Fractum flore

С казни проходит месяц. Или больше. Или меньше. Он не считает. Все идет своим чередом. Идет ли?       Другие, такие же как он, бедняки на кухне, поначалу, вскоре после, уж очень были обеспокоены тем, что юноша почти ничего не ест, но со временем забыли. Мало ли своих проблем, и правда? Недавно он не смог удержать в руках глиняную плошку, она упала в бадью с водой и разбилась. С каких пор привычные вещи стали настолько тяжёлыми? Глава кухни стала к нему добрее, но тогда сказала что вычтет часть содержания, что надо быть осторожнее. И что — перехватив двумя пальцами тонкое запястье — оно, в целом, и не мудрено что так вышло.       А по ночам, во снах, слишком часто вновь звучит набатом колокол, и Василевс с сестрами вновь уходят в чёрную, расплывающуюся в ничто муть. Иногда вспоминается и хорошее — обыденное, какие-то мимолётные эпизоды, прикосновения, разговоры.       Этих снов Цианус ждет как манны небесной, и каждую ночь ложится с надеждой, что, быть может, сегодня… Сегодня получится увидеть его, пусть даже в искажении собственного разума, но почувствовать хотя бы отголосок былого.       С казни проходит месяц, когда в одном из коридоров к нему подходит мужчина лет на десять с лишним его старше, в плаще цвета тусклой лазури, видимо, из ипатов, и по-властительски коротко спрашивает — Это ты был любовником бывшего деспота, верно? Мне удалось приметить лицо тогда. Цианус неуверенно кивает. После стольких лет, когда их связь была покрыта тайной, странно было после казни осознавать что Василевс, считай, сам о ней заявил так, что видели все, или по крайней мере все кто был в первых рядах, но это неважно. Уж слухи-то дошли до каждого во дворце, Цианус сам видел как на него на кухне косились поначалу. Но, по счастью, никто все это время и не спрашивал. — Ляжешь со мной? Цианус поднимает взгляд, смотрит с некоторым недоумением. Ипат щелкает пальцами — Ах, точно, забыл. Тебе заплатить. Сколько? Пяти безантов достаточно?       Цианус соглашается совсем безвольно. Отчасти, может, из-за денег, за такие ему работать не один месяц, отчасти оттого, что на задворках разума отчётливо понимает: не отстанет ведь, такие своего не бросают, не согласится сам, так вынудит силой, власть таковая у ипата есть. Больше всего — потому что Цианусу уже вообще на все уже безразлично, после казни все, словно через пелену, и месяца чтобы отгоревать не хватило. Да все равно, что хотите. Хорошо. Да, я прийду. Ночью. Хорошо. Ошибка. Какая же ужасная ошибка. Ночью — этой ночью, значит? Цианус думает, сильнее сжимает пальцы в холодной воде. Он не знает что чувствовать. Он не чувствует ничего.       Когда работа кончается, Цианус поднимается на верхние этажи, в гостевое крыло. Приезжий, значит. Отсчитывает оговоренное количество дверей: три, четыре… Неуверенно берётся за тяжёлое кольцо. Не ошибся же, вроде? Действительно, нет. Дверь закрывается за спиной.       На постели сидит знакомый уже ипат, в полном почти облачении, разве что без плаща. В руках у него какие-то бумаги, комната освещена несмотря на поздний час, множеством свечей, не в пример… Цианус резко жмурится, пытаясь отогнать воспоминания. Всё, всё кончено! В те покои он всё равно больше никогда не попадет. — Пришел таки? Хм. Подходи тогда ближе. Цианус делает несколько шагов вперёд, останавливаясь неподалёку от кровати. — Ещё ближе. Хорошо. Снимай одежду. Немного поколебавшись, Цианус стягивает тунику через голову, откладывает и простые сандалии. Мужчина махает рукой — Ну покрутись, что ли…? Цианус неуверенно переступает с ноги на ногу. Такого, Василевс, конечно, не требовал, но оно и понятно, зачем ему. Ипат качает головой почти сокрушаясь — Ну и ну, вас там что, не кормят? Впрочем, это не моя забота. Что ж… Посмотрим.       Он встает, откладывает, наконец, бумаги, коротко барабанит по столу пальцами, затем вновь садится на постель. — Ну, на что ты способен? — Я…? Не знаю… — Хм. Ладно, действия говорят больше, и то верно. Вставай на колени. Цианус столь же спокойно выполняет требуемое. Мысли где-то далеко. Ну, что может случиться, в самом деле… Хуже казни — ничего. Уже ничего. Он неуверенно тянется к поясу, кротко поднимает глаза. Берётся за край туники, замирает на мгновение, но затем тянет ткань вверх, осторожно касается чужой плоти. Он пытается сделать все так же, как было с Василевсом, но сверху доносится недовольное — Быстрее! Что ты там копаешься? В меру своих сил Цианус увеличивает темп, но этого оказывается недостаточно. На голове ощущается вдруг давящая тяжесть чужой ладони. Юноша безуспешно пытается отстраниться, но ипат только сильнее цепляется в волосы, царапает кожу –Делаешь это, как невинная девица. За что только деспот держал тебя подле, никак понять не могу — бормочет мужчина.       Было ли там «за что?» Казалось иногда, что Василевс и сам не понимал. Но не такого он от него требовал, совсем нет! В уголках глаз выступают слезы, когда мужчина давит на затылок сильнее, вынуждая давиться его плотью. К горлу подступает тошнота. Мерзко. Кажется, он все-таки плачет, но пытается, правда–       Он же согласился сам. Что теперь? Только перетерпеть. Это терпеть, пожалуй, возможно. С силой мужчина тянет Циануса за волосы, отдаляя от паха, произносит с мерзким придыханием — Пока еще рано. За эти пять золотых я получу от тебя все, что только можно, но я, к сожалению, уже не юнец — он сухо посмеивается, как бы над своей удачной шуткой. Когда ипат отпускает Циануса и разжимает руку, у него на ладони остаются несколько каштановых прядей, которые он брезгливо смахивает. Цианус же вытирает слезы тыльной стороной руки, касается шеи. Тошнота медленно проходит. Хорошо. Он поднимает влажные глаза на мужчину. Тот успел стянуть хитон, остался обнаженным, и тело его… Уродливо. Особенно по сравнению с телом Василевса, которое встаёт перед мысленным взглядом, стоит только прикрыть веки. — Ты долго ещё там сидеть будешь? — А? Что? — Сюда иди, говорю. Как в воду опущенный, право что. По просьбе ипата Цианус ложится на постель. Сколько продлится ещё это все? Мысль подкидывает несколько обнадеживающее: старшие несколько… слабее в этом отношении. Василевс, помнится, об этом говорил… Беспокоился даже, вернее сказать, незадолго до… Изгнания. Ничего. Это тоже можно перетерпеть.       Мужчина отводит отросшие с казни кудри, которые юноша с тех пор не стриг, и сжимает руку на шее. Сердце сразу заходится набатом, Цианус дышит чаще. Его не душат, но давят на стороны шеи пальцами. Это больно. Больно. Больно. С губ срывается сдавленное и хриплое — Не надо, прошу… Пальцы сжимаются сильнее. Цианус чувствует особенно отчётливо, как под давлением где-то там, в венах течёт кровь. В сильной хватке его шею чуть поворачивают, пальцами свободной руки мужчина залезает в рот, почти в горло, Цианус сдерживает поступающий рвотный рефлекс. Когда ипат вытаскивает влажные пальцы, он отпускает и шею. Тяжело восстановить дыхание. На коже наверняка останутся следы. Он чувствует прикосновения к внутренней стороне бёдер, и осознаёт, наконец, происходящее. «Ты должен сам озаботиться… Им всем до единого всё равно…» Юноша пронзительно вскрикивает когда мужчина проникает внутрь двумя пальцами. Не так, нет, не так, Василевс делал не так! Это все неправильно, это все– Это больно. Ипат делает несколько движений, вытаскивает пальцы, резко приказывает — Повернись теперь, я хочу видеть твоë лицо! Ну же! Цианус переворачивается на спину и смотрит на ипата с некоторой долей испуга, дёргается в попытке то ли закрыться, то ли отодвинуться, но чужие руки не позволяют. Мужчина приподнимает и разводит его ноги. Цианус пытается сопротивляться, но слабых сил не хватает, и такое ощущение, что этого и не заметил никто, столь легко ипат прижимает его лодыжки к постели. Тот двигается чуть ближе, освобождает руки…       Цианус жмурится до боли в глазах. Если очень постараться, можно представить…       Вот это случайное касание тазовой кости, оно же почти как– Невольно вырвавшееся с тихим всхлипом имя оседает на губах не услышанным.       Тем, может, и лучше. Не смотреть, закрыть глаза, и вместе с болью и слезами единственным утешением только и остаётся молитвенный шёпот. Василевс. Боги, пусть это закончится, пожалуйста, пожалуйста… Почему? Василевс. Все началось с изгнания, так ведь? Если бы не изгнание, ничего этого бы не было, он был бы здесь, и никто ничего не узнал бы, все продолжалось как было. Зачем Василевс вызвал его на площадь? Зачем было это очевидное прощание? Зачем, зачем, зачем? За что?!       Нужно было поддаться той безумной мысли. Нужно было вместе с ним бежать, наплевав на предсказания, и на церимониал, на всё и на всех.       А может быть, нужно было тогда сразу броситься на копья спатариев прямиком из первого ряда. Как раз они неподалёку стояли, охрана императора. Тогда бы всего этого не было тоже, ничего уже не было. Гораздо, гораздо проще умереть. Всегда ведь так, даже Василевс говорил. Жаль, тогда не догадался.       Цикута — роскошь богачей и осужденных. Тоже жаль. Стащить нож… Нет! Ведь Василевс почти прямо сказал ему жить — сохранить место на кухне… Неужели предчувствовал? Предвосхищал? Неужели думал о том, что будет после собственной казни? Василевс. Василевс. Василевс.       Ипат вдруг останавливается и резко спрашивает — Что ты там бормочешь? Цианус всхлипывает совершенно некрасиво, громко шмыгает носом, прерывисто и неровно дышит через рот. Глаза застилают слезы, и лицо мужчины сверху расплывается, расплывается, расплывается как круги от брошенного в воду камня. Воздух рассекает звонкая пощечина, Цианус не успевает среагировать, левую щеку обжигает болью — Прекрати хныкать! Цианус испуганно замирает, даже на мгновение задерживает дыхание, потом выдыхает едва слышно. Сморгнуть слезы не получается, но лицо сверху все же проясняется. Взгляд ипата почему-то несколько теплеет. Он протягивает ладонь. Хочется отвернуться. — Ладно, быть может я погорячился… Какой ты всё-таки красивый! Вечный юноша, дитя! — с придыханием произносит он, касаясь покрасневшей кожи. — На такое лицо не любоваться невозможно. Шрам на губе, правда, тебя портит, но кто не без изьяна. От этих елейных похвал отвратительно плохо. Зачем это, для чего это? Мужчина делает ещё несколько движений и нутро заполняет липкое и тёплое, но ипат не двигается, и Цианус поднимает взгляд заплаканных глаз. — Ты закончишь, пока я внутри, понятно? — говорит мужчина, и сжимает рукой его член. На грубых пальцах чувствуются мозоли от тростникового пера. Цианус вскрикивает умоляюще — Не трогайте-е! — И жалобно всхлипывает, обрывая слова. Он совсем не как Василевс, он грубый, торопливый, но тело все равно отзывается на нежеланную ласку, и от этого противно. Глупое, дурацкое человеческое тело! Нельзя, нельзя, ведь это будет означать что ему понравилось, что он любит этого человека, верно? Или, может, не любит, но как в лупанарии– Юноша душит сдавленные стоны, и так же прерывисто от слез дышит, жмурится, чтобы не видеть лица… Замирает, затихает, пачкая свой живот и чужую ладонь. Чувствует, как ипат наконец выходит, и… Грязь, грязь, внутри и снаружи! Как же это отвратительно, ужасно, он сам себе неприятен сейчас. Цианус приоткрывает глаза. Мужчина снова тянется к его щеке, касается, обводит линию подбородка двумя пальцами — Вот, видишь, все хорошо, а ты столько плакал зазря. Не могу, впрочем, сказать что твои слезы некрасивы… Юноша вздрагивает всем телом в очередном рыдании. Мужчина раздражённо цокает языком, что-то бормочет себе под нос, и слезает — сначала с чужого тела, затем с кровати. Слышны шаги по каменному полу.       Повернувшись на бок, Цианус подтягивает колени к груди и тихо плачет: только вздрагивают, как птичьи крылья, тощие костлявые плечи. Вспоминается окончательно, полно, забытое, старо-стародавнее: много лет назад, когда их с Василевсом связь только нарождалась, Цианус, совсем ещё юнец, искал совета. Нашел. Тоже слугу, с двумя отрубленными «за неповиновение» пальцами, много его самого старше. И таких ужасов, как тогда казалось, он ему нарассказывал, что Цианус ещё какое-то время был очень осторожен с Василевсом, как научал его тот знакомый, «а не то закончишь как я».       Но Василевс замечал изменившейся поведение, снова и снова его мягко одергивал, и не делал ничего, ничего, чем стращал прежде собеседник. И со временем Цианус отпустил эти все правила, а потом и вовсе благополучно позабыл на долгих четыре года. Вплоть до этого дня.       Почти всё, что долго казалось невозможным преувеличением, вот оно. Тот слуга не врал и не выдумывал лишнего, как много лет казалось — это просто ему, Цианусу, редко, несказанно повезло.       Ипат одевается неподалёку, шуршит тяжелая ткань плаща. Куда-то собирается среди ночи… Всё равно, хоть бы это только уже кончилось. Видимо, в какой-то момент останавливает свой взгляд на маленькой фигурке посреди постели. И совершенно буднично говорит — Ещё свидимся? Цианус дергается и вновь шумно всхлипывает, задыхается в собственных слезах. Мысль о том, чтобы с этим… ещё… видеться… вызывает только неконтролируемый приступ паники. Но сказать? Как скажешь? А если…       Сразу после мысли прорезает отчаянное: Да черт бы с ним! Пусть что хотят делают, казнь, может, даже лучше жизни во дворце, но нет, нет, нет! Чтобы это, снова… Никогда! Цианус надрывно тянет сквозь истерические всхлипывания — Н-н-не надо, п-пожалуйста, н-не — голос срывается почти на крик. Мужчина страдальчески возводит руки к вискам, цедит сквозь зубы — Да бога ради, замолчи уже ты! Только и делаешь что плачешь. Я что, изверг какой, не хочешь так ноги твоей не будет больше в этих покоях, не понимаю только, ужели на кухне лучше. Но раз так, то одевайся и убирайся отсюда обратно, в подклет, или где вы там всё ютитесь. И побыстрее. Он добавляет тише, но все равно достаточно слышно: — Всё равно своё я уже получил. Цианус не может прекратить плакать, поэтому ипат наклоняется — всё естество пробивает панической дрожью — и щелкает пальцами у юноши перед носом. — Ты меня понял или нет? Отвечай! — Да-а, сейчас… Цианус приподнимается, но сразу опадает на локти. С Василевсом так плохо не было никогда. С ним вообще не бывало плохо — аккуратные и точные касания не оставляли для этого возможности. Он всегда был так… Не стоит. Не стоит! Юноша ещё раз шмыгает носом, садится наконец окончательно, рассеянно смотрит вниз, проводит ногтями по внутренней стороне бедра. На коже остаются заметные белые полосы, и хочется вот так соскрести вместе со слоем плоти всю эту ужасную ночь. Боль не ощущается — или её просто сложно отделить, ведь боль — всё.       Василевс бы знал что делать, он бы принёс очередное снадобье, он бы…       Да сколько можно! Его больше нет! Цианус поднимает с пола брошенную тунику, обувает сандалии. Снова хлопает тяжелая дверь. Слезы застилают глаза, как они только за эту ночь не закончились, и юноша бредет куда придется. Лестница вниз, лестница вверх, коридор, поворот… Откуда-то явно тянет специфический запах корня мандрогоры, и почти безотчетно Цианус идет туда. Дверь оказывается не заперта, быть может по чьему-то недосмотру, а помещение это — подсобка актуария, где хранятся сушёные травы и готовые отвары.             Пахнет мелом, полынью и много чем ещё лекарственным, чего не вычленить так легко. В соседних покоях, полоской под дверью тлеет единственная судя по всему свеча, но здесь темно и тихо. Цианус подходит к стене и медленно опускается вниз, слезы все так же текут по щекам не переставая. Вновь сбивается дыхание, получается вдыхать только коротко и неровно, как будто для воздуха в груди совсем нет места, но запах лекарственных трав обволакивает по-знакомому нежно. Он не замечает сам, когда перестает плакать и засыпает свернувшись на холодном каменном полу, посреди колб, глиняных сосудов и пучков сушеных трав.       Ему снится Василевс. Снится, что он лежит у возлюбленного на коленях, уткнувшись носом в ткань туники на животе. Тот совсем ничего не говорит, а только ласково гладит его по волосам. И когда Цианус во сне поднимает глаза, он замечает: на светлых ресницах профирородного принца дрожат прозрачные слезы.