Полчаса

velial squad — полчаса Запах крови и проклятой энергии все еще стоит в носу. Даже после того, как Сугуру вырвало в пятый раз за последние два часа. Даже сейчас, когда его выворачивает в шестой прозрачной склизкой жидкостью, тут же исчезающей в водопроводе, вслед за грязью и кровью. Кажется, что он везде — во рту, на корне языка, глубоко в горле. Окутал носовые пазухи. Впитался в кожу головы и волосы, перемешавшись с пылью, потом и жиром. Тонкой пленкой покрывает все его тело, с головы до пят, словно вторая кожа, от которой никуда не деться, не содрать и не сбросить, остается только яростно тереть себя под струей кипятка, оставляя красноватые следы и царапины, надеясь, что получится стать хотя бы чуточку чище. Но он обманывает сам себя. Сугуру знает, что чистым ему не бывать. Это не та грязь, что смывается водой. Раньше он не знал, почему, когда-то давно, будучи пятилетним мальчиком, впервые увидевшим проклятие, совсем крохотное и слабое, наверное, даже недотягивающее до четвертого уровня, не убежал в испуге, а неторопливо и спокойно, со знанием дела и без капли страха, протянул руку, чтобы...Чтобы что? Он не знал тогда, что должно произойти. Не знал, почему проклятие, издав тоскливый протяжный звук, испустит дух и превратится в маленький черный подрагивающий шарик и плавно опустится аккурат в детскую ладонь. Не знал, что за внутренний порыв заставит его открыть рот и съесть — нет, затолкать шарик в рот и протолкнуть дальше, в горло, и, не касаясь языком и не жуя, отправить прямиком в пищевод. И ему было неведомо, что секунду спустя он рухнет на землю, скручиваясь от судорог, плюясь, желая вытащить это из себя, вытащить и выбросить подальше, чтобы больше никогда, никогда не ощутить этот вкус снова. Тошнотворный, едкий, выворачивающий наизнанку. Вкус, от которого хочется лишь одного — вырвать себе язык. Но теперь он знает, почему. Гето Сугуру проклят и всегда был таковым. Он был проклят с самого детства, нет, с самого рождения. Его матери, счастливо прижимающей к груди младенца, единственного долгожданного сына, было невдомёк, что вместе с ребенком она привела в этот мир нечто страшное. То, что было запрятано внутри невинного младенца, то, что было недоступно для взгляда, особенно того, кто неспособен разглядеть и толику проклятой энергии. Как ненасытный плод в утробе женщины, обреченной зачать от чудовища. Вот только плод рано или поздно увидит свет, покинет истощенный организм матери, прекратив истязания, но то, что сидит внутри него, не выйдет никогда. Словно проглоченный им в утробе злобный брат-близнец, что остался в нем навсегда и, слившись с его телом, стал той его частью, что бесконечно требует подкармливать себя, из раза в раз заставляя его жрать всю эту проклятую дрянь, лишь бы не подохнуть от голода. Его не изгнать. Единственным способом изгнать проклятие было поглотить его, но что делать, если оно уже внутри? Что делать, если проклятия стали частью тебя самого? Сожрать самого себя? Он горько усмехается, думая об этом, и усмешка выходит усталой и нервной. С пожиранием себя он и так справляется на все сто, вот только никакого облегчения это не приносит. Рвотные позывы прекращаются, и Гето возвращается в спальню, щелкнув замком. Стараясь не давать волю мыслям, он наводит порядок. Свет не включает. Здесь он провел три года и может найти тут что угодно наощупь. С особой педантичностью он меняет постельное белье, одним движением сгребает весь хлам — этикетки, смятые бумажки, давно не пишущую ручку, какой-то рекламный флаер, невесть откуда взявшийся — в мусорное ведро. В завершение захлопывает дверцу шкафа, внутри которого одиноко висит выстиранный и выглаженный гакуран. Со стороны — ничего необычного, просто старшеклассник, в кои-то веки решивший разобраться с учиненным им в своей комнате свинарником. Казалось бы, вот-вот зайдет мама, чтобы пригласить к ужину, и приятно удивится, что сын наконец-то научился держать свой уголок в чистоте. Гето же не ждет никого. Если только... Он достает из выдвижного ящика фото, лист бумаги и, чуть пошарив, находит наконец ручку, в которой еще не закончились чернила, садится за стол. Пальцы, сжимающие ручку, подрагивают, а взгляд прикован к фотографии. На ней они трое — Гето, Годжо и Сёко. Годжо улыбается, как всегда, во все тридцать два. Ему вторит Сёко, в кадр попала ее рука с зажатой в ней тонкой сигаретой. Гето справа, с края, смотрит в камеру со спокойным выражением лица. Фото было сделано на их первом году обучения. Тогда у них отменилось занятие, и они улизнули в Токио, гуляли по паркам, уплетали за обе щеки мороженое и оглушительно смеялись, распугивая прохожих. Еще ни одного проклятия за спиной, ни одной смерти, отпечатавшейся в памяти. Сатору не владел своей Бесконечностью в полной мере, так и Сёко только начала осваивать азы обратной проклятой техники. Один только Сугуру уже тогда вовсю жрал проклятия. Раньше он не замечал, а сейчас видит отчетливо, как сильно в его глазах сквозит эта тьма, ощущаясь даже через фотографию, сделанную три года назад. Сугуру переворачивает фото и возвращает внимание к листку, но так ничего и не пишет. Сказать или написать хочется так многое, но слова не идут, оставаясь лишь ничего не выражающей точкой на белой поверхности бумаги.

***

Годжо возвращается почти под утро, когда мрак комнаты лишь слегка расступается под неотвратимо светлеющим рассветным небом. Сугуру прислоняется плечом к косяку, щелкает ручкой и открывает дверь, положив конец нетерпеливому постукиванию по поверхности дерева и тихим саторовым чертыханиям. В темноте коридора лишь на долю секунды виднеются лазурь глаз и серебристая вихрастая голова, ведь Сатору без промедления подается вперед и руками обвивает его тело, так сильно, словно стремится задушить. Сугуру лишь облегченно выдыхает и зарывается носом во взлохмаченную макушку, игнорируя едва проклёвывающуюся в груди свербящую боль. Форма Годжо в пятнах крови и ошметках грязи, на волосах виднеются красные капли. Он явно сражался с особым уровнем и смертельно измотан. Гето чуть отстраняется, оглядывая дрожащее тело, в поисках ран, закусывает губу, сильно, почти до крови, чтобы не дать ненужным мыслям завладеть собой. Сейчас главное — убедиться, что с его Сатору все хорошо. — Я не ранен, — быстро шепчет тот и захлопывает дверь. В следующий миг он снова обвивает руками шею Гето, и, спрятав лицо в изгиб между шеей и плечом, глухо выдыхает: — Я так скучал. Сугуру закрывает глаза, позволяя себе отдаться ощущениям, позволяя себе вспомнить, каково это — стоять вот так и обнимать Сатору, чувствовать его тело в своих руках. Он целует его в висок, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность. Он тоже скучал. И будет скучать. Всю свою чертову жизнь. Невысказанные слова даже не вертятся на кончике языка, а застревают где-то в горле, словно слипшись в один большой плотный комок. Гето пытается прогнать его, протолкнуть дальше, но это блядски сложно, даже сложнее, чем глотать проклятия. Поэтому он шарит по лицу, любимому и родному до боли, покрывая легкими поцелуями каждую царапину, словно так они затянутся быстрее, прежде, чем найти губы и впиться в них поцелуем. Губы Сатору сухие и потрескавшиеся, но его влажный и горячий язык привычно нетерпеливо и настойчиво вторгается в рот. Из-под полуприкрытых век Гето видит, как сияют эти невероятные глаза. Они целуются самозабвенно, увеличивая темп, прижимаясь друг к другу. Сугуру закрывает глаза, полностью отдаваясь моменту, впитывая каждой клеточкой желанный вкус губ напротив. Сатору сладкий на вкус, как долгожданный десерт, как таящий во рту шоколад. От него, в отличие от Гето, не разит проклятиями. Хочется только одного — чтобы это никогда не заканчивалось, хочется слиться с Сатору, объединиться с ним, никогда не размыкать их губ. Каждый их поцелуй как в первый раз. Сугуру помнит, как это было, помнит в деталях. Помнит, как они потянулись друг к другу, без слов, как сталкивались случайно зубами, ведь оба целовались в первый раз. И как переплели пальцы и никогда не обсуждали это после, не пытались сделать вид, что ничего не произошло. Словно было ясно как день: они должны были встретиться, они должны были быть вместе. Сатору был создан для Сугуру, а Сугуру был создан для Сатору, и иначе быть не могло. Все это было так...естественно, так правильно, и эта правильность сквозила в каждом поцелуе, в каждом объятии и касании, в каждой совместно проведенной ночи, переполненной тихими признаниями. Гето едва помнит, как ловкие пальцы Годжо стянули с него одежду, не помнит, как сам раздел его, и как они переместились на кровать. Память стирает ненужное, неважное, оставляя только то, что хочется запомнить, выгравировать на задворках сознания, выжечь на сетчатке. Например, то, какой Сатору красивый. Безупречный. То, как разметаются по подушке серебристые волосы, обрамляющие любимое лицо, безумный лазурный взгляд из-под полуприкрытых век, длинные пальцы, отчаянно вцепившиеся в его, Сугуру, предплечья. Годжо выдыхает его имя, и Гето, черт возьми, готов слышать это вечно. Он осыпает Сатору поцелуями. Каждый сантиметр его кожи. Прикасается губами нежно к свежей ссадине чуть ниже ключицы, едва-едва проводит по едва зажившей ранке над торчащей бедренной косточкой. Гладит осторожно, будто боясь причинить боль, по пугающе длинному застарелому шраму, пересекающему торс от ключицы до нижней части живота — отголоску пережитого год назад. Сатору слабо постанывает, отзываясь на прикосновения. Будь это возможно, Гето забрал бы все это с собой: все его старые шрамы, включая этот, самый обширный, вместе с мучающими до сих пор кошмарами, вместе с пробуждениями посреди ночи в взмокшей от холодного пота постели. Да, если бы это было подвластно ему, как поглощать проклятия, он бы поступил так без раздумий. Забрал бы болезненные воспоминания. Всю боль, весь страх, груз и тяжесть с души. Сатору этого не заслуживает. Он не должен жертвовать собой ради тех, кто об этом даже не узнает. Не должен проливать кровь в ежедневных мучительно-опостылевших битвах, которым нет конца. Сатору заслуживает только хорошего, только самого лучшего. Он заслуживает прожить спокойную счастливую жизнь, ради себя, для себя, и встретить такую же старость. У него должны быть любовь и мечты. И свет. Все то, чего Гето не может, не способен дать. Пусть тогда он хотя бы подарит ему эту ночь. Сатору сдавленно стонет в сгиб локтя, когда пальцы Сугуру проникают внутрь, неторопливо раздвигая тугие мышцы. Годжо придвигается ближе, неловко ерзает, расставляя ноги шире и самостоятельно насаживаясь на пальцы. Сугуру улыбается — это его Сатору, как и всегда, не ждет и не терпит, не дает себе привыкнуть, Сатору, который хочет все и сразу, здесь и сейчас, даже если будет больно. В другой раз Гето бы помучал его еще немного, вытащил бы пальцы, чтобы поласкать его снаружи, одновременно с этим оставляя на нежной шее дразнящие укусы-поцелуи, а потом наблюдать с удовлетворением, как Годжо, привычно надувшись, хмурится, журит его за коварство и верит, искренне верит в том, что звучит убедительно, хотя танцующие в глазах бесенята выдают с головой. Но...сегодня не такой день. Сегодня ему хочется дать ему все. Честно говоря, он хочет положить к ногам Сатору весь мир, сделать все, что он попросит, даже если придется всех убить. Даже если придется убить еще больше. Он наваливается на него сверху, упираясь одной рукой в кровать, а второй продолжает проникать внутрь, постепенно увеличивая темп. Чужие руки впиваются в его спину, ногти больно царапают кожу, ухо обжигает горячее загнанное дыхание. Внутри Сатору так узко и горячо, что собственное возбуждение становится невыносимым. Это невозможно. — Сугуру... К двум скользящим по мокрым стенкам пальцам добавляется третий. Гето вводит их до основания и проворачивает внутри, сорвав с губ очередной сладкий стон. Пальцы Годжо впиваются в кожу на спине сильнее. Им обоим сносит крышу. Комната переполнена звуками до краев — хлюпанье смазки, всхлипы и стоны. Они смотрят друг другу в глаза. Сатору глядит ошалело, пытаясь сфокусировать взгляд, и кусает губу, его щеки горят. И Гето — черт возьми — готов кончить только лишь от этого вида. — Сугуру, — шепчет Сатору едва слышно. — Пожалуйста... Его не нужно просить дважды. Он едва соображает из-за налитого кровью члена, мучительно ноющего в ожидании разрядки. Сатору возится, хочет перевернуться на живот, но Гето не позволяет. — Хочу видеть, — шепчет он. — Хочу видеть твое лицо. Они снова сливаются в поцелуе. Самом пошлом, откровенном и несдержанном. Сталкиваясь языками, обшаривая ими каждый уголок рта друг друга. Гето думает, что на свете нет слов, способных описать, каково это — целоваться с Сатору. Целоваться с ним вот так: одновременно нежно и развязно. Таких слов еще не придумали. Это что-то большее, чем божественно. Они отрываются друг от друга, но лишь на время, когда Гето толкается в него, медленно вводя внутрь член. Ему нравится смотреть на Годжо в этот момент, так близко, в миллиметре от его лица, чтобы видеть все: как подрагивает отчаянно покусанная нижняя губа, как открывается влажный мягкий рот, как закатываются в экстазе эти безумные глаза, когда Сугуру наконец начинает двигаться внутри. Саторовы ногти снова безжалостно впиваются в кожу на лопатках, протыкают ее, пуская по спине тонкие струйки крови. Потом Сугуру, как и всегда, обнаружил бы на спине красноватые следы-лунки, а Сатору зацеловывал бы их, извиняясь за свою несдержанность. Но это потом...О котором сейчас думать никак нельзя. Сейчас хочется не думать вообще ни о чем. Хочется удержать в голове эту зиящую пустоту. Забыть обо всем, кроме того, что Сатору под ним извивается и ловит ртом воздух, раздвигает ноги, ерзает, пытаясь глубже насадиться на член. Гето и вправду делает это. Забывает. Не думает. Выгоняет мысли прочь. Лишь хватает Годжо за бедра, его восхитительные бедра, и вбивается в него в быстром темпе, до самого основания, срывая с губ Сатору уже далеко не сдавленные, а громкие, почти оглушительные стоны. И стонет сам, хрипло, едва успевая пропускать в легкие воздух. Боже. Это прекрасно. Сатору прекрасен. Чувствовать его прекрасно. Сугуру, не сбавляя темп, блуждает по его телу замутненным взглядом, шарит по раскрасневшейся коже, ласкает отвердевшие соски, затем обхватывает его член, обильно сочащийся смазкой на вспотевший живот. Размазывает ее по твердому стволу и двигает ладонью вверх-вниз, в такт движениям своих бедер, чуть сдавливая у головки. Это слишком для Сатору, и он задыхается, больше не стонет, только открывает и закрывает рот, беззвучно, будто воздуха в груди не осталось. Сугуру знает, как именно ему нравится. Ему нравится, когда Гето берет его сзади, и вжимает в постель, заставляя прогибаться в пояснице. Любит, когда он тянет его за волосы, пока Сатору самозабвенно насаживается ртом на его член. Любит, когда Гето сверху. Когда он доводит его до точки одними только пальцами или только языком. И то, что он единственный, кому доступно это знание, заводит как ничто другое. — Сугуру, я сейчас...Чёрт! — Сатору... Гето чувствует, как по его телу пробегает волна дрожи, и Сатору изливается себе на живот, простонав в этот раз особенно громко. Возможно, на все спальное крыло техникума. Плевать. Не выдержав, он валит Годжо набок, ложится рядом, вплотную, прижимая к себе разгоряченное тело. Внутри так мокро, что он выскальзывает, но в следующий миг толкается вновь настойчиво, грубо, заставляя Сатору снова ронять отрывистые стоны, но, прижимая губы к саторовому уху, шепчет нежное люблю, люблю, люблю. Собственный оргазм прошибает насквозь. Гето замирает на миг и изливается внутрь. В голове словно взрывается сотня фейерверков. Ему так хорошо. Бесконечно хорошо. Сил хватает ровно на то, чтобы впиться закусанными губами в приоткрытый рот Сатору, оставив ленивый неряшливый поцелуй и получив в ответ такой же, и прижать к себе все еще содрогающееся после оргазма тело. И услышать несвязный саторов шепот, будто доносящийся откуда-то издалека. — Что? — переспрашивает Гето, думая, что ему показалось. — Больше никогда не закрывай эту чертову дверь, — бормочет Сатору куда-то в изгиб шеи, едва слышно. Так он делает обычно, когда проваливается в сон. — И я тоже тебя люблю.

***

Сугуру чувствует укол совести. Стоило отправить Сатору в душ после тяжелого задания, но эгоистичный порыв подстегивал его: времени нет, не теряй ни минуты, ни секунды. Годжо выглядит и пахнет так же, как сам Гето за пару часов до этого, когда ввалился в техникум, искалеченный, в разодранной одежде, с дюжиной мелких кровоточащих ссадин и выворачивающим наизнанку тошнотворным вкусом проклятия. Проклятия особого уровня, которое он одолел и поглотил, а позже натравил на перепуганную толпу и смотрел. Смотрел, как от тел отрываются головы и конечности, как под ногами собираются багровые лужи, как обезьяньи лица подергиваются гримасой ужаса. Смотрел, и ничто не дрогнуло внутри. Зато содрогалось сейчас, когда он видел перед собой Сатору. Обессиленного, крепко спящего, уставшего и измотанного донельзя. Сатору, который прижимал его к себе так, словно боялся, что Гето исчезнет, стоит ему ослабить хватку. Который еще ничего не знал, но узнает непременно. Сугуру не умеет прощаться. Что он знал о прощаниях, если ни разу в жизни ему не приходилось покидать того, кто был дорог ему настолько? Когда никто на этом свете не был дорог ему так, как был дорог Сатору? Прощания казались ему чем-то ненужным и вымученным, слезливым и неловким. Он видел такое в сопливых мелодрамах о любви, которые мама смотрела вечерами по телевизору, те самые, где герой драматично оборачивается, чтобы окинуть застеленным слезами взглядом любимую, которую видит в последний раз. Вот только это не последняя их с Сатору встреча. В следующий раз — он не знал точно, когда это случится — он не сможет ощутить тепло любимых рук, не сможет поцеловать, не сможет прижать к себе. Губы, любимые, родные, губы, которые покрывали поцелуями каждый сантиметр его кожи, шептали признания, изгибались для него в улыбке. Эти губы произнесут смертный приговор, а руки, в которых он столько раз таял, растворялся, изнемогал, отнимут его жизнь. Такова их с Сатору история. Гето Сугуру в ней точно не герой. Он даже не чертов антигерой. Он из тех, кто совершенно не разделяет зрительских симпатий. Из тех, кто стремительно движется вниз с каждым выпущенным эпизодом и позорно ютится на дне рейтинга персонажей. Из тех, чье появление на экране сопровождается улюлюканьем и злым шипением. Жалкий стереотипный злодей, который по сценарию должен в конце умереть. Гето, осторожно, стараясь не потревожить, устраивается на кровати, пока Сатору спит, тихо посапывая. Он потягивается во сне, тянет к нему руки, сжимается в сугуровых объятиях. Гето гладит его макушку, нежно и ласково, словно ластящегося к нему котёнка, и оставляет на ней невесомые поцелуи. Глаза слипаются, хочется спать. Но стрелка на часах безжалостно отсчитывает отведенное им время, и оно на исходе, поэтому Гето не позволяет себе расслабиться. Совсем скоро он покинет это место навсегда. На небе забрезжит рассвет, послышатся первые признаки просыпающегося техникума. Яге поступит ранний звонок, а Сатору — самая ужасная весть в его жизни. Все последующие дни будут омрачены тяжкой ношей — убить лучшего друга. Изгнать проклятие по имени Гето Сугуру. Он бы отдал все на свете, чтобы остановить время или вырвать у него еще каких-то пару часов только для них двоих. В голове мелькает безумная невозможная мысль: он мог бы забрать Сатору с собой... Сугуру ошибался столько раз, что не сосчитать. Например, когда считал, что Сатору был создан для него. Теперь эта мысль казалось ему глупым, сопливым излиянием влюбленного до чертиков подростка, которым он слишком резко перестал быть. Разве мог кто-то настолько совершенный быть созданным для него, Сугуру? Для того, кто был отравлен с самого своего рождения, кто был проклятием, омерзительным, гнусным, одним из тех, кого не должно существовать на земле? Для того, кто несколько часов назад собственными руками уничтожил больше сотни человек и ничего при этом не почувствовал. Среди них были женщины, были дети. Но даже этот факт не заставил что-нибудь зашевелиться внутри, пока он взмахивал руками, повелевая словно кукловод, а ведомые им проклятия терзали, глодали, разрывали на части... Нет. ...Но он этого не сделает. Потому что Сатору лучше. Лучше всего этого проклятого мира. Он выше. Сильнее. Чище. И потому что он слишком сильно его любит. А сейчас, пока у них есть время, даже если это ничтожные полчаса, Сугуру побудет рядом. И он выдыхает в очередной поцелуй: прости.