Fractum flore

Цианус просыпается от того, что кто-то осторожно хлопает его по щекам. Это не людская... Холодно... И так больно... Запах мандрагоры и мела от чужих рук! О– Впрочем, это не... Что он здесь делает? Спустя мгновение юноша резко вспоминает всë – от вчерашнего предложения и до подсобки возле кабинета актуария. Он резко вздрагивает и открывает глаза. В свете поставленной рядом свечи видно, что над ним склонилась женщина. Её волосы блестят рыжим там, где на них падает отсвет, но одежда её явно повседневная, чуть ли не для сна. Однако, если она здесь... Хриплым голосом Цианус спрашивает – Кто вы...? Женщина отвечает негромко – Актуарий Неонилла, королевский врач. Это моя комната... Точнее, относящаяся к моему рабочему кабинету. А ты... Хотя нет. Расскажи мне прежде, что случилось? Цианус поджимает губы. Неонилла вздыхает – Тебя кто-то... обидел? Юноша качает головой. Добавляет тихо – Нет, я сам к нему пришёл. Я уйду в людскую, простите пожалуйста, сейчас... Он поднимается, не без труда, но Неонилла поднимается тоже и подхватывает его под руки – Постой. Пойдем-ка выйдем на свет, я тебя осмотрю. – Зачем? Неонилла молчит, а потом неожиданно резковато и устало отвечает – Если я с одной свечой в тёмном закутке смогла взглянуть на тебя и выдвинуть верное предположение, сам как думаешь? Впрочем, сразу после добавляет поспешное – Извини. Я понимаю что у всех разное понятие нормы. И если... Шаг в кабинет. Цианус отвечает – Нет, это... Нет. Я не хочу... – Хорошо, хорошо – махает рукой Неонилла – я и не собиралась тебя допрашивать, только помочь. Она берёт его за плечи и вдруг застывает, внимательно всматриваясь в лицо, протягивает – А не ты ли на казни– Цианус бледнеет, но кивает, что толку отрицать очевидное. Неонилла щурится – Значит, ты с ним был, полагаю, долго, а тут, только месяц прошёл, так сразу– Юноша резко отшатывается, почти вскрикивает – Нет! Добавляет тише, но с тем же нервным надрывом в голосе – Я не... Все не так, это не то... Э-это – снова подступают слёзы, юноша рвано вздыхает. – Ладно, ладно, тише. Прости, не сдержалась. Так. Она подхватывает со стола чистую ветошь, не глядя вытирает руки –Осмотр. Ты можешь снять тунику? Цианус смотрит на неё влажными от слез глазами и качает головой. Неонилла вытягивает руки ладонями вперед – Я не наврежу тебе, обещаю. Ты же, раз был с ним, знаешь какими строгими клятвами скованы лекари? Иначе я не смогу тебе помочь. Прошу. Цианус неуверенно берётся за край ткани. – Ты пока можешь рассказать мне... Нет. Ты готов что-то рассказать? Цианус кладёт тунику, на которой, как оказалось, были странные пятна, рядом и изнеможденно кивает. Неонилла окидывает его взглядом и тяжело вздыхает. Все его тощее, костлявое тело покрыто следами недавнего, самого разного происхождения. Ей становится даже совестно за предыдущее своё предположение. Даже если он и действительно пошел туда сам... Такое неприемлемо. Она не находит ничего лучшего кроме как передать ему влажную тряпку. Отвернувшись несколько излишне в полоборота, она спрашивает – Давно это случилось? – Я не знаю. Мы заканчиваем работать уже после заката, а тот господин сказал мне быть у него ночью. Я после работы уже ушел из людской, поднялся к нему, а потом... Потом не знаю. Я не определял время по луне даже примерно, знаю только что когда все кончилось, я... я пришёл сюда. Немного помолчав он мечтательно добавляет – Мне приснился Василевс, потому что здесь всюду лекарственные травы... А с ним вместе всегда был запах этих трав. Но я не помню, о чем был сон. – Вот как. Что же. Но ты не знаешь кто этот человек? – Если вы об имени, то нет... Он никогда не говорил его мне. Но синий цвет одежд и крыло приезжих послов... – Я поняла. Он ведь посулил тебе денег? Ты нуждаешься в золоте? – Я же не говорил, как вы... Впрочем, да, пять золотых. Но не сказать чтобы они мне очень нужны, просто было всё равно. – Прости? – Такие как он в покое не оставят. Чем ждать, пока от предложений перейдут к угрозам, проще согласиться, нет? Да и после того как Василевса изгнали, казалось, что ничего хуже уже быть не может. Неонилла хмурится. Налицо, будто бы, апатия, но душевные недуги лечить куда сложнее физических. Однако, насколько сильна печаль – насколько глубокой была привязанность – выяснить, по возможности, нужно будет. Она привычно отмечает в уме пункты обследования, и только где-то на кромке мысли свербит "это же был его любовник, любовник твоего ученика, не слишком ли личное?" Но она врач. Для неё не должно существовать такой границы, тем более с учётом обстоятельств. Но вот первая часть высказывания юноши... Она начинает аккуратно – Не могу сказать что ты не прав, но неужели совсем нет способа защитить себя? Ты же на кухне, помню, вот, обратиться к доместику стола, например... – И что главная сделает? Выходной даст лишний? Я понимаю, что над такими как он власти нет, кроме государя. Чуть помолчав он добавляет – Василевс, если бы только был здесь... Впрочем, неважно. Без изгнания ничего и не случилось бы. Ведь в коридоре дворца тот человек назвал меня "любовником деспота" Под конец голос Циануса спускается на едва слышный шепот. Актуарий качает головой, нет, оставлять это нельзя. Опрометчиво, конечно, Василевс использовал право последнего прощания. А ведь там, на площади, она думала что позовет он именно её. Глупость, как теперь кажется. – Давай решим так: если ещё хоть кто-то сделает тебе подобное предложение, сразу же уходи, ищи меня здесь, или... К кому бы тебя направить? Ну, допустим, Геласий, один из писцов, тебя должны к нему пустить, только скажи сразу чтобы мне передал. И доложи всë, что запомнишь. Высокий ли человек, низкий, цвет мантии, приметные черты, а там уже я по своим знакомствам проверю. – Но зачем это вам? – Можешь считать, что так я забочусь о репутации Василевса после изгнания. И никогда больше не соглашайся на что-то из тех же соображений. Притчи церковные слышал? Когда дикие звери приходят в селение, им не скармливают весь скот, чтобы задобрить. Их убивают – последнее слово сопровождает громкий стук глиняного сосуда, который Неонилла достает с верхних полок и ставит на стол. – Смелое сравнение. Зачем так много хлопот, госпожа актуарий? Не нужно. – Я всегда пользуюсь возможностями своего положения, когда могу этим помочь, вот и всё. Не возражаешь если приступлю к осмотру? Неонилла оборачивается, подходит на пару шагов, приподнимает его руку за запястье, хмыкает – У тебя серьезный недостаток веса. Слуг сейчас прилично кормят? Он кивает. – Ты ешь? Он качает головой. Неонилла бормочет себе под нос "так я, конечно, и думала" – Почему? Цианус только молча пожимает плечами – Мне не хочется есть. Зачем? – Зачем? Прекрасный вопрос. Чтобы не умереть, вот зачем. А с каких пор, позволь узнать, у тебя это? – С казни, наверное. – А, вот как... Думаешь, Василевсу хотелось бы, чтобы ты заморил себя голодом? – Не знаю. Наверное нет, но какая теперь разница? Ничто из этого больше не имеет смысла, ведь его здесь уже нет и не будет. Может, он уже забыл обо мне. А может они все уже мертвы. Проносится отголоском то прощальное "Постарайся сохранить за собой место на кухне", и Цианус болезненно жмурится. Неонилла тяжело вздыхает. – О, боги. Ладно, вернемся еще к этому разговору. Она делает несколько шагов к полкам с уже смешаными лекарствами, переставляет небольшие глиняные сосуды, бормочет – Нет... Не то... Этот слишком свежий... О, вот. Мак и эрвум. Здесь совсем немного – я не хочу давать тебе что-то более сильное. К тому же, многие снадобья могут вызвать привыкание, а этого мне тоже не хотелось бы. У меня еще есть немного лечебного масла. На этом, пожалуй, пока хватит. Жаль, ты ничего не можешь взять с собой, но я постаралась отобрать травы, которые действуют долго. Она передает ему лагинос, добавляет – Надеюсь, ты справишься с этим сам. Я подготовлю мак. Лечебное масло пахнет календулой, этими маленькими рыжими цветочками. Пытаясь покрыть им ушибы и синяки, далеко не все из которых с этой ночи, Цианус спрашивает – Мак это же то растение, что используют для сна? – Можно и так сказать. А что такое? – Обязательно ли его... ослаблять? Неонилла оборачивается через плечо сразу же – К чему это ты клонишь? – Ни к чему! Мне просто слишком часто снится изгнание, вновь и вновь. Я подумал, может, это могло бы помочь. – Тебе стоило сказать сразу, сейчас я уже не буду мешать всë между собой. В следующий раз, если не забуду, отложу для тебя лёгкие травы вроде зверобоя. Но маковый цвет слишком силен для таких целей, я и сейчас использую его не для этого, а как обезболивающее. Сонливость всего лишь побочный эффект, да и он не должен быть сильно ощутимым, если я всё верно сделаю. Но сегодня, полагаю, тебе удастся поспать без снов, если удастся. – Сомневаюсь, что доместик стола позволит. – Что ж, тогда... Вот. Выпей. Цианус слегка морщится, Неонилла улыбается – Знаю, не амброзия, но что делать. Если вдруг почувствуешь себя плохо – приходи сразу как сможешь. И вообще, приходи. По ночам я обычно не здесь, конечно, сегодня исключение. Но ухожу я позже, чем слуги заканчивают работу. Жалко, помощников у меня больше нет. – А деньги? – Денег не нужно. – Но у меня же теперь есть– – Этих денег не нужно тем более. Не беспокойся. Тех, кто попал в ситуацию вроде твоей, я врачую просто так. – Но почему? Это же ничего вам не даёт? – Не дает. У всего должна быть причина? – Нет, я просто... Простите. Совестно пользоваться вашей помощью безвозмездно, актуарий. "А в случае Василевса было не совестно?" вертится на языке нелепая подколка, но Неонилла проглатывает её. Грубость, да еще и ложь. Едва ли, учитывая то, что между ними было, можно назвать любую помощь со стороны императорского сына безвозмездной. – Если ты так хочешь услышать какую-либо причину помимо простого человеческого сочувствия... Рядом с домом моего старого учителя, через несколько улиц, находился лупанарий. Девушки оттуда приходили к нему – он никогда не отказывал им в помощи. Иногда я, пока перетирала лекарства в ступе, слышала как они плакали – подумалось даже, что он их обижает, но как выяснилось, они только делились с ним горестями, как делились бы с матерью. Возле его стола были отдельные крюки, где всегда висели успокаивающие травы. С востока империи, где он бывал, он привёз привычку смешивать их с горячей водой. И я спросила его – почему он так добр к тем женщинам, почему берёт с них меньше, почему подбирает с улиц увечных мальчишек, кошек, собак и птиц, а потом отпускает их. Он тогда ответил, что каждый должен иметь возможность получить помощь врача, вне зависимости от того, богат он или беден, молод или стар. Я стараюсь помнить о тех его словах даже сейчас. – Похоже, ваш учитель был очень хорошим человеком... Где он теперь? – Умер несколькими годами позже того, как я попала во дворец. – Ох, мне жаль! – Ничего, это было давно. Мне еще нужно осмотреть тебя несколько более... Точно. Ты не против? – Если это необходимо... – Необходимо, чтобы исключить возможность некоторых увечий. У меня здесь не асклепион, конечно, и пациентов своих я лечу больше по их комнатам во дворце, но есть скамья. Цианус осторожно садится, женщина опускается рядом, чуть наклоняясь над ним. Неонилла касается внутренней стороны бедра, и Цианус крупно вздрагивает. Актуарий сразу отводит руки – Все хорошо? – Нет, я... Я знаю, что это не он, а вы, но не могу, я не могу... Цианус молча качает головой. Спустя какое-то время Неонилла слышит тихий всхлип, и обращенное явно ей, но сказанное едва слышным шепотом – Почему это... Василевс же тоже трогал меня так, и было хорошо... Этот человек все испортил! Я не могу теперь... Почему, почему... У меня нет ничего, кроме тех воспоминаний! Вы же врач, помогите мне вернуть всё как было – слова почти что детские в своей наивности и искренней горечи. Взгляд Неониллы нечитаем, но отдаёт печалью. – Хорошо, стало быть, сейчас будет долгий разговор. Подожди, я отлучусь ненадолго, найду тебе что нибудь, холодно, должно быть. Она действительно уходит, но вскоре возвращается с полотном тёплой ткани, которое кладёт на плечи Циануса. Тот сразу цепляется за края и заворачивается ещё сильнее. Неонилла садится рядом, и откладывает на скамью блеснувшую в свете свечи фибулу от шерстяного плаща. – Я не буду тебя осматривать сейчас, если ты столь чутко на это реагируешь, не бойся. Просто продолжим говорить. Я вижу, мой бывший ученик был очень дорог тебе. Можно мне узнать кое-что? – Да? – Сколько тебе лет сейчас? – Двадцать... один? – Так неуверенно? Ладно. А сколько было когда вы познакомились? – Шестнадцать. А, нет. Пятнадцать? Кажется, да. Вы наверное знаете, на улице года не считают. – Ох... А когда вступили в... связь? – Семнадцать, наверное, не знаю. Может и меньше. Зачем это? – Мне хочется в этом разобраться, чтобы помочь тебе по возможности. У Платона есть трактат о душе... Впрочем, это, пожалуй излишне. Наши предки считали, конечно, что чем раньше, тем лучше, но, на мой взгляд, это позиция в корне неверная. Не так, снова увлеклась. Она щелкает пальцами – Как тебе объяснить? Я считаю стихи Стратона возмутительными? Нет, нет, тоже не пойдет... Цианус едва заметно улыбается – Не беспокойтесь, Василевс говорил тоже мудрено. Я привык. – А мне не нужно твое восхищённое впечатление от неясных слов и сложных речей, мне нужно чтобы ты ясно понял мысль, которую я хочу до тебя донести – женщина хмурится в ответ на его слова. – Скажу вот как... Молодые люди, особенно твоего положения не должны вступать в такие связи. Это может привести к беде. И дурно, что среди знати принято заводить любовников среди мальчишек, у которых едва начинает расти борода. – Но Василевс не причинил мне вреда – неуверенно говорит Цианус, и из-за интонации это звучит почти как вопрос. Мыслей, подобных этим, при нем не высказывал никто. Впрочем, было и некому, Василевс на такие темы не заговаривал никогда. – Это ты так думаешь – резко отрезает Неонилла. И Цианус не решается возражать, хотя и не понимает что это значит. Ему лучше знать, как оно было, нет? Да и Василевс не мог исключительно из-за юности приблизить его. Вспоминаются слова того мужчины, и снова становится дурно. Нет, Василевс не мог так же думать и рассуждать, потому что он умнее и лучше, а ещё потому что... Потому что Василевс был слеп. Он бы никогда не сказал таких мерзких слов. Чей-то шерстяной плащ сползает с плеч. В тишине комнаты слышно отчётливо дыхание и его, и Неониллы – Цианус поворачивает голову к актуарию и видит, что она смотрит неясно вдаль. Задумалась о чем-то. Юноша опускает глаза вниз, сжимает руки до боли. Несмотря на то, что стало много чище, от себя все еще противно. Даже в этом приглушенном свете заметно всё. Он испускает дрожащий вздох и кладёт ладонь на бедро. Кожу вновь рассекают белые, краснеющие полосы, он царапает по одному и тому же месту несколько раз – потому что следов не остаётся, короткая боль сходит, а больше всего хочется отчаянно забраться под кожу, до костей, выковырять, вытащить это мерзкое ощущение– По левое плечо коротко вздыхает Неонилла, вышедшая из своей задумчивости, поворачивается и, ничуть не стесняясь наготы и не смущаясь ничему, перехватывает запястья Циануса. – Дай мне руки. Она сжимает его ладони в своих. – Не стоит, хотя ты не первый... Не стоит. Не вини себя, но главное: не делай с собой ничего – говорит она все так же отстраненно, скороговоркой. Цианус тихо всхлипывает – Откуда вы знаете как ведут себя прочие? Может они– Неонилла кривовато улыбается – Я врачую как актуарий уже как больше двадцати лет. И чего только я за эти годы не навидалась. И таких как ты. И опозоренных служанок. И даже зости. Некоторые из них понесли, приходили ко мне когда уже ничего нельзя было сделать, и отчаянно просили избавиться от ребёнка, но я уже не могла им помочь, и даже не из-за клятв. И я, и Василевс – многие лекари нарушали их, когда надобность была выше морали. Никто не мог, разве что их собственное тело. Некоторые из них кончали с собой. Некоторые получали непоправимые увечья, намеренно, чтобы выкинуть дитя. Впрочем, прости. Подобное, пожалуй, не для твоих ушей, но я изначально хотела сказать что многие ведут себя так же. В том или ином роде. Это понятно, но оттого не менее вредно. Цианус прикрывает глаза и склоняется к её плечу, тихо, едва слышно шепчет – Но почему такое происходит со мной? Чем я заслужил столько? Неонилла не знает что ответить. Нужно ли? Есть ли ответ? Она в рассеянности расслабляет хватку рук, и Цианус вытаскивает ладони, сжимает пальцы на ткани её столы, утыкается носом в плечо, которое быстро пропитывается влагой. Все его тело вздрагивает от рыданий. Неонилла может разобрать только отдельные приглущенные фразы. Что-то про "тех людей", дворец, многократное "зачем", Василевс, любовь, казнь... Звучит все это так, как будто юноша оплакивает всю свою жизнь. Она с некоторым недоумением поднимает руки, коротко опускает взгляд. Он так в неё вцепился... Как кошка. Пожалуй, с его стороны можно было бы считать дурные намерения, если бы не произошедшее с ним и кольнувшая иглой догадка: запах. В этой одежде она работала с самого утра, естественно ткань пропиталась ароматами всех лекарственных трав – к тому же сегодня она не выходила из мастерской, поэтому и не наносила любимые масляные духи, которые обычно хоть сколько нибудь перебивают эту неизбежную часть работы. А с кем у него ассоциируется запах горькой полыни? Она качает головой. Бедный, бедный мальчишка! И она учила Василевса десять лет, и ей горько, и иногда накатывает тяжелая печаль за бывшего протеже: как он там, где он там? Но для этого юнца Василевс видимо был всем, и с давних пор, и что-то видимо произошло после того скандала много лет назад, как она может выявить из слышимого между всхлипами, только крепче привязавшее его к порфирородному принцу... И вот его-то так переломала казнь, чужая, пусть отложенная во времени, но ясное дело, смерть – что ему и до собственной жизни уже нет дела, радости только в прошлом да во сне... Поэтому он так покорно и пришёл к тому, кто... И... Господи, господи! Но, увы, и императорский врач не в силах излечить сердца. Она несколько скованно опускает руки ему на спину, осторожно гладит, говорит негромко – Хорошо. Можешь плакать, если тебе от этого легче. Неонилла изможденно прикрывает глаза. Долгий день. Невероятно долгий. Подготовила, называется, лекарств про запас. Состав из руты надо будет еще процедить. Ну, это когда удастся закончить с этим мальчиком. Теперь шепота сквозь слезы уже не вычленишь, но пусть плачет, не похоже, чтобы ему было к кому обратиться за утешением. Какая несчастная любовь! А что же она сама на казни? И внимания, помнится, не обратила: что там, причуда обреченного. Другие, как видно, обратили. И вот что из этого вышло. Что подумал бы Василевс, узнай он там, где бы он теперь ни был, что именно он, именно его слова и действия стали отчасти причиной такой беды с бывшим любимцем? Винил бы себя? Актуарий вспоминает пустой взгляд слепца, холодные руки, недетское упрямство даже в юности. Нет, не винил бы. Даже в этом. А все таки, не вполне ясно, что делать. Жаловаться? Кому? Да и на такое... Кто ж что сделает дипломату. Сказать Евксене? От неё самое большее это сочувствие и пара добрых слов. Да и учитывая что Цианус пошел к тому мужчине по своей воле... Нет, ну какая же глупость, о какой воле может идти речь, учитывая пропасть в положении и власть в руках вышестоящих для него это как противиться государю-императору. Всё одно, бессмысленно. Но формально всё именно так, так еще и уговор о деньгах. Может даже разозлится глава кухни, за такой-то заработок на стороне. Но вниз его проводить все равно нужно будет. До чего нибудь – учитывая компанию врача – Евксена догадается, Неонилла обьяснять не будет, а дальше уж, если та спросит, придется юнцу самостоятельно выкручиваться. Справится, небось. Из размышлений её вырывает негромкое – Госпожа актуарий? – Да? – Скажите... Вы же тоже думаете о нём? – ... Конечно. Василевс был моим учеником слишком много лет, чтобы мне не беспокоиться о его судьбе в изгнании. – Я скорее о другом. Как когда... Я иногда иду по дворцовым коридорам, где когда-то шёл с ним, я был с ним в саду, где что теперь, что тогда одни и те же цветы. Он незадолго до казни был даже на кухне и в наших хранилах. Все напоминает мне о нём, и я не могу, не могу не думать, хотя его здесь уже нет, это бессмысленно, это глупо. Бывает у вас такое? – Он спрашивает с болезненным надрывом. – Ох... Я думаю, ты понимаешь, что сравнение здесь совсем не к месту. Он только здесь был. Врачевал со мной. Иногда... Иногда я натыкаюсь на остатки запасов трав, на старые лекарства, смешанные еще его рукой. Всегда становится печально. Но ты – совсем другое дело. У меня кроме протеже было мое собственное врачевание, мои книги, мои мужчины. А принц, что, еще одна обязанность до кучи, просто сложно оставаться равнодушной к тому, кто рядом находится больше десяти лет, конечно я к нему прониклась. А у тебя столь ли много было хорошего, кроме этой всепоглощающей любви? – думает Неонилла, но молчит. Такое в соответствующие малообразованному юноше слова не облечь, да и подсказывает что-то, он понимает. Может быть, только себе не может признаться. Цианус не отвечает на её замечание, поэтому Неонилла на этот раз заговаривает первой – Ты, позволь спросить, не думал никогда из дворца уйти? – Нет – не задумываясь лжет Цианус – Да и куда мне? – Хоть в деревни, хоть в город. Я понимаю, ты здесь уже много лет, но если всё напоминает тебе о Василевсе, не проще ли тогда пойти прочь. Или бедности боишься? – Я ничего и делать не умею толком. – Глупость. Тогда Евксена на кухне тебя не оставила бы. Ты же там по хозяйству, считай. – Да, но дело в том что за меня ведь несколько лет вступился Василевс... – О! Неужели перед ней? – Нет, я так и не узнал. Только выше главы кухни, он сам сказал. – Ну, значит, полно. Даже со словом сверху совсем бесполезного работника она бы держать не стала, характер не тот. Вообщем... Подумай об этом? Всего лишь добрый совет от меня. – Хорошо, госпожа актуарий. Спасибо. За всё. – Это моя работа, но благодарность всегда приятна. Проводить тебя? – Неонилла кидает выразительный взгляд за окно. – Светает. – И правда. Тогда мне уже должно быть на кухне. Не надо, вы и так сделали для меня слишком многое. – Но как же ты будешь объясняться... Неонилла резко дергает плечами. – Нужно ли? Мои проблемы работы не касаются. Нужно делать то, за что мне платят – говорит Цианус, а затем его губы трогает какая-то совсем горькая улыбка. – И всё же. Не верю я тебе, уж прости, лучше зря спущусь, но спать лягу со спокойной душой. – Спать? – Ну да. Скоро сутки как я на ногах. Бывает иногда такое, не в тебе здесь дело. Если о дворцовых больных вдруг беспокоишься. – А если о Вас...? – тянет Цианус неуверенно. Неонилла глуховато смеется и слегка качает головой – Тоже мило, но не стоит. Найду тебе что нибудь. Подожди. Она достает ему чистую тунику и даже пояс из сундука в той же комнате, где случилось заснуть, на молчаливое возражение бормочет под нос: я потом уговорюсь с хозяином, оденься и подпоясайся. Цианус косится на собственную одежду, спрашивает – А с этим что? Неонилла отвечает, не задумываясь – Сожгу. Будешь возражать? Юноша неуверенно и кривовато улыбается, а затем издает негромкий смешок – Не буду. – Вот и хорошо. Не забывай, что я тебе сказала. Почувствуешь себя нехорошо – сразу найди меня. И про тех, кто про Василевса спрашивает тоже. Глеласий, писец. – Хорошо, хорошо, я запомнил. Простите, что доставляю вам столько хлопот, госпожа актуарий. – Пустяки. Когда они спускаются в хозяйственные дворца, там уже стоит главная, придирчиво инспектируя что-то ещё до пробуждения поваров и кухарок, оборачивается на шаги сразу – О, это ты и... Госпожа актуарий? Что-то случилось? – Поднимитесь ко мне на пару слов, как сможете? Может, к полудню ближе, как вам удобно будет покинуть свои дела для визита. А пока пойду. Я только... проводить вашего работника спустилась. – Да, конечно. Цианус тихо выдыхает. Если Неонилла не сказала сейчас, то, стало быть, и после промолчит? У неё ведь наверняка с главной свои дела, уж не из-за него же, в самом деле, она позвала её. Да, именно так. Юношу, готового уже улизнуть куда-то в угол, задерживают касанием за плечо. Цианус слегка вздрагивает и оборачивается. Неужели спросит...? Но она вытаскивает из-за пояса кожаный мешочек и передает ему. – С самым рассветом, ко мне ещё в комнаты приходил господин из высших чинов... На лицо, правда, не узнала, но плащ синий говорил о нём довольно, наместник, может, какой, попросил тебе отдать. Она смотрит на него внимательно исподлобья, но молчит. Ждет покаяния, что ли? Не ей. Уже довольно было сказано прежде. Дрожащими руками Цианус распускает шнуровку, высыпает монеты, несколько из них со звоном падают на пол. Десять золотых монет. Не пять. К горлу подкатывает истерика. Вот, значит, сколько это все стоило? В два раза выше сумму, и, как с девицей в лупанарии, чего уж. Деньги оправдают что угодно. От солидов хочется избавиться, но, пересилив себя, Цианус собирает упавшие монеты, вежливо и натянуто улыбается – Спасибо. – Спрячь получше, а то кто ж знает. Через полчаса, час, может сойдутся все. Юноша кивает и уходит к жилым комнатам прислуги. Поджав губы, Цианус, коротко помолившись и шепнув в потолок краткие извинения, заимствует у крепко спящей соседки иглу и нитки. Бархатный мешочек исчезает в набитой соломой жёсткой подушке: это лучшее место, которое удалось придумать так сразу. Надо будет приметить может, место во дворе... Хотя там закопать без лишних глаз что бы то ни было – невозможно. Госпожу актуария попросить об услуге, быть может? Не позарится же она на десять солидов, ей, должно быть, платит император много больше. Грязные деньги, дурные деньги, но может быть и вправду, лучше из дворца уйти, а тогда – ни одна монета лишней не будет. Поспать, как и было сказано Неонилле, не удаётся: только смотреть в каменный потолок с тяжёлыми мыслями на душе. А затем в многолюдных покоях поднимается гомон и гвалт, сборы, и работа, работа, работа – в веренице каждодневных дел времени на тяжёлую тоску о себе почти не остаётся. Почти. Почти. К полудню Евксена, доместик стола, поднимается на верхние этажи дворца – Вы просили беседы со мной, госпожа актуарий? Неонилла, которую ей довелось застать в кабинете, отворачивается от полок со склянками – Да. Нет ли у вас работников, которых я могла бы брать к себе время от времени? Мне не хватает рук. Оплатой не обижу. – О, это вы не мне, а им. Как скажете про оплату, так от желающих не отобьетесь. – Но вы не против? – уточняет Неонилла – Отчего бы мне. Пусть с кухни не сбегают потом, чтобы мне уже беды не было. Подмастерье лекаря – ремесло не дурное. Не все, если уж пытаются заработать на стороне, выбирают столь солидный вариант. Понятно в чей огород камень. Неонилла дорогого стоит не нахмурится с недовольством от этого намека, но она сдерживается, напоминает себе о том, что такую реакцию доместика предвидела и только вздыхает – А не будет ли слишком большой наглостью, если я у вас одного юношу попрошу? – Неужели приглянулся кто? Боюсь мои рабочие слишком худы для вас, госпожа Неонилла. А вот на этот намек и в самом деле можно было бы и обидеться. Но парировать и превращать важный разговор в перебранку не хочется, поэтому актуарий подколку прощает и отвечает лишь – Нет. Цианус. Можно? Он же на хозяйстве, стало быть, здесь скоро освоится, если бывает в ваших кладовых. – Нечасто он там бывает, чаще руки в воде морозит. У нас есть юноши и девушки моложе. Вам же, надо думать это тоже важно? Неонилла нервно сглатывает – Они слишком молодые. – Ой ли? Сколько там лет было вашему ученику когда вы его взяли? Не юлите, госпожа актуарий. Я же не сижу безвылазно здесь, тоже осведомлена о делах дворца. Скажите честно: у мальчишки, как знает весь дворец, была связь с изгнанным ныне порфирородным принцем. А тот, в свою очередь, у вас в ученичестве был. Поэтому вы за него и просите. – А если и правда так? – Если так, госпожа Неонилла, то я конечно же дам добро. Просто правду, знаете ли, люблю. Мне ведь тоже жаль Циануса, что я, мегера бессердечная разве. Пусть идёт к вам хоть насовсем, все от него на кухне толку мало. Только с чинами дворца уговоритесь, вы ведь сможете? – Евксена ухмыляется. Кажется, чем-то все таки она недовольна, но чем именно... Неонилла даже не может понять. Поэтому мягко заканчивает – Думаю, в этом покамест нет необходимости. Спасибо, доместик, вы очень мне помогли. Вас наверняка ждут дела, верно? Ах, да. Отошлите его ко мне завтра с утра. А до того, прошу – не говорите.