ну, знаешь… Любая смерть — это неприятно… — осторожно заключает Юра. Руслан ненавидит, когда люди так делают. У него нет настроения пиздострадать, особенно вместе с кем-то. Особенно с Татищевым, который должен вести себя совсем не так, будто он загнанная в угол букашка. Но раздавить его, честно, хочется. Молчание накрывает вновь. Юра задумчиво сверлит взглядом носки своих кроссовок. Руслан пробегается взглядом по тропинкам белых полос на штанах и добегает до профиля Юры, резко тормозя перед самым финишем.  — …Почему бы тебе не покурить в другом месте? — наконец, нарушает тишину. Юра вздыхает и смотрит на него нехарактерно вымученно. — Мне здесь нравится.  — Хорошо, перефразирую вопрос. Нахуя тебе делать это рядом со мной? — Я настолько тебе не нравлюсь? Почему ты, блять, пытаешься меня прогнать? — Татищев начинает закипать, и вот это Руслану уже точно нравится. Он скалится, наконец переставая чувствовать звенящую неловкость. Хочется, чтобы всегда так искрило. Хочется, чтобы не было ни нанометра свободного физического пространства, которое могло бы заполниться удушающей черной водой размышлений. Чтобы не задохнуться, надо жечь электричество. И оставлять шрамы. — Хм-м, как ты догадался? — Руслан отлипает от стены и делает пару медленных шагов до чужих машин, пальцами аккуратно касаясь какой-то из них. Он не оборачивается, но знает, что Юра подрывается вслед за ним, и продолжает. — Кому вообще нравятся шумные хвастливые идиоты?  — А ты сам намного меня лучше? — напирает Юра. Очевидно, его самолюбие уязвлено. По крайней мере, этой логикой руководствуется Руслан. Он выворачивается, едва ли не опираясь на капот чьей-то ауди. Теперь в угол загнан он и путей отступления нет. Только вот потерянным он себя не чувствует, даже с учетом того, как нависает над ним чужое лицо. Мизерная разница в росте. Руслан подмечает, что свою сигарету Татищев уже выкинул. И вместо ответа на его вопрос только вздергивает брови и улыбается. Нагло легко. — Ты такой, блять, эгоист. Я не представляю как тебя выносят. Это просто пиздец, какой же ты иногда бываешь мерзкий. Хотя кажется, что всегда. И на льду, блять, бесишь.  — Ну ты же у нас способный мальчик, через любую защиту пробьешься, чего же на меня беситься. — Бесит, сука, как же ты хорош. У тебя такая техника, почему ты растрачиваешься? Где ты витаешь, в каких облаках? И что с тобой сегодня было? А в прошлый раз? У тебя такие способности, почему ты перестал играть в полную силу? Это только начало сезона… — Татищев, — ровно произносит Руслан, холодно улыбаясь. Его остекленевшие глаза не выражают ничего. Окурок падает из рук, и он механически его притаптывает. А Юра не может остановиться. — Мне, блять, обидно, потому что я ненавижу, когда что-то дается просто… Мне не то чтобы не составляет труда выходить из-под твоей защиты, это все еще проблематично, но я уже не чувствую почти никакого азарта… Почему? Что с тобой случилось?! — Татищев! — Руслан буквально рявкнул на него в порыве злости. Юрина челюсть так и застыла в положении открытого рта. Как слепок момента, в который он пытался что-то сказать. Руслан всегда был язвой, но его язвительность имела форму холодного презрения и ледяной сдержанности при всей остроте выражений. И никогда Енисейский не выводил разговор на повышенные тона. Возможно, Юра опешил от того, что язва вообще так умела. Возможно, в моменте ему стало жаль за все то, что сейчас происходило. Потому что было что-то в чужих хризолитовых глазах, что словно кричало о скрытой боли и тяжести, осевшей в грудной клетке, вздымающейся тревожно-раздраженно. Юра не успел ничего сказать, чтобы сгладить ситуацию. — Просто. Отъебись, — процедил Енисейский. — У тебя, блять, есть все, о чем только можно мечтать. Довольствуйся этим, не проеби и не трогай меня нахуй. И, вырвавшись, стремительно ушел, поднимая к уху зазвонивший телефон. Осознанно нарываясь на послематчевый конфликт с язвой, Юра никак не ожидал, что он выйдет на какой-то совершенно новый уровень. Не ожидал, что у язвы в мыслях впервые появится реальное имя — Руслан. И уж точно не ожидал, что Руслана по какой-то неведомой, непереводимой на человеческий язык причине станет жаль. В иной ситуации Юра бы уже разминал кулаки.

***

Маугли — Юрод

По приезде в отель они сразу же расходятся по номерам. С Дугаром не говорят. Руслан чувствует усталость нечеловеческих и нездоровых масштабов. Ком подступает к горлу, когда он опускается на колени перед кроватью и упирается лбом в накрахмаленное постельное белье. Разговор с Татищевым оставил ощутимый осадок где-то в горле. Руслан бы многое мог сказать, но не хотел продолжать. Или противился тому, что сидело мелким бесом в глубине души.  Хочется провести в таком положении примерно вечность. Желательно с пустой головой. Ватной. В какой-то момент сильно начинает клонить в сон, и Руслан все-таки поднимается, с трудом отлипая от нагретого места. Колени затекли, лоб наверняка сравнялся по цвету с волосами. Надо переодеться и упасть на кровать по-человечески. Руслан щурится от яркости экрана телефона, когда собирается проверить время. Перед глазами плывет, он протирает правый свободной рукой. Юрий Татищев хочет добавить Вас в друзья Чего, блять. 5 непрочитанных. Руслан бездумно тычет, чтобы убедиться, что у него галлюцинации на фоне усталости. Юрий Татищев Хай Язва Сибирская. Ты сори Выгляни в окно плз У него явно не все в порядке с головой. Нет, серьезно. Руслан подходит к окну и наблюдает за тем, как уже знакомый силуэт в TNF нараспашку стоит у отеля с очередной сигаретой, уткнувшись в телефон. Юрий Татищев Ты прочитал Юра поднимает голову. Руслан понимает, что Татищев все равно не может знать точное расположение его окон, но от греха подальше отходит вглубь комнаты, когда прилетает следующее сообщение: Юрий Татищев Выходи давай поговорим

Вы

нет

Юрий Татищев ? Плз?

Вы

тебе делать нехуй, скажи?

Юрий Татищев Ага

Вы

ты нахуя приперся?

Юрий Татищев Бля да поговорить хочу че непонятного то

Вы

мне многое в тебе непонятно

нет

отвали

Юрий Татищев Ты же понимаешь что не отвалю и не планирую

Вы

к сожалению, блять, понимаю

Юрий Татищев Ну тогда выходи? Это невыносимо. Руслан оставляет сообщение без ответа и глухо рычит от недовольства, зарываясь пальцами в собственные волосы, сжимая их. Единственное, что успокаивало годами. Ладно, какие у него есть варианты? Он не хочет стать миллионером, так что вариант всего один — выйти, чтобы один надоедливый черт окончательно отвязался и оставил его в покое.  Бля, это так деструктивно. Он накидывает куртку, в кармане нащупывает зачем-то сигареты, выдыхает напоследок и выходит из номера, как можно тише прикрывая дверь. К чему эта конспирация? Не одни же они с командой в отеле находятся… И тем не менее. Выдавать свое присутствие где-либо помимо номера не хотелось. Шагает в забытьи. Ждет лифт, отстукивая пяткой ритм песни, заевшей в голове еще с прошлой недели. Заходит в лифт, спускается.  Воздух обдает резкой прохладой и выхлопными газами. Жжет, как ментол язык. Как чужой взгляд. Руслану хочется верить, что его собственный жжет не меньше. Он поджимает губы и показательно раздраженно выдыхает. Силуэт в TNF все еще молчит, но на его лице мелькает подобие улыбки. Руслану вмиг становится не по себе, очень не по себе.  — Спасибо, — вот так. Ни привета, ничего — обезоруживающее своей тупой простотой «спасибо». Хочется провалиться под землю. Или хотя бы уйти обратно в номер и завалиться спать.  — Туда, — Руслан отстраненно указывает большим пальцем себе за спину и в сторону, куда-то в сторону угла здания, намекая на то, что необходимо переместиться на задний двор. Иллюзия мизерной приватности. Татищев бросает смиренное «понял» и движется в указанном направлении. Как только они оказываются там же, где утром состоялся диалог с Дугаром, Руслан стремительно достает из пачки сигарету и зажимает ее зубами, шарясь по карманам в поисках зажигалки. — Мля… Юра молча протягивает ему свою. Руслан поджигает сигарету и не благодарит. Протягивает обратно — его действия зеркалят, и теперь, подмечает Енисейский, между ними есть хоть что-то общее. Курят вдвоем на заднем дворе. Вот это романтика. Не то что с зожником Дугаром.  Трудно притворяться, что ничего не было. — Ну? — поторапливает поток чужой мысли Руслан. — Ну… — глупо тянет Юра. — Сорри. Не знаю че на меня нашло и че я к тебе пристал там с претензиями. Реально извини, не прав.  — А сейчас не пристаешь типа? — хмыкает Руслан, обхватывая левой рукой правое плечо. Зябко. В правой тлеет сигарета.  — Ну... это другое.  — Ага, держи в курсе. Все? — очень хочется свалить обратно, очень хочется покоя. Но на душе так или иначе раздрай. Что с ним делать? Знал бы кто ответ. — Э-э, нет... Секунду... На, — Юра непринужденно вынул из кармана руку и протянул маленький клубничный милки вэй. Руслан тупо уставился сначала на чужую руку, затем в чужие глаза, в которых не получалось прочитать ничего, кроме абсолютной, сбивающей с толку непосредственности. Юре, видимо, вообще ничего в этой ситуации не казалось странным. — Взятка запрещенкой. — М-м, — принимать неожиданный (но, конечно, в глубине души приятный) подгон Руслан не спешил. Хотелось заставить идиота чувствовать себя максимально неловко, если такое чувство ему в принципе знакомо. — Почему клубничный? Енисейский медленно склонил голову вбок, не отводя внимательного взгляда от чужого лица. Он тоже будет непосредственным. Только не в необоснованном дружелюбии, а в холодном упрямстве. Юра, кажется, реально, совсем на мгновение, стушевался. Он сам-то себе может свои действия логически объяснить? — Бля, ну… Ты крашенный, — это звучало так тупо, что Руслан чуть не помер на месте от кринжа. Наружу пробилась мимолетная улыбка от нелепости ситуации, но он нервно и быстро вернул лицу надлежащий вид, выпрямившись и перекатившись с пятки на носок. Чтобы как-нибудь сгладить углы нарастающего внутри волнения.  — И че, блять, это объясняет? — показательно раздраженно выдыхает Руслан. — Да я ебу че тебе нравится вообще? Господи… Просто красный цвет ассоциируется с тобой, все. — Ты конченный, — Руслан произносит на выдохе, качая головой из стороны в сторону. Юре это должно было казаться полуосуждающим жестом, а для него самого это было тщетной попыткой выкинуть из головы противоречащие укоренившимся о Татищеве убеждениям негативного характера мысли. В груди что-то сворачивалось, как кровь на свежей ране. — Какого черта у тебя вообще со мной что-то ассоциируется... — Эм… Не хочу тебя расстраивать, но ты… — Нет, завались, я не хочу слышать ничего из того, что ты собираешься сказать. Ебало бы тебе начистить… — За что, блять? За игру? Ну так сорян, каждый сам за себя. — Татищев, — разыгрывать раздражение в этот раз даже не потребовалось. Оно подступило к горлу неприятной тошнотой, оседающей в гортани из-за невозможности быть высказанной в полном объеме. — Что у тебя по русскому языку? Никогда не слышал такую поговорку: «Не буди лихо, пока оно тихо»? — Ну а в чем я не прав-то? — В том, что вообще завел эту тему, — Руслан поджал губы и нахмурился. Лицо Юры, успевшее уже напрячься, внезапно расслабилось. Он поднял руку в примирительном жесте. В одной из них все еще был милки вэй… — Окей, ладно. Может все-таки возьмешь? Я от чистого сердца. — В таком-то городе и с чистым сердцем? — Руслан ухмыльнулся, но все же забрал батончик, едва коснувшись пальцами чужой теплой руки и быстро спрятав запрещенку в карман. — Ну не пизди на Челябу. Нормальный город. Лучший, я бы сказал, — по его кислому лицу было очевидно, что каждый нелицеприятный комментарий в адрес родного города воспринимался, как личное оскорбление. Руслана это раззадорило. — Самый лучший для того, чтобы никогда в него не приезжать. — Ты, блять, — Юра дернулся было в его сторону, но Руслан только насмешливо вскинул брови, лыбясь еще шире. От такой-то сладкой реакции солнечного мальчика. Юра, зажмурившись, явно посчитал про себя до пяти, чтобы успокоиться. Ему удалось. Совершенно невозмутимо он продолжил: — Такой обиженный. …Это было зря. Мягко говоря, это было зря.  — Просто замолчи, пока не стало поздно. — Ок. Но и ты тогда засунь свой острый язык в жопу. Заебал. — Издеваешься? По-моему, это ты приперся сюда непонятно как и непонятно зачем, доебывал меня сообщениями, провоцировал, чтобы спустился, и теперь это я тебя заебал? Ты ничего, блять, не попутал? — Я к тебе со всей душой, а ты как всегда говнишься. Ты вообще умеешь жить по-другому? Руслан не может врать самому себе о том, что эти слова не задели его за живое. Тревога вновь скрутила легкие, выжимая их, как грязную тряпку. Он сделал рваный вдох. — Раз я такой плохой, то что ты здесь забыл вообще? Нахуя это все сейчас? — Ну. Погулять хотел. — …Ты ебанутый? Мы буквально только что срались.  — Да с тобой всерьез сраться не получается, если честно. Ты меня только в моменте бесишь, а потом как-то нормально.  «Не могу сказать того же о тебе» — думает Руслан неутешительно, щурясь. Черные глаза завораживали своей искренностью, в которых сплелись и горечь, и интерес, и азарт. Юра точно родился не в Магнитогорске, но почему тогда к нему сейчас так тянет? Почему Руслану хочется поддаться, если он прекрасно осведомлен о том, какова судьба мотыльков, летящих на яркий свет? — Ну короче, — Юра кашлянул, разрывая образовавшийся вакуум тишины. — Гулять пошли. — Ты не отстанешь, да, — это был даже не вопрос. — Да, — примирительная улыбка на бледных губах заставила последнюю линию обороны Енисейского пасть. Юра понял все по многозначительному молчанию и неожиданно смягчившемуся взгляду. — Ну, погнали смотреть на ночную Миасс. От вас как раз недалеко тут.  Руслан ничего не ответил. Все несчастные пять минут они шли в напряженном молчании. Ну, хорошо, он. Татищев выглядел пуленепробиваемо спокойным. Со спины. Руслан шел чуть позади, поэтому Юра периодически оборачивался, проверяя, не сбежал ли он. Честно, мысли были. Почему он сейчас здесь отмораживает нос и руки, а не вытянулся от усталости в теплой кровати? Неутешительные мысли. Реки красивы. Руслан кладет руки на ограду и пялится в черную от ночной темноты воду. Сердце щемит, потому что на вид перед глазами наслаивается воспоминание о Енисее. Реки красивы. Но нет тех, что были бы красивее Енисея. Просто нет. Юра стоит рядом, засунув руки в карманы, и тоже смотрит. Руслану, в общем-то, все равно. Ветер, идущий от воды, колышет волосы и мешает этим обзору. Руслан заправляет отросшую челку за уши, зная, что выглядит дебильно, но вообще об этом не парясь. Татищев не тот человек, перед которым надо наводить марафет.  — Меня тоже челка заебывает иногда, — почему-то признается Юра, вытаскивая своего спутника из вязкого усыпляющего болота мыслей. — Пизжу у сестры заколки. — Че? Ты же гопник, — Руслан оборачивается на него, встречая глазами каменно-разочарованное лицо, и это выглядит очень смешно. Он держится, чтобы не рассмеяться. — Какой нахуй гопник… Блять, если я ношу три полоски, это еще нихуя не значит. — Ты носишь три полоски, живя в Челябинске. Материшься через слово. И общаешься в ВК как оффник из две тысячи семнадцатого. Какое еще о тебе может складываться мнение? — …Ненавижу стереотипы. Руслан все-таки хмыкает, не позволяет себе больше, но это и правда забавно. Непринужденное общение с Татищевым за пределами льда звучит как вестник апокалипсиса, а ощущается как горячая кружка чая после минусовой температуры на улице. Это странно. — Здесь хорошо обустроили, конечно, но мне не очень нравится конкретно этот участок. Хотя сейчас, ночью, конечно, красиво. Летом еще лучше, даже на катамаранах покататься можно, — Юра указывает пальцем в сторону «станции», расположившейся на воде. Руслану вроде и все равно, но он тем не менее смотрит. И слушает. Молча. Даже не перебивая. — Давай дальше. На другом берегу мне больше нравится. Только перейти еще надо на ту сторону моста. С моста вид открывается еще более красивый — в обе стороны. Колесо обозрения, подсвечивающийся то желтым, то красным цветом купол какого-то здания, если смотреть налево. Если направо — просто приятно смотрится город. Руслану это признавать не хочется, поэтому он оправдывает все тем, что ночью с подсветочкой любая дыра будет красива. Ну, Челябинск по факту и близко не дыра, но для него — да. В сравнении с Красноярском и столица — дыра. Непонятно, что именно Татищеву здесь нравится больше. Соседство со стройкой? Ну, по нему видно, что извращенец.  Странно, что они молча продвигаются вглубь, не говоря ни слова. Юра увлечен колебаниями водной глади. Руслан косится то на него, то на странное нечто: конструкцию, состоящую из ряда бетонных дуг. В конце концов не выдерживает и спрашивает: — Что это? — М? А, это. Ну, в народе это называют «ребрышками Дубровского», — Татищев хмыкает, и Руслан различает в этом нотки презрения. Внутри разгорается подобие интереса. — Ну и что это? — Да недострой, блин. Тут короче хотели при Дубровском какой-то дохуя понтовый конгресс-холл заебашить. Дубровский — это бывший губернатор наш. Ну и вот… Результат налицо. Слов много — дела ноль. Зато, наверное, денег у этого пидораса щас — хоть жопой жуй.  — Ого, сколько в тебе ненависти. — Да не в ненависти дело, обидно просто за город свой бывает. Ну, надеюсь, сделают с этим что-то когда-нибудь. А то уже лет пять процесс стоит. — Повезло же, — тихо замечает Руслан, пряча руки в карманах и перебирая пальцами ткань куртки изнутри. — Ты к чему? — Ты любишь свой родной город, живешь в нем, видишь, как он меняется. Или не меняется. Или и то, и другое. В любом случае. Тебе повезло. Таких откровенных речей, продиктованных тьмой зависти из глубины души, не планировалось на сегодняшний вечер. Руслан кусает внутреннюю сторону щеки, жалея о том, что открыл рот. — Зачем ты уехал из Красноярска, раз тебе так тяжело вдали от дома? — Татищев проявляет неожиданное участие, но давления Руслан не ощущает. Вопрос не осторожный — он задан в лоб и сокрушителен. И тем не менее от него не хочется провалиться под землю. Руслан чувствует себя, как СССР в период оттепели. Возможно, его токсичная душа сегодня приоткроет некоторые шлюзы. — Потому что мы живем в эпоху карьеризма и достигаторства. Мне казалось, что я ничего не добьюсь, если останусь в рысях. Казалось, что в снайперах больше перспектив, больше шансов пробиться в КХЛ, а КХЛ — это главная цель. Была на тот момент, по крайней мере. — Хочешь сказать, что сейчас нет? — недоуменно интересуется Татищев, присаживаясь на круглую скамейку рядом и не сводя глаз с бледного лица человека, нежданно приоткрывшего ему себя. На нем красными кляксами отпечатались рисунки осеннего холода. — Не знаю. Молчание. Юра понимает, что Енисейский не планирует разворачивать мысль, но любопытно же, черт возьми. — …То есть? Руслан вздыхает и бурит его зловеще-зелеными глазами, явно ставя себе цель перегнать по глубине разработки Кольскую скважину. Впервые Юре так хочется отвести взгляд. — Я люблю хоккей, даже обожаю. Меня пиздец как захватывает находиться на льду. Но последнее время кажется, что в профессиональном спорте мне не место. Далеко не так хорош, как нужно. — Издеваешься? — Татищев чуть ли не подскакивает со скамейки, снова оказываясь с Русланом на одном уровне. Лицо Юры сейчас можно использовать как экспонат в музее эмоций с емкой подписью «шок». — Да ты буквально один из лучших защитников, с кем я играл! Ну, понятно, что мы еще молодые и зеленые все, но в тебе достоинств явно значительно больше, чем недостатков, и с такими данными как будто вполне реально пробиться наверх… А еще ты так круто анализируешь ситуацию на льду, бля, я вот так не могу, почти всегда все делаю как чувствую. — Но ведь хорошо делаешь. — Да, но это же неправильно! И не переводи стрелки, я говорю тебе прямо: ты охуенный игрок, неужели не понимаешь, какой в тебе потенциал заложен?  — А тебя ебет? — убито произносит Руслан, пытаясь выровнять свою речь до уровня "безразлично". Что-то не получается, и изо рта выходит каша.  — Представь себе, да! После нашего прошлого сегодняшнего диалога, я думал, ты это понял, — Юра резко тормозит самого себя и жмурится на пару секунд, прикусывая сухую нижнюю губу. — Окей, прости. Я не могу это объяснить. Ни тебе, ни даже себе. Это странно. Это деструктивно. Руслан повторяется, но не может охарактеризовать это иначе. Взгляд уносится за горизонт, как завещал JEEMBO. Руслан тоже, может быть, чувствует себя падшим сейчас. Два пути — очередная сигарета или воткнуть наушники в уши и больше не слушать этого остолопа. Оба варианта заведомо обречены на провал. Много раз за день курить — плохо, а наушники остались заряжаться в номере.  — Проехали. Давай просто не трогать эту тему, иначе, видит бог, я и без клюшки могу тебе въебать, — Руслан быстро возвращает себе самообладание и ухмыляется уголком рта. Юра светлеет, но... — Я верю, но не могу ее не трогать, — Татищев виновата пожимает плечами. Руслан очерчивает глазами складки на черной куртке и возвращается к угольно-черным глазам. Эта щенячья невинность обезоруживает. Юра не милый, но, кажется, Руслан медленно начинает понимать, почему все так приветливы с ним. Это не значит, что он тоже будет. Но как факт. — Ты бросишь хоккей? — Я же говорю, что не знаю, — раздражения в голосе больше нет, есть только текучая, как темная Миасс, усталость.  — Я могу как-то повлиять на твое будущее решение? — Ты уже повлиял на мою психику, видишь, глаз дергается? — Руслан издевательски-удивленно вздымает брови и тычет пальцем в уголок правого глаза. Юра, кажется, реально верит и выглядит растерянным. — Да я шучу, блять.  — Ну, если серьезно. Я бы не хотел терять такого соперника. Типа, в моей идеальной картине будущего мы с тобой должны продолжать регулярно пиздиться на льду, бороться за кубок Гагарина и все в этом духе... — Юра продолжает истязать свои губы, наверное, неприятно обдуваемые ветром, и ни на секунду не разрывает зрительного контакта. Манипулирует, не зная о том, что манипулирует. Какой же он... невыносимый.  — ...Бесишь, — наконец, выдыхает Руслан, несильно толкая Татищева в плечо и отворачиваясь. Зерно сомнения просочилось в отравленную почву. "Челябинск — город хлебный" — так было написано на одном из заборов, которые Руслан из окна видел мельком. Вопрос в том, пожнет ли Юра в будущем то, что посеял в эту минуту. Теперь определенности насчет карьеры в КХЛ стало еще меньше. Потому что он был почти уверен, что откажется от этого и вернется в Красноярск. Ни с чем, но вернется домой. Кто-то невидимый тянет за ниточку, развязывающую язык. — Что, если я хочу вернуться?  — Прости, но вот тут уже и я не знаю, — Юра вздыхает, и Руслан со смешком кивает, прожигая плитку взглядом. — Ты прав в том, что мне повезло. В твоем случае все слишком сложно. Очевидно, ты сам распоряжаешься своей жизнью, но... В спорте есть не так много времени, чтобы проявить себя. К сожалению или к счастью, этот путь более чем конечен. Может, это тебя утешит. В конце концов, всегда можно выйти из игры. Если это не нарушает условий договора, конечно.  "Сейчас или никогда". Что-то схожее с этой концепцией читалось в словах Татищева. Своего рода жизненная философия. Руслан думает, что Юре она очень подходит, даже на льду. А ему самому? Он стратег, аналитик. Ему надо играть в долгую.  — Ты умеешь говорить что-то мудрое... Вау. Я поражен, — уметь так часто и быстро переключаться — тоже своего рода искусство. Руслану не хочется выглядеть слабо. Руслану не хочется, чтобы его жалели. Руслану хочется, чтобы никто не знал, что ему не все равно. Но кое-кто знает, и это очень большая ошибка. Руслан стратег — но никто не говорил, что хороший.  — Спасибо, что оценил мои умственные способности, язва. Я вообще-то на инженера учусь, — Юра цокает и хмурится. Руслан улыбается, щурясь.  — Че, прям учишься? — Представляешь? Да, совмещать непросто, но не всю же жизнь дурака валять. К сорока годам пойду на завод, как нормальный уральский мужик.  — Ага, давай, держи там в курсе. — Да иди нахуй. — Уже бегу. Руслан двинулся дальше вдоль так называемых «ребрышек». Участок набережной заворачивает направо, к пустующему в уединении ночи городскому пространству. Хай-течные лавочки, открытая сцена в отдалении. Дальше детская площадка. Юра обгоняет его и движется туда. Руслан не задает вопросов. — Здесь я с мелкой гуляю иногда, — Юра улыбается, оттягивая рукой тонкий канат на классической детской лазилке. — И еще на колесо обозрения с ней ходим периодически. А там она и в кино просится. Щас правда времени нет особо… Как только съехал — на кружочках в телефоне ее стал видеть чаще, чем в жизни.  В голове у Руслана щелкает, и он вспоминает, как Татищев говорил о своей сестре в дневном интервью. Теперь, правда, скривиться от слащавости уже не очень хочется. В некоторой степени это даже умилительно. Могло бы быть, но Руслану похуй. Он по своим родственникам не скучает. — А у тебя есть мелкие? — внезапно интересуется Юра. Руслан протяжно выдыхает. — Есть брат. — Скучаешь? — Нет, — он не собирается врать. — Серьезно? — кажется, что Юра реально удивлен, и вопрос отпечатывается у него на лице. Черт, ну не всем же быть такими любвеобильными и эмпатичными, в конце концов. Для баланса вселенной на каждого ровного парня должен приходиться свой ублюдок. Вот они и балансируют сейчас, как гирьки на торговых весах «Тюмень». — Я скучаю по Красноярску. Не по родственникам, — сознательно избежал слова «семья», жидким азотом выдохнув ответ. Обжигающим холодом. — И идеальное чадо из себя никогда не строил.  — Ясно… — очевидно, что Юра не понимает. А нужно ли это Руслану? Понимание. Кто-нибудь его понимал? Кто-нибудь вообще пытался его понять? Это не повод для драмы. Это повод задуматься о том, что с людьми ему никогда ничего не светит. Ни дружбы, ни привязанности, ни любви. Ни градуса тепла. Только 273,15 и ниже по Кельвину. Привычная минусовая. — Я замерз.  — О, — Татищев неловко прячет руки в карманы, чувствуя, будто коснулся шаткого экспоната в музее, и на него шикнула смотрительница. Только это не экспонат, а секретный архив, который он не смог и не успел прочитать. Выглядит так, будто от его компании хотят поскорее избавиться. Это оправдано… — Отсюда до вашей гостишки минут десять как раз пешком. Норм? — Я может и мерзлявый, но не оловянный, — Руслан закатывает глаза, вновь загоняя Юру в ступор. Не своей язвительностью, а странной метафорой. — В смысле? Почему оловянный? — Потому что олово от холода трескается и превращается в порошок, — поясняет, как несмышленому ребенку. Вообще, объяснять свои остроты — гиблое дело. Но должны же хоть где-то ему пригодиться знания истории? Помимо НГУ, само собой. — Это не я здесь на инженера учусь. Ты же наверняка в металлургию пойдешь. Запоминай. — Ой, блять, не учи ученого, ладно? — Юра дуется, и это забавно. Руслан наконец дает легкой победной улыбке выйти на волю. В этом спонтанном общении есть плюс. По крайней мере, лишний раз почувствовать интеллектуальное превосходство над собеседником довольно приятно. Какое-то время идут в молчании, слушая, как мокрый асфальт обретает дар речи под колесами проезжающих мимо машин. Потому что смысла в натянутом диалоге нет, а поговорить будто и не о чем. Татищев, кажется, вообще погрузился куда-то глубоко внутрь себя. Ближе к завершению пути Руслан решает выдернуть его из вакуума. Самым дерзким способом.  — Не жалеешь о том что потратил вечер своего дня рождения на меня?  — Откуда знаешь? — Татищев вскидывает голову резко, и блики фонарей в черных глазах транслируют замешательство. Они останавливаются за углом «Малахита», где, по-хорошему, Руслан все это время должен был сладко спать. — Интервью, — он отвечает ровно и без стеснения. Безразлично в какой-то мере. Как будто слышал мельком и просто случайно запомнил. — Бля... Ты видел его? — сдавленно сипит Юра, прочищая горло. Теперь уже красные уши транслируют смущение. Татищев как на ладони. Он вроде бы и поверхностный, но понять его все никак не получается. А Руслан зачем-то пытается. — Это не ответ на вопрос.  Юра вздыхает, пряча горящее лицо в ладонях. Это тоже никак не объяснить. — Нет, я же осознанно полез тебя доебывать, — наконец, признается он, словно сдается в плен, но на всякий случай готовится принять грудью пулю.  — Ха, ну спасибо за честность, — Руслан издевательски едко лыбится, и все же складка меж бровей выдает его недоумение. Внутри все упирается в один вопрос и выталкивает его изо рта. — Почему? — Не знаю, нравишься ты мне… — Руслан замирает на этих словах и склоняет голову книзу, тупо пялясь на свои кроссовки. До Юры только доходит, как это звучит. Руслана смущает все. — Ой, бля, ну, в смысле, это... Не в этом смысле... Ты понял, да. Без хуйни. Бля... — Да понял я…  Впервые за продолжительный срок кому-то реально удалось его смутить. Ненароком, причем. Кажется, это заразно. Теперь они стоят, как два дебила. Как те прохожие на улице, которые не могут друг друга обойти, потому что отступают в одну и ту же сторону. Юра явно стремится быть тем, кто разрывает порочный круг, потому что предпринимает попытку неловко ретироваться: — Ну-у, это… Пока?  — Ага… Пока. Руслан магическим образом добирается до своего номера, и полное осознание ситуации настигает его только там, когда голова касается пышной подушки. Пробивает череп. Он дергается от шока. Два вопроса. 1. Что это, блять, было? 2. А как ему теперь вообще уснуть? 

***

В итоге у Руслана получается поспать часа три, но это бессмысленно, потому что почти все эти три часа он просто ворочался по кровати, периодически просыпаясь. Открывая глаза по будильнику, Руслан чувствует, что его личный ад кончился.  Юрий Татищев Я забыл сказать спасибо За прогулку Да Спасибо что вышел и что поговорили Если честно, я с тренером поспорил, что если оформлю на игре хет-трик, то меня сразу после игры отпустят в свободное плавание по случаю др Я не жалею Или не кончился. Руслан долго думает над ответом, прежде чем встать с кровати и начать одеваться. 

Вы

с прошедшим

Ну. Краткость — сестра таланта.  Он откладывает телефон и оперативно собирается, потому что время не ждет. Уверен, что скоро ему либо позвонит тренер, либо Дугар постучит в дверь. Только застать Енисейского врасплох у них уже не получится. Теперь это прерогатива другого человека.  Когда Руслан выходит в коридор — тут же пересекается с Дугаром, и они молча здороваются кратким кивком. Дугар выглядит устало. Ну, в этом они точно схожи. Руслан думает, что, наверное, Ангарский полночи думал об игре, реконструировал в голове свои и чужие ошибки. Повернутый. Руслан не знает наверняка, но верит, что так и было. Он-то не такой. Он потратил свою ночь не на фантом игры, а на ее непосредственного представителя. И на истязания по поводу карьеры профессионального хоккеиста. Да-а. Точно есть чем гордиться. Когда смотрит из окна автобуса на «ребрышки», на места, где они вчера прогуливались с Татищевым, в наушниках играет один из тех треков, которые погребены в интернет-пространстве где-то на безыменных ютуб-каналах. Все выглядит как декорация к артхаусному фильму. Челябинск, если так подумать, вообще не похож на Красноярск. Они разные, но, возможно, если бы у него был выбор между тем, чтобы вернуться в Новосибирск или задержаться здесь… Выбрал бы он Новосибирск? В этом городе, по крайней мере, что-то есть. В Новосибирске есть только разочарование. А когда снимает куртку в прихожей пустующей однушки — наушники садятся, и Руслан слушает, как звучит вакуум. Думает о том, как ощущается возвращение домой. Никак. Потому что он не дома. Только сейчас отключает авиарежим, и на экран высыпается горстка уведомлений, на которые не хотелось отвечать до возвращения в квартиру. Да и сейчас не то чтобы хочется, но. Юрий Татищев Спасибо Ты уже в НСК? Даже не «вы». Какое неуважение к команде. Руслан задумчиво прикусывает щеку изнутри и опускается на пол прихожей рядом с сумкой, сползая по стене. Нажимает на уведомление. Сообщениям минут тридцать, но Татищев сейчас в сети. Может, вообще не стоит отвечать. И тем не менее…

Вы

ага

Юра читает незамедлительно. Руслан не то чтобы удивлен, но ему не по себе. Постоянно, если это связано с Татищевым. Что-то явно идет не так, как должно. Юрий Татищев Кайф

Вы

ахахах сомнительно

Руслан не очень себя понимает. Можно было просто поставить реакцию и выключить телефон, потому что никакого диалога из этого «кайф» вырасти не должно было. Но он отвечает, и пальцы зависают над клавиатурой, послушно ожидая, пока исчезнет красноречивое «typing…». Это странно. Юрий Татищев Но окей? Это ведь даже не смешно. Почему он чувствует, как уголок губ приподнимается в снисходительной ухмылке. Юрий Татищев Ладно, я знаю что это тупая шутка

Вы

хорошо, что ты это понимаешь

Юрий Татищев Че делаешь Я вот на парах сижу

Вы

потрясающе, татищев

я ничего не делаю и не планирую

Юрий Татищев Отлыниваешь?

Вы

от чего? я только в квартиру вернулся

Юрий Татищев Ну Ладно И все. Пиздец. Руслан должен радоваться тому, что диалог уперся в невидимое стекло, как во время свидания с заключенным. Не хватает только надзирателя, который насильно выдернул бы его из этого дерьма в еще более дерьмовое. Но, опять же. Что-то идет не так.

Вы

а ты почему на парах в телефоне

лодырь

Юрий Татищев ))))) Да философия потому что Заебала

Вы

зря ты так

умнее был бы, может

Юрий Татищев Да смысл от всей этой теоретической херни Она неприменима в жизни От этой мозгоплавильной хуеты я лучше понимать мир и людей не стану Только наоборот Че хотел донести Кант когда писал про вещь в себе или что там нахуй Мне это нихуя не дало Я ниче не понял

Вы

хаххахаа как же тебе не нравится

ладно, канта я тоже не люблю

Юрий Татищев А ты шаришь в философии?

Вы

немного

Юрий Татищев Погодь А на кого ты учишься Ну вот.

Вы

…я на историческом

Юрий Татищев АХУЕТЬ Неожиданно И че ты типа умный

Вы

да уж поумнее некоторых буду

Юрий Татищев 🤨🤨🤨 Ты очень токсичный

Вы

и не скрываю это

вопросы имеются?

Юрий Татищев Неа Мне все нравится Ох, блять. Все, это конечная. Руслан кривится, но внутри сжимаются легкие, потому что никто до этого момента не говорил подобной хрени. Он знает, что хорош собой, что нравится незнакомым студенткам, которые стремятся поймать его взгляд в коридоре. Но еще он прекрасно знает, что обладает невыносимым характером. И то, что видит Татищев — лишь малая часть от того, что может быть. Но даже так. Когда вообще в последний раз ему настолько безмятежно говорили такие вещи?

Вы

спс?

я хз как на это реагировать

Юрий Татищев Принять как факт Приятного ничегонеделанья Я конспекты повторять

Вы

удачи

Ну и что это было. Ладно. Какая разница. Они не увидятся, наверное, еще около месяца минимум — и слава богу. Руслан поднимается с пола и сознательно оставляет телефон на тумбочке в прихожей, чтобы не отвлекаться. Таня, как самая адекватная однокурсница и лучшая девушка, по первой же просьбе предоставила ему конспекты со всех пропущенных лекций, еще и спросила, как дела. Не то чтобы он радостно побежал вываливать ей все, что на душе накопилось, но как факт. От нее это всегда приятно. И почерк красивый и понятный. Жаль, что средневековая Московская Русь сама себя не выучит. Последующие несколько часов так и проходят: он бесконечно переписывает конспекты, перечитывает их, подкрепляет литературой и почти не отвлекается, хотя странные статьи на киберленинке так и манят своими извращенными темами, придуманными, судя по всему, в трипе. По факту с гуманитарными науками иначе нельзя, так что Руслан не осуждает. Наконец, он откладывает ручку и выдыхает. Большая часть информации, по крайней мере, просмотрена, хотя для того, чтобы все уложилось в голове, нужно значительно больше времени. История — это пиздец, другими словами не скажешь. Руслан откатывается на стуле назад и уже готовится закинуть ноги на стол, чтобы комфортно подеградировать в интернете, но вовремя вспоминает, что телефон остался в прихожей. Придется пройтись. Квартира за непродолжтельный период уже успела надоесть. Пустоту заполняют лишь пылинки, незримо расплывающиеся в броуновском движении. Быть пылью, наверное, неплохо. Не нужно оправдывать своих ожиданий. Витаешь в густом воздухе и оседаешь на запустевших полках. Если повезет, лежишь так всю жизнь. Быть пылью у Руслана, к сожалению, не получается. По жизни и сегодня тоже, потому что Таня неожиданно предлагает ему прогуляться по набережной Оби. Она сама из Тюмени, так что любовь к прогулкам вдоль реки, очевидно, вырастает оттуда. В этом они схожи. В тоске по дому. Наверное, это было одной из негласных причин, почему они сошлись еще в начале первого курса. Еще, возможно, потому, что Таня была буквально самым адекватным и рассудительным человеком на потоке. Будь это кто угодно другой — Руслан бы послал к черту и остался догнивать очередной отмирающий день в тесноте и пустоте квартиры. …или нет.

***

— Как мне нравятся эти мосты, — спокойно признается Таня, руками обхватывая поручень ограждения, пока Руслан поджигает сигарету. — Есть такое, — он смотрит на массивную конструкцию, уходящую корнями в воды Оби. Есть в мостах как явлении что-то притягательное и отталкивающее одновременно. Коммунальным мостом в Красноярске можно любоваться бесконечно — особенно когда пары от незамерзающего зимнего Енисея заполняют воздух мягкими клубами, как его собственные выдохи. Как дым, который сейчас выходит изо рта. — И все-таки Тюмень должна быть сибирской, — вздыхает девушка. Она не раз поднимала эту тему: конечно, она уже вовсю изучила освоение Сибири, а историю Тюмени наизусть знает еще с детства. Не то чтобы Руслан проверял это лично, но верит безоговорочно. Большей сибирской патриотки, пожалуй, не сыскать. — Согласен с тобой. Хуй этим уральцам. — Настолько не понравился выезд? — Таня оборачивается, пронзительным взглядом считывая эмоции на чужом лице. Пускай. Руслан только презрительно улыбается, как бы намекая на то, что челябинцы и капли его сожаления не стоят. — Поняла. Это хроническое. — Какая ты остроумная, — Руслан кривится, но внутри его берет гордость. У Тани были все задатки прирожденной сибирской язвы, но именно в процессе общения с ним она смогла раскрыть свой внутренний потенциал. Потрясающе. Только теперь приходится терпеть ее колкую прямолинейность. Руслан соврет, если скажет, что ему что-то не нравится. — Я гордо зовусь сибиряком и с этими шестерками возиться не собираюсь. — А они с тобой? Руслан чуть не поперхнулся дымом от этого непонятного и, мягко говоря, неожиданного намека. Таня либо очень удачно пошутила, и, как в морском бое, не глядя подбила, либо о чем-то догадалась или что-то узнала. Из этого следует вопрос: какую эмоцию ему нужно сейчас выдать. — О чем ты? Я сам по себе. — Это известно, — но, вопреки всему, она продолжает прожигать его взглядом. Руслан раздраженно цокает, потому что знает, что Таня прекрасно все чувствует, а может даже понимает. — Уже отсчитываешь дни до следующей игры? Может, календарик тебе подарить? С отрывными листами. — Да пошла нахуй, — он отмахивается и обращает свой взор на стихийный вид ночной Оби. Реки в городах неествественно спокойны, а по факту, как думает Руслан, должны бушевать не хуже Невы в 1724 году. При всей нелюбви к Петербургу. Если вдуматься в то, какой мощью обладает Енисей сейчас, то душа застывает в благоговении перед тем, каким он был в свои лучшие времена, еще до Кыргызского каганата, не испорченный человеческими завоевательными амбициями. Мысли идут вразрез со словами. Они слишком возвышенны. Таня молчит, и Руслану просто приятно знать, что она никогда не обидится. И эта тишина значит только смирение. Тишина значит только взаимопонимание и безмолвное принятие. Ей необязательно гнуть свою линию до конца, чтобы Руслан признал поражение. Только у себя в мыслях, конечно. Конечно. Все конечно, так же, как и воцарившееся в воздухе спокойствие. Телефон не звонит, потому что всегда на беззвучном, но навязчиво вибрирует в кармане. Руслан готов убить того, кто нарушает его шаткий покой. Он переглядывается с Таней и, не объясняя ничего, отходит в сторону. Сигарета чуть не полетела на пол, когда Руслан посмотрел на экран. Резким движением он принимает вызов, и, слушая нарочито веселое «приве-ет», делает очередную затяжку — очень нервную. — Я забаню тебя и при встрече убью, — наконец, произносит Руслан убийственно ровно. Юра на том конце крайне странно смеется. — Ну брата-ан… — жалобно тянет, как дворовая шавка. — Поговори со мной… Пж-ж… — Не брат ты мне, — почти одними губами произносит Енисейский, но на том конце все равно цокают и обреченно вздыхают. — Мне здесь очень хуево, — тянет Юра, и у Руслана дергается рука, а заодно и глаз. Они совсем не на той стадии знакомства, чтобы он позволил Татищеву пользоваться им, как тряпкой для нытья, но… — Ты че, блять, пьяный? — Да-а-а… — чужой голос растекается через расстояние между Челябинском и Новосибирском. Почти как река, но совсем не величественно, а просто жалко: так, грязный слабый ручеек. Юра глупо смеется, но в этом чувствуется определенный надлом. — А еще здесь девка, которая год назад меня кинула, прикинь? И все об этом знают… И всем весело… Ну а что я? В целом. Пошел я нахуй, ага… — Она тебя бросила и ты разводишь из этого драму? — вообще, Руслан имел право повесить трубку в первую же секунду этой несуразицы, но почему-то в моменте показалось, что послушать о личной драме Татищева в другой ситуации возможности может и не представиться. И ведь он еще и пьяный… Значит, из него при желании можно вытянуть много интересной информации. Ничего личного: прагматика. — Чел, тебе самому-то не смешно? — Ты не понимаешь, — мрачно парирует Юра, тяжело вздыхая. — Там… сложно. Она просто… Ну… Грубо говоря… Играла с моими чувствами и все такое, шаришь? Бля, ну типа… Оказывается, она меня и не любила вовсе, и налево ходила, и вообще. — Ой, блять. Какая жалость. Надеюсь, кроме меня этого позора никто не слышит, — Руслан цокает и закатывает глаза. Сизый дым перекатывается на языке. Возможно, его могло бы быть жаль, если бы все эти проблемы не выглядели высосанной из пальца драмой. — Нет, — Татищев уныло хмыкает, явно обессиленный. Молчит секунд двадцать, потом продолжает полушепотом: так, будто могут подслушать. Так, будто засыпает, и губы от алкоголя не хотят напрягаться. — Стою вот на балконе, один… Не знаю, чего вообще тебе позвонил… Прости. Да, это правда очень тупо. — Хорошо, что ты это понимаешь, — заключает Руслан, но внутри что-то копошится, как черви в гниющей биологической массе. — …даже Илья щас с ней, понимаешь? Хз почему, но ты первый в голову пришел и все. Можно уже застрелиться. — Бедолажка, кенты на бабу променяли. Только не плачь, пожалуйста. Унизительно уже и то, что из всех людей в этой ситуации ты выбрал для нытья отморозка по типу меня. Парадоксально прямо. — Да бля… Ты, наверное, думаешь или надеешься, что своими словами делаешь мне хуже, но я так ценю твою прямолинейность. Руслан делает глубокий вдох и задерживает дыхание, закрывая глаза, жмурясь, как будто темнота причиняет боль. Слушать эту херню — мучение и издевательство над адекватными людьми. Но что-то все равно крюком цепляется за сердце и грозится его выдрать за ненадобностью. Он же правда всегда выводит всех из себя — специально и без зазрения совести. Что поменялось сейчас? Почему это не работает? Почему просто не получается скинуть балласт в виде челябинского хоккеиста из своей жизни? Нахрена Татищеву цепляться своей мертвой хваткой за него, как за последнюю надежду? Это же не может и не должно быть так. — Енисейский, — Юра не выдерживает долгого молчания, и Руслан отзывается тихим мычанием, медленно выходя из транса. Сигарета давно стлела, а рука затекла. — Сбросишь? — Когда в НСК? — Руслан спрашивает, сам не зная зачем. Не зная что хочет услышать. — Скоро? Не знаю. Соскучился? — пьяно тянет Татищев, но ему даже не смешно со своей вставки. В голосе не чувствуется ничего. — Нет, — выдыхает Енисейский и кладет трубку. Минуту стоит с закрытыми глазами, пока в своей искусственной темноте отвлекается на разноцветные точки. Голова гудит. В конце концов он открывает Вконтакте и записывает голосовое. — Татищев, ты не ной и хуйни не делай только, ладно? У меня нет пока альтернативы на роль козла отпущения. Ответ прилетает почти моментально. Юрий Татищев Ххаыахахвввхх Спвстбо Руслае Руслан уже чувствует прожигающий взгляд Тани сбоку. Пиздец.

***

Нет смысла лишний раз спрашивать у Юры, когда их команда прилетает в Новосибирск, потому что дата матча приклеилась к мыслям, как печать к талону при паспортном контроле. Все благодаря тренеру, который ни одной тренировки не проводил без напоминания о том, как медведи раскатали их в прошлый раз и как сделают это вскоре, если сибиряки не соберутся. А у сибиряков нет другого варианта, потому что Сибирь — это край сильных. Есть, правда, другой момент — Руслан становится лего-человечком, которого можно собрать, только когда выходит на лед. Хоккейная экипировка, коньки, клюшка в руках — это все его составляющие, комплектация, к которой есть какая-никакая инструкция. Инструкции к тому, как собрать мысли за пределами арены, к сожалению, никто еще не придумал. А это проблема. И Руслану кажется, что психологи зря тратят время. Потому что мысли не лечатся, как четвертая стадия. Енисейскому сложно оценить свою, но. Юрий Татищев Бля встретиться надо Перед матчем не получится канеш потому что хуй кто отпустит, но после Хотя бы перекурить

Вы

ты спортсмен, юра

какие сигареты

Так назидательно, будто у самого сейчас от одного вида сообщений нет желания постоять на балконе, пуская тягучий дым в и без того затянутое небо. Руслан чувствует себя крайне противоречиво. Юрий Татищев Я бы принял этот аргумент от кого угодно кроме тебя Поэтому не пизди

Вы

ладно

Юрий Татищев Буду считать что т/з принято

Вы

а, надеюсь, что за удачно выполненное т/з ты собираешься мне заплатить

но тогда учитывай, что я дорогая проститутка

Юрий Татищев Ну фу, бля, не говори так про себя Руслану приятно, что он еще держит планку своей мерзкости, поэтому на губах расцветает самодовольная ухмылка. Юре повезло, что он ее не видит. Что у него просто нет возможности находиться рядом. Да, Юре, пожалуй, действительно повезло. Поэтому Енисейский буравит взглядом повисшее в диалоге сообщение, пока в нем не всплывает новое. Юрий Татищев Я если че не шучу. Если ты себя не уважаешь то это не значит что остальные тоже. Хорош прикрывать свой деструктив юмором Нечего ответить. Теперь на лице гипсовой маской осело мертвецкое выражение. Нет, Юра, так не пойдет.

Вы

вау, деструктив

ты знаешь такие слова

Юрий Татищев Отшучивайся, сука Я тебемозги на место вправлю [изменено] Я тебе мозги на место вправлю Так злился, видимо, что даже опечатался. Ну. Руслан не находит ничего лучше, чем:

Вы

:)

:)

***

Выход на лед. Молодежка — лишь малая часть индустрии, но каждый раз Руслан по-детски наивно представляет свое будущее в КХЛ. Ему кажется, что людям, собравшимся здесь, реально не все равно. Ему все кажется, кажется, кажется. Ему кажется, что этот матч решает его судьбу, судьбу его команды. Будто бы на кону стоит Кубок Гагарина, а не одобрение тренера. Это смешно, но это и есть выход на лед. Выход на лед. Как выход в город из невыносимого московского метро, из которого при посещении столицы хотелось выбраться так сильно, словно каждая минута под землей отнимала его восьмибитные жизни. Выход на лед. Просто выход на лед. Очередной выход на лед. Непонятно, почему именно сейчас его так ведет. Звучит гимн. Наверное, самая значительная часть матча, которая объединяет не только с залом, но и с соперником. Это именно тот момент, когда в голове щелкает переключатель, и в мыслях остается только игра. Только игра и ничего больше. Руслан выдыхает с прикрытыми глазами. Он физически ощущает холодок, которым веет ото льда, несмотря на многослойную форму. Может, это самовнушение. Но когда это ощущение обвивает его руки, когда они начинают нестись по площадке, когда перехватывают шайбу, когда каким-то чудом забивают в первые же пять минут, Руслан понимает, что оно было не лишним. Чтобы выбиться наверх, нужно отдаваться стихии спорта. Никому не нужен сухой анализ, как бы Татищев ни хвалил его способности. Юра в принципе не понимает, какой силой обладает сам. Руслан ненавязчиво думает об этом, даже не осознавая своих мыслей, когда старается сдерживать горячую челябинскую кровь в лице Татищева напротив. Енисейский не понял, в какой момент быть защитником стало так аномально сложно. Ну, наверное, в тот, когда Татищев в самый разгар игры нашел секунду перехватить его взгляд и самодовольно ухмыльнуться. Перед тем, как сравнять счет, ударив через Руслана по воротам сибиряков. Он думает об этом в перерыве между периодами. Нервно колотит ногой по полу «домашней» раздевалки. Никакой это не дом, конечно. Дом — это лед, и ничего кроме него. Что же касается Татищева — Руслан начинает считать, что теряет холодный рассудок. Получается, что его кровь больше не холоднее льда. 1:1. Они в расчете. Это только первый период, и, очевидно, тренер долбит по ушам мотивационными речами. Руслан делает вид, что слушает, но на деле слышит не более чем белый шум. Он думает об этой ухмылке. Наверное, на льду Татищев не похож на себя повседневного. Исходя из того, что Енисейскому довелось увидеть. Его толкают в плечо. Почему-то ему кажется, что он падает на лед, но он сидит на скамье. Дергает ногой. Заламывает и перебирает пальцы. И получает силовой импульс от сидящего рядом Дугара, явно нацеленного вытащить его из тинистых мыслей. — Он закончил. Может, выйдешь уже из транса? — Ладно, — он кидает это «ладно» смиренно, но не покорно. Со вздохом прикрывает глаза и сжимает меж пальцев переносицу. Челка слиплась от пота. Ему уже хочется в душ, но пока единственная вода, которая стекает по его лицу — та, что капает по подбородку из спортивной бутылки, насильно предложенной Ангарским. Стекает, как реки. Все вокруг ощущается бурным течением Енисея, Ангары, Туры, да даже челябинской Миасс. В моменте Руслан думает, что башкирские самоназвания красивы, и у Урала в принципе есть какое-то очарование. Не дотягивающее, конечно, до Сибири, хотя сейчас, прижимаясь к холодной деревянной стенке, разделяющей их места в раздевалке, Енисейскому кажется, что настоящей Сибири он не видел с момента переезда в Новосибирск. Потому что Новониколаевск ничтожно молод, а Красный Яр восхитительно стар. Потому что в Новониколаевске не чувствуешь под ногами многослойной истории сибирского края, а в Красном Яру представляешь себя казаком прямиком из XVII века, основавшим надежный военный острог и готовым стоять за свои рубежи. Да, Руслан стоит за свои рубежи — на льду он больше не игрок, а сибирский казак, и ему кажется, что у него горячечный бред, но он самоотверженно защищает ворота, представляя на их месте Красноярский острог — нулевую точку его родного города. Енисейский более чем уверен, что Юра чувствует этот напор, особенно когда вторая шайба украшает ворота челябинцев. Его самого отпускает именно в этот момент — в момент, когда он сам ловит чужой взгляд и сам ухмыляется Татищеву. Даже не отдавая себе отчета. 2:1. Выходя из бешеного речного потока, Руслан замечает в чужих глазах восторженный блеск. Не хочет об этом думать. Но будет. 3:1. Блять, он будет. Второй период по ощущениям кончается быстрее. Руслан не чувствует времени, которое отделяет их от третьего. Руслан в принципе мало что чувствует, помимо мощного прилива сил и уверенности в сегодняшней победе. Да, медведи сильны и при должном усердии могут вывести счет в ничью, но что-то подсказывает Руслану, что наконец-то они вырвут победу из ловких уральских рук. И он в том числе — он выхватит ее у Татищева прямо из-под носа. И на данном этапе для него это будет равносильно тому, чтобы выиграть Кубок Гагарина. Ладно, это перебор. Но. В третьем периоде напор чувствует уже Руслан. Очевидно, челябинцы не собираются мириться с таким раскладом. Их личная схватка ощущается как болезненная гармония: они давят друг друга, не собираясь уступать. Оба выдыхающиеся после долгой игры, но заряженные на победу. Руслан просто не может пропустить шайбу, татищевскую — тем более. Это было бы личным оскорблением. Юра, кажется, вполне уверен, что оформит ее прямо сейчас, что выведет счет в 3:2, но Руслан не позволит этому случиться. И никогда до этого он не ощущал такого мрачного удовольствия, швыряя соперника об борт и перехватывая шайбу, чтобы отдать ее Дугару. Ничего личного. Ничего личного, когда они так умело затягивают время, что матч заканчивается со счетом 3:1 в пользу Сибирских Снайперов. Татищев во время официального спортивного прощания пожимает руку с особой силой, и в этом тоже, конечно, ничего личного. Как и в том, что у Руслана не получается отвести взгляд.

***

Юрий Татищев На перекур Выйти сможешь

Вы

мб

Юрий Татищев Точнее скажи, мне торопиться или не

Вы

ок, в душ быстро схожу и выйду. торопись

Холодный душ уносит мысли в космическое пространство, как течение не замерзающего зимой Енисея. Для расширения сознания Руслану, как спортсмену, не нужны ни наркотики, ни эзотерические практики. Нужен опустошительно успешный матч и минута мнимого покоя. Вообще говоря, ему не стоит так сбегать, потому что он рискует наконец получить по лбу, но… Шершавое полотенце впитывает в себя остатки первичного шока. Они это сделали. Руслан дырявит взглядом влажную плитку и почему-то представляет как красочно на ней будет смотреться кровь от разбитых костяшек. Не может объяснить себе почему. Впопыхах натягивает вещи и спешит на улицу по выученным наизусть коридорам, пока остальные откисают. Время есть, но Енисейскому всегда кажется, что его критически мало. Он с влажными волосами и без шапки. Юра, напяливший капюшон своей пресловутой TNF и обмотавшийся мерчовым шарфом трактора, смотрит на него, как на самого большого идиота. — Я понял, перекур будет коротким, — выдыхает Татищев, поджигая сигарету и автоматом протягивая зажигалку Руслану. Он оперативно этим пользуется, делая долгожданную первую затяжку. — Да забей. — Это актуально на льду в вопросе хоккея, но не в вопросе твоего здоровья, даун, — Юра словно принципиально не смотрит в глаза. Уставился куда-то вдаль. Руслана это забавляет и напрягает одновременно. Напрягает, потому что ему не близка такая навязчивая забота. Не близка или непривычна. Одно из двух. — Так хорошо отыграл сегодня. Замечая боковым зрением непонимающий взгляд Руслана, Юра все-таки решает встретиться с ним взглядами и добавляет: — Я про тебя. Это было… Ну… Круто. Реально. Руслан все-таки переводит взгляд на чужую сигарету, обводя глазами движение дыма как по контуру. Ему кажется, что он видит, как тот растворяется. Ему кажется, что он сам тлеет и падает пеплом на новосибирский снег. — Поздравляю с победой, — после минутного молчания Татищев снова подает голос. — Тебе не обидно? — спрашивает Руслан вместо благодарности. Без особого участия, разумеется. Делает затяжку. — Нет, а почему должно? — Юра прислоняется спиной к стене, чувствуя себя более свободно. Руслан будто видит, как «соперник» расслабляется под действием никотина. Или дело совсем не в этом. — Ну. Проигрыш. Это неприятно. Тем более так ровно шли. Юра лишь усмехается. С минуту они молчат. Эта встреча ощущается противоестественно и странно. — Я даже рад. Почему-то Руслан не хочет спрашивать, и они снова молчат. — Приезжай, может? Если хочешь. — Сейчас? — Как освободишься сегодня. Завтра мы улетаем уже. Не будет возможности нормально встретиться. Руслан выдыхает последний клуб дыма с огромным желанием раствориться в нем. Зажмуривает глаза. Машинально стряхивает пепел, выкидывает окурок в рядом стоящую мусорку. Уходя, кидает вслед сухое: — Адрес кинь. И снова слышит, как Юра приглушенно усмехается.

***

Whirr — Rose Cold

Руслан мог бы потратить эту ночь на здоровый сон после тяжелого дня, но выбрал тащиться по ночному Новосибирску до гостиницы. Искать нужный номер как по указке. Выбрал какую-то херню, если честно. Он понимает это, когда Татищев с отрезвляющей улыбкой открывает дверь, но на чужом лице запросто считывается усталость. И когда его впервые по-дружески обнимают за плечи при встрече, прежде чем запустить внутрь. Руслан снимает куртку, механически вешая ее на крючок. Желания нарушать тишину первым нет. — Честно говоря, я до последнего сомневался, что ты все-таки приедешь. — Правильно, — Енисейский мог бы возразить, что не так часто что-то обещает, чтобы не сдерживать слово, но говорит лишь это. С целью намеренно уколоть. Без понимания, откуда взялась такая потребность. В груди что-то жжется: его собственные слова оседают в легких раскаленной угольной пылью, когда Юра устало улыбается, потирая глаза. — Не пытайся задеть, Руслан. Настроения нет с тобой ссориться. «Да и вряд ли ты ехал сюда за этим», — повисает в воздухе неозвученная, но очевидная мысль. Как итог этого молчаливого примирения — они сидят на краю двуспальной кровати. Руслан мысленно оценивает номер, как просторный и чистый. Колено Юры касается его колена, и Енисейский чувствует себя крайне странно. Не на своем месте. Не в своей тарелке. Все ощущается неестественно, как бутафория и заранее выстроенный сценарий, только почему-то очень кривой. Тошнотворная неловкость искрит в окружающем пространстве. Руслану не нужно смотреть, чтобы чувствовать, как Юра мнется, явно что-то обдумывая. Если бы это было не так, номер давно заполнился бы экспрессивными фразами на любую возможную тему и матами через слово. Может, сказывается усталость. Время для встречи Юра явно выбрал не лучшее. С другой стороны, выбора как такового у него не было, и Руслану впервые не хочется острить, как и в принципе что-либо говорить. — Блять, я больше не могу, — на выдохе произносит Юра тоном, граничащим с раскаленным стеклянным отчаянием, и так Енисейский понимает, что грядет какой-то пиздец. Татищев резко толкает Руслана на кровать, перекидывая через него ногу и нависая над лицом. Прижимает к неадекватно чистым белым простыням неадекватно бледные запястья, красиво контрастирующие с красными волосами. И ушами. И щеками. Юра уверен, что сам сейчас выглядит не лучше. Точно не лучше. Руслан пиздец какой красивый. А еще Руслан в ахуе. Мягко говоря. Он бегает взглядом по чужому лицу, пытаясь найти объяснение этому странному действию. В глубине души Руслан все понимает и понимал чуть ли не с самого начала. Только пока отрицал и закрывал глаза — не успел понять самого себя. Кончики пальцев сводит от липкого страха. Он не чувствует давления на запястьях, но чувствует, как тяжелеет в груди, и делает судорожный вдох. Вопрос перекатывается на языке горькой таблеткой, но страшно открыть рот, чтобы выплюнуть его. Юра выглядит потерянно. Наконец, зрительные метания прекращаются, и их взгляды пересекаются, цепляясь друг за друга, как утопающие за жизнь. Проблема лишь в том, что утопают оба. Окей. Вместе веселее. Татищев открывает рот, но не может ничего сказать, и лишь обреченный вздох вырывается через его сжатые зубы. — Не могу… — Юра тянет в пустоту и падает от бессилия, всем весом прижимая опешившего Руслана к кровати и утыкаясь в изгиб чужой шеи. По телу Енисейского пробегает дрожь, когда горячее дыхание обволакивает кожу. — Юра… — на самом деле Руслан не знает что говорить, поэтому замолкает и жмурится. Татищев не подает никаких признаков жизни, но Енисейский в нем не сомневается, потому что Юра все еще дышит. Очень горячо дышит ему в шею. В прямом, а не переносном пошлом смысле. Руслан кусает губу, а рука перемещается на чужую макушку, машинально зарываясь в черные волосы. — Какой же пиздец, блять… Прости. — Ты еще ничего не сделал. — Собирался… Прости. Бля, я эгоист. Прости меня. — Юра… — Я все понимаю, прости, — Татищев порывается встать, так же резко, как в прошлый раз. Отпускает чужие запястья, и пространство между ними увеличивается каждую наносекунду — хоть график зависимости рисуй. Только не расстояния от времени, а Руслана от мысли, что так быть не должно. Он подрывается, принимая сидячее положение, хватает Юру за грудки и судорожно впивается в сухие губы, закрывая глаза. Будь что будет. Руки Татищева застывают где-то в воздухе между их телами. Руслан утягивает Юру за собой, когда падает обратно на кровать и наконец открывает глаза. Тяжело дышит, сканируя обжигающим взглядом реакцию, застывшую посмертной гипсовой маской на чужом лице. Она трескается, когда в мозг начинает просачиваться осознание. Юра шокированно прикрывает рот ладонью и смотрит на него так, будто они только что вместе закопали труп человека в лесу. Это даже обидно. Колкое ожидание. По телу анестетиком расползается мутная тревога. Что, если это было зря? Черт… Черт. — Ты сейчас… — Юра давится своими словами, и Руслан не в силах его осуждать. — Почему… Бля, я… — Дебил, — у Руслана лицо каменное, и это громче любых слов кричит о том, что внутри происходит коллапс. Слом персональной транспортной системы. Трамваи налетают на автобусы, а автобусы на машины. Минтранс души Енисейского в ауте. А сам он в мрачном трансе. Обреченно прячет лицо в руках, еле шевеля конечностями. Юра словно по щелчку пальцев приходит в себя. Ну, почти. Беспокойство красной нитью обвивает внутренние органы. Стоит только дернуть, чтобы вызвать внутреннее кровотечение. У Руслана есть возможность это сделать. Юра самовольно открыл ему доступ к этому оружию. Мягкой силы больше не будет. Он невесомо касается пальцами бледных рук, выводит на них параллельные прямые и переключается на волосы. Как в тот первый вечер после матча — нулевой километр их отношений. Слишком хотелось сделать это снова. Зажать между пальцев кровавую прядь и не думать о том, как по-пидорски это выглядит. — Я охуеваю с тебя, — Юра качает головой и улыбается, когда замечает, как Енисейский дергается от его слов. — Блять, Руслан. Я ебанный пидор. Я хочу тебя засосать и уже месяц не знаю что с этим делать. Пошел ты нахуй. — Как же я тебя ненавижу, — Руслан смотрит на него сквозь пальцы и в конце концов отнимает руки от лица. Глаза без видимой на то причины влажные и блестящие в отельной полутьме. Очень глупо и позорно. Хочется отмыться от этого образа на всю жизнь, но Юра бережно заправляет красную челку за ухо, проводя по нему кончиками обжигающе ледяных пальцев. Секунду медлит, но прижимается к чужим губам, теперь очень осторожно, как будто этот мираж развеется от любого резкого движения, рассыпется на куски, которые вопьются в кожу и будут болеть до конца жизни. У Юры немного трясутся руки, у Руслана трепещут ресницы. Они оба так уязвимы в этот момент, что смотреть со стороны было бы просто жалко. Руслан не выдерживает этой опьяняющей медлительности и напирает, перехватывая инициативу в свои руки. Обнимает Татищева за шею, изящно притягивая его максимально близко к себе. Юра спускается к чужой шее, предоставляя возможность отдышаться. Правда слабо способствует этому, когда кусает кожу у основания челюсти. Не сильно, чтобы не оставить привлекающих внимание следов, но так, что Руслан коротко хватает губами воздух от неожиданности. — Я с ума схожу, — признается Татищев, приподнимаясь на вытянутых руках, чтобы посмотреть в зеленые глаза, подернутые туманной дымкой, как предрассветная тайга. Так красиво. — Мне это все мерещится. — Дурак, блять, — Руслан больно щипает его за горящую щеку, от чего Юра смешно чертыхается. — Ненавижу тебя. — Ты это уже говорил, но я тебя понял. Взаимно. Вместо очередной колкости Руслан выбирает очередной поцелуй, и, кажется, касаясь затылком мягкой постели, чувствует, что в крови что-то оттаяло. И даже когда ему приходится уйти, это что-то не замерзает обратно. Ему кажется, что по его венам течет Енисей.

***

Юрий Татищев [фото] Руслан открывает ВК, и его глазам предстает фотография корявой черной надписи на железной поверхности. "Я тебя люблю пидор". Сука.

Вы

ты ебанный вандал

Юрий Татищев Это не я написал Но чето похожее чувствую

Вы

юра блять

я тебя ненавижу

Юрий Татищев Рил? А то чет даже не Татищев🥴

Вы

во-первых замолчи

во-вторых не юзай дебильные смайлики

Юрий Татищев 🥱🥱

Вы

татищев.

Юрий Татищев 🤠🤠🤪🤪🤪

Вы

юра.

Юрий Татищев Ладно)

Вы

таракан ебучий

Юрий Татищев На Юре можно было остановиться(( Лан Смари че мы с Илюхой слепили [фото] На фотографии в свете уличного фонаря красуется приличных размеров снежный хуй.

Вы

пиздец... этому вас на инженерном учат? челябинское образование поражает

Юрий Татищев Ахахахаха Обнова [фото] Теперь на правом шаре красуется уродливое сердечко. Руслан тяжело вздыхает, зажимая пальцами переносицу. Наверное, заблокировать его еще не поздно.

Вы

надеюсь, что в этом нет никакого подтекста

Юрий Татищев БЛЧ НЕТ Мы же не пидорасы какие-то

Вы

да? ммммм, ну держи в курсе))

Юрий Татищев Ну слушай Да я тебя засосал И признаюсь сделал бы это еще не раз будь ты рядом Руслан чувствует, как начинают гореть кончики ушей, и прикрывает рот тыльной стороной ладони. Блять. Юрий Татищев Но это не то же самое что долбиться в жопу Это уже перебор

Вы

я обязательно припомню тебе эти слова, когда твоя рука перестанет удовлетворять потребности организма

Юра на это отвечает двухсекундным кружком с осуждающим выражением лица. Руслан хмыкает и выключает телефон, решая не продолжать странный диалог. Нечего этому еблану пальцы морозить. Ладно, возможно, он впервые хочет в Челябинск по своей воле. Жаль только, что спорт требует ежедневной отдачи, и просто так сорваться на несколько дней в другой город варианта нет. Когда там следующая игра с медведями? Это так тупо. Но, наверное, лучшего исхода из всех странных вариаций, созданных взмахом крыла бабочки, он не может себе представить. И это потрясающе.