Особенный

      После общения утешительного с Бан Чаном, когда сон наконец соизволил протянуть свои мягкие руки, в которых убаюкать собирался, Джисон задремал, уже что-то в ответ скорее мяукая, чем членораздельно отвечая. Его сознание притрагивалось к ласковым словам о безграничной радости от того, что хрупкое создание, совсем себя таковым не демонстрирующее, нашло себе полностью безопасное место. Комфортного человека, с кем можно было быть настоящим. Очень вкрадчиво голос Чана шелестел и о смешении двух запахов, которые он, почему-то, невероятно ярко ощущал. Хан же думал о том, какими все близкие вокруг него люди являлись особенными. Или же его природный запах и аромат чайной мяты оборачивались настолько сильными, что приманивали даже бет.       Нравилось согревать и мысль о дарах этой близости: Бан заверял, как же приятно было находиться в сплетении двух, казалось бы, совершенно разных по терпкости запахов. Оголённые нервы и терзающие волнения погасали, пока обоняние улавливало цитрусово-мятную сладость, пусть и еле заметную, и возвышалось спокойствие над всеми иными чувствами. А по уши влюблённому Хану, продолжающему искать всё новые моменты истинности нежнейших отношений, льстили столь искренние слова. Конечно, он сам был без ума от аромата Ли и прибегал к Минхо, когда переживания в нём выходили за рамки приемлемые для по жизни тревожного сознания. Поглощать нагло мяту, уткнувшись носом в шею, нравилось до дрожи, потому что обычно Минхо смеялся, повторяя привычное: «и как ты без меня жил раньше?». А Джисону нечего было ответить. Не хотелось вспоминать и думать о том времени, когда Ли был рядом, но совсем не так, как того истошно просило сердце. Или когда его совсем не было рядом — тогда мир имел только чёрные оттенки. Однако услышать, как со стороны воспринималось соединение двух запахов, порождало мурашки вдоль позвоночника. Запредельное для души.       Они оба, как альфа и омега, действительно подходили друг другу чрезмерно идеально. Только больше и активнее в смятение погружали слова про отсутствие изменений в поведении. Чан буквально восхищался тем, что удалось сохранить прежнее общение и им самим, и с ними. Так и Хан тоже радовался этому, ведь помнил о страхе Минхо потерять их дружбу. Но они лишь больше раскрывались друг другу, совсем не в контексте природном или любовном, а как две родные души. Подобное виделось наивысшим пиком близости. Намного лучше, чем секс, запахи и феромоны, пусть это всё и играло далеко не последнюю роль. Поэтому слова друга так и повлияли, заставили разлиться по постели зардевшейся лужицей: со стороны они выглядели счастливыми, особенно не беспокоящийся ни о чём Минхо, пока был рядом с Джисоном. Разве не это ли счастьем являлось? Понимать и знать, что омега настолько чувствовала себя под защитой, что будучи полностью обнажённой в своей уязвимости, вела себя так, как и в любые дни, где внутренняя сила подавлялась ядами. И именно утешения от Бан Чана, к кому начал лезть Чанбин с мольбами заткнуться уже и лечь спать, усыпили и Джисона. К сожалению, утонуть в мягкости и тепле не получилось надолго. Чуткое обоняние поймало горьковатость чайной мяты, что и заставило подорваться на неубранной постели. Эфемерную нежность смыло в одночасье.       Минхо стоял совсем рядом с кроватью и неловко теребил завязки милой кофты, при этом смотрел на Хана будто пристыженно. Потребовались секунды, чтобы избавиться от морока сонного, проморгаться и понять наконец, в чём же дело было. Потемневший взгляд сосредоточился сначала на покрасневшем лице, подмечая пугающие глаза, почти стеклянные. Потом скользнул ниже, огибая всё тело, чуть-чуть задерживаясь на обнажённых ногах, и застыл на стопах, обутых в забавные тапки. Голова из-за короткого сна соображала чудовищно плохо, а от выпитого пива во рту было неприятно, так ещё и пить хотелось. Но стоило в одно мгновение горечи снова ударить по обонянию, как осознание пробудилось. И, пожалуй, принять его почудилось чем-то не очень простым, потому что рассчитывать на такой вариант событий даже не приходилось. Аж страх потянулся по венам, подбираясь к самому сердцу, готовому сорваться в бездну громогласными ударами. Вроде всего лишь происходило то, что и собиралось, только даже, как мерещилось, сутки оказались очень весомыми для принятия. Ещё не всё было готово, спланировано, решено. Хан собирался многое закончить сегодня, а теперь и не знал, как ему быть, пока подкрадывался очень медленно к замершему в смятении Минхо. Тот продолжал мять уже вышитых на ткани котов от жгучего волнения, которое заметным разворачивалось: щёки, шея, уши, всё пылало красными пятнами стыда. С ума окончательно можно было сойти от того, каким вновь стал крошечным и напуганным Ли. Его омежья сторона взяла над ним контроль чрезмерно охотно, дабы показать альфе надобность в нём, жажду. — Ирино, — с выдохом горячим, — как же так?       Завороженный будто, приманенный диким зверем к добыче, Джисон опустился на колени перед неприкрытыми ничем ногами Ли, лишь бы чётче рассмотреть то, как по внутренней стороне бёдер текла густая, сладко пахнущая смазка. Рука сама потянулась вперёд, позволяя подушечкам пальцев притронуться к широким дрожкам вязкости. Кожа к коже, и Хан прочувствовал, каким был жар дрожащего тела: лихорадка распалялась всё ярче. Начавшаяся раньше срока течка собиралась поглотить Минхо всего, разом, но пока просто игралась с его телом. Пробуждала чувствительность, воспроизводила смазку, меняла в красках чайную мяту и не давала возможности контролировать феромоны, которые уже кружили голову Джисону. — Что мне делать? — дрожа, ведь пальцы чужие бессовестно размазывали по гладкой коже чувствительных бёдер густоту природной смазки. — Хан-а. — Почему ты меня спрашиваешь? — такая растерянность вывела из забвения жажд до мягкого тела и отрезвила. Хан вскинул чугунную, мыслями неприятными забитую голову и резко поднялся с колен. Так ещё и воспоминания об отце воспалились: последствия его силы на слабый организм? — Вот же… — Мне немного страшно, — честно признался Минхо и подошёл ближе к Джисону, чтобы взять его чистую руку в свою и устроить её на своей талии. — Я не знаю, как должна пройти эта течка. Она же, ну… Настоящая? С альфой… С тобой, — Ли задышал прерывисто, не решаясь будто добавить то, о чём размышлял. — Мне страшно, потому что ты альфа. Твой отец… Было нехорошо… И теперь в теле… Прости, сложно думать, — голову Минхо уронил на широкое плечо и затрясся сильнее. Это ранило.       От представления всего сказанного, потому что течка и вправду оборачивалась особенной для них обоих, Хан с трудом проглотил слюну. Будто озноб прошиб насквозь, холодным потом оборачиваясь. То ли от неготовности ко всему, то ли от боязни сделать что-то не так, ведь Минхо выглядел невероятным. Внеземное существо, из нежности сотканное, даже его голос слышался порочно мягким, ласковым. Феромоны его губительно стучались по коже, желая воззвать к природным инстинктам, но Джисон держался, не смел пасть перед Ли, как и днём ранее. Вздохнул несколько раз глубоко, успокаиваясь и успокаивая тремор рук, при этом и мятой себя раззадорил в уверенности. Поэтому, как только ему удалось справиться с призывом к греху, то он сразу крепче обвил рукой Минхо за талию и повёл его в сторону ванной комнаты, позволяя на себя опираться. По какой-то сложившейся традиции, оба разошлись по своим углам, чтобы привести себя в порядок. Джисон быстро почистил зубы и сбрил жёсткую щетину торопливо, только бы поскорее забраться в душевую кабинку к Ли, который тупо стоял под струями горячей воды и рассматривал свой вздувшийся живот. Трогал его, нажимал на него, сжимал до покраснений: Хан знал, с какой ненавистью Минхо относился к этой части своего тела. Неаккуратно приблизился со спины, скинул чужие руки с мягкости и устроил там свои. Прижиматься вот так, обнажённым телом к обнажённому телу, под сплетение взбунтовавшихся запахов и вспыхивающих искрами феромонами — было чем-то невозможным. К тому же неосознанно Минхо пытался в спине прогнуться, потому что чужое возбуждение чувствовал, ощущал, как его хотел альфа. Оттого ещё и скулил громко, прерываемый шумом потока воды. Подлостью виделась сейчас вся природа, к инстинктам воззвавшая. — Любимый, — обратился хриплым, низким голосом Джисон, — надо помыться. — Ханни, — Ли будто не слышал, уже вытянул руки вперёд и упёрся в стекло душевой кабинки, дабы подставляться. — Чёртовы феромоны! — сквозь зубы, потому что сопротивляться сил становилось всё меньше. От прежней течки, от уже пережитой, в которую, думалось, уже зародился опыт, ничего не осталось. Всё было новым. — Айщ! — Ханни, — позвал мягко, — Ханни. Пожалуйста. Нужно…       То, как воздействовали омежьи феромоны, обезоруживало, кружило голову. И этому хотелось отдаться, потому что не только для Минхо всё было впервые, но и для самого Джисона. Ему дозволила судьба притронуться к нежнейшему созданию, природой под него созданного. Но всё же Хан держал свою голову выше собственного местоположения в пищевой цепи. Да, он сместил руки с живота на талию, впился пальцами в плоть грубовато, даже толкнулся бёдрами вперёд, имитируя близость. Только одёрнул себя, прорычал грудным звуком и принялся размазывать сладко пахнущий гель по гладкой коже, словно перебить хотел чайную мяту в её агрессии. Позаботился обо всём и после душа. Укутал в полотенце Минхо, поднял на руки его, вынудив обвить себя ногами за бока, и отнёс в спальню, насквозь пропитавшуюся ароматом течки. Давило всё на альфу внутри, побуждая к действиям, так ещё и Минхо, вцепившись, не торопился отпустить Хана, когда оба завалились в кровать. Кое-как, под отчаянный скулёж Ли, ему выбраться из хватки удалось, как и подумать о том успелось, что толку от принятого душа было мало. Хватило одного скользящего взгляда на Минхо, избавляющегося от влажного полотенца, чтобы заметить смазку на его бёдрах. Поспешно Джисон поднялся с места и вытянул из шкафа тёплую одежду для себя, дабы тут же в неё облачиться, а потом перешёл к полкам с вещами Ли, откуда забрал огромный вязаный кардиган. — Надень это, — попросил Хан осторожно, привлекая внимание смолкшего Минхо, старательно пытающегося то ли закопаться в одеялах, то ли свить себе гнездо. Ли по первой просьбе откликнулся и принял чёрную ткань из протянутых рук, тут же укутываясь. — Я проветрю комнату и приготовлю еду. А потом… — Джисон тяжело задышал, — окажу тебе помощь. Подготовлю сейчас ещё и таблетки все, чтобы…       Вместо какого-то ответа Минхо просто посмотрел непроницаемым взглядом и забрался под ворох одеял. А у Хана стремилось сердце остановиться. Волной окатило ледяной от воспоминаний прошлого раза, когда он не чувствовал и маленькой части от того, что испытывал сейчас. Зато Ли стал таким же, как прежде. Пока от него не исходило агрессии, он не стремился защитить себя, и не было ясно, стоило ли ждать этого в ближайшее время, или омега доверится в этот раз выбранному ею же альфе. Гадать Джисон не собирался, поэтому принялся делать то, что требовалось. Он позвонил Чанбину и поторопил его в договорённости. Заказал еду, потому что ушедшим вечером никто в магазин так и не выбрался, отчего подожглись вены. Принимать слова отца он не хотел, хотя держал в голове мысль о вероятном звонке с новостями про рождение нового члена семьи Хан. Вот только в этом ребёнке от этой династии ничего не было, а прав он уже имел больше, чем дитя единственной омеги этой семьи. Бесило ли это? Не очень сильно, однако злость не утихала из-за кучи ненужных слов и вопросов. Переменилось всё резко, аж от таких качелей подташнивать начинало. Даже распаковкой доставленной еды расхотелось заниматься, потому что горячий Минхо прижимался со спины. Одной рукой он обнял за талию, а второй как-то истерично отодвигал воротник объёмной кофты, дабы обнажить кожу. К ней он без замешательств прикоснулся сначала губами, осыпая мягкими поцелуями, а потом, подготовив себе место лаской, принялся покусывать, оттягивать. — Ирино, — боли как таковой не ощущалось, а вот искры от таких действий чуть ли из глаз не сыпались: чудовищно приятно, о чём Хан и подумать не мог. — Нужно поесть.       Ответа не следовало опять. Зато разлилось громкое урчание, пока острые зубы продолжали на медовой коже следы оставлять покраснений. От таких манипуляций цитрус взорвался такой оглушающей яркостью, что Ли аж отшатнулся, выпустил из звериной, удушающей хватки Хана, позволяя ему вдохнуть. Джисон же, опьянённый, обернулся и попытался поплывшим взглядом рассмотреть очертания Минхо, мгновенно пожалев об этом. Ткань кардигана скатилась с одного плеча, обнажая половину соблазнительного тела. Оторвать взора, вмиг потемневшего, от бусин розовых сосков, от напряжённого верхнего пресса и мягкости низа живота, от возбуждённого члена с покрасневшей небольшой головкой — мерещилось противозаконным. Такое произведение греховного искусства требовало всем собой к себе внимания, и Хан не собирался отказывать. А при виде того, как потерявшийся в истинной природе Минхо склонялся к столешнице, оттопыривал зад и выгибался животным, жаждущим сцепки, терялся и дар речи. Потому с рычанием таким, на которое человек, думалось ранее, способен не был, Джисон подлетел к влекущей всё его нутро омеге. — Я сожру тебя, — рука схватила за спутанные волосы достаточно ощутимо, но без грубости, а Минхо застонал звонко. — Ты не должен так поступать со мной. Я же сказал, нужно поесть.       Скорее слова обращались неконкретно к Минхо и его бесконтрольным феромонам, принуждающим взять доступность, а к самому себе. За свою слабость. Ещё никогда, даже вчера, Джисон не оказывался так близко к своей сущности. Ему в моменте померещилось, как и когти могли вырваться, которыми он бы вонзился в податливую нежность. Однако, совладав с собой, он умудрился схватить за плотное запястье уже истощённую до ласки омегу, дабы утянуть её в спальню. — Думал, всё будет иначе, — лаская дрожащее тело, на постели развалившееся безвольностью, хрипел Джисон. — Хотел сделать по-другому, но ты… — Ханни, — Минхо закричал несдержанно и ладонями тут же рот закрыл, потому что бессовестно Хан принялся выцеловывать его чувствительную грудь. Губами он притрагивался к затвердевшим соскам и, по ощущениям Ли, чудом сдерживался, чтобы не оттянуть их, уже набухшие. — Ханни! — Я должен подавлять тебя, а не ты меня! — без злости, скорее с восхищением, пока одежду с себя стягивал. — Ирино, что же ты за чудо такое? Без ума, без ума от тебя! Хочу тебя, можно? — Ханни! — заладил Минхо, словно слов не знал других. Дышал тяжело, часто, судорожно, хватался руками за предплечья нависшего Джисона, ответа ожидающего, и ноги шире разводил. — Можно? Малыш, скажи, можно? — пальцы уже притронулись к анусу, откуда вытекала смазка обильно, с запахом невозможно сладким. — Чёрт, блять! Ты готов, тебя даже растягивать не надо! — Ханни, — Ли выгнуло на постели, когда средний палец бессовестно толкнулся внутрь. — Ах! Ха… Ха-Хан… Ханни! — Скажи мне, — не унимался Джисон, — произнеси словами. Можно мне притронуться к тебе? — остервенело Хан дышал и впитывал в себя горячую, обжигающую пазухи чайную мяту. И даже под таким безумным давлением слабости чужой, продолжал просить разрешения. Не желал, чтобы близость первая, настоящая, природная с особенным создание произошла по мановению невидимой руки инстинктов. — Ответь мне!       Урчанию же истеричному отдался Минхо и не останавливался в хватке плеч и предплечий, пока в нём медленно двигался и аккуратно, вопреки состоянию Хана, сгибался палец. Его тело, окутанное всем исходящим от альфы, уже не слушалось остаточного сознания, а просто поддавалось на касания и силу. И именно такая безмятежная покорность не позволяла Джисону перейти к большему. Вероятно, его бы обозвали больным, неправильным альфой, раз при виде того, как омега без слов звала взять себя и унять жар, он не делал этого. Видел это чуть ли не насилием, потому продолжал ждать ответа и просто сгорал от вида вздымающейся груди, венистых рук, которые впивались в собственные, и от того, как ярко очерчивался пресс из-за нереального напряжения во всем теле. — Ирино… — Хочу тебя, — выдавил через запредельное для восприятия урчание Минхо. — Слышу тебя. Ты можешь… Можешь.       Хватило этого сумбура, прерывающегося шумным дыханием, чтобы Хан склонился над Минхо и утянул его в страстный, не разменивающийся на голую нежность, поцелуй. Он выполнял обещание: пожирал Ли, терзая его губы с дикостью оголтелой. А потом отстранился нехотя, когда уже дышать нормально не выходило, и улыбнулся удовлетворённый: и без того пухлые губы выглядели ещё более объёмными, покрасневшими, влажным от слюны. Приоткрытыми они были, а кончик розового языка бессовестно по ним проходился, слизывая смешение слюны и утешая покалывания от безудержных терзаний. Тёмными глазами Минхо таращился в озверевшего Джисона и ожидал от него хоть каких-то новых действий. Пока в ответ на него смотрели с интересом, оценивая и примеряясь, рукой двигать медленно не переставали при этом. Ускоряться Хан не торопился, потому что растрачивал себя и время на изучение чайной мяты. Но стоило Ли впиться в плечи ногтями, развести шире ноги, дозволяя новой порции смазки покинуть тело и распустить больше сладости, Хан сдался. — Вот же… Блять!       Неаккуратно, хотя того не требовалось, Джисон к среднему пальцу добавил безымянный, сразу же ими раздвигая влажные, мягкие стенки. Моментально на сие воздействие Минхо выгнуло в спине снова, что подарило обезумевшему Хану возможность склониться ниже и втянуть в рот порочно розовый сосок. Поверить в то, насколько обнажённое тело Минхо даже визуально выдавало в нём омегу, не получалось, зато срывало голову. Да, широкоплечий, плотный, хорошо сложенный. Но эти широкие бёдра, мягкая, невероятно чувствительная грудь с большими розовыми ареолами сосков. И полнота всегда ударяла по самым уязвимым местам: для привлекательности и заманивания альф, для защиты потенциального потомства внутри. Разве не природное ли чудо? Одними только мыслями о том, что всё это извивающееся на одеялах существо принадлежало лишь ему, дышало жаром только для него, хотело только его, Хан довёл себя до пика, кончив в неснятые трусы с позором. Осознал он это тогда, когда заметил белёсые капли на напряжённом животе Ли: они синхронизировались будто. А потом оказалось, что Джисон настолько в восторге от собственной жадности до Минхо утонул, отчего не слышал ни стонов, ни звучных просьб, ни криков своего же голоса. Всецело и полностью он погрузился в красоту, доступную лишь ему.       И сейчас тоже он созерцал её, как только удобнее устроился между разведённых чужих ног и стянул испачканные боксеры, куда-то отбросив их на пол. Рукой чистой Хан оглаживал вздымающуюся грудь Минхо, следовал раскрытой ладонью от солнечного сплетения до самого паха, впитывая гладкость и нежность. Взглядом отслеживал он и попытки Ли выпутаться из рукавов кардигана, ни одна из которых не виделась хоть бы наполовину настоящей. А ещё Минхо продолжал издавать урчащие звуки и мило, интуитивно скорее, начинал сводить колени вместе, игнорируя расположившегося между его бёдер альфу. Первая волна возбуждения спала, вроде и сознание проясниться старалось, только у Хана дикая сторона была против подобного, потому сильные феромоны впились в чувствительную омегу. Раздался первый, поистине звонкий и красивый стон. Усилился он громкостью и тягучестью в тот момент, когда бережно Джисон раздвинул мягкие колени, пачкая кожу в смазке, и придвинулся ближе. Так, что горячая, налившаяся кровью головка упёрлась в готовый для проникновения анус. В очередной раз, под долгий скулёж, Ли выгнулся в спине, словно насадиться хотел. — Такая слабая омега, — Хан себя не слышал и слышать не хотел. Он был уверен оставшейся частью живого рассудка, что его стошнило бы от произносимых слов. — Такая жаждущая. Готовая стать лишь моей. — Хах… Ах! — заслезившимися глазами Минхо смотрел на Джисона в безмолвном вопросе о затянутости сближения. Он несдержанно повёл бёдрами и в следующее мгновение вскрикнул: рука Хана опустилась на его пульсирующий член, отчего вновь Ли излился себе же на живот. — А-а-ах! — Твоя сперма же бесполезная, да? — петляющая желаниями чайная мята и податливость тела убили в Джисоне остатки трезвости. — От тебя никогда ни у кого не появился бы ребёнок. Поэтому ты создан под меня, да? Правильно? — надрачивать Хан Минхо не переставал, наблюдая за раскрытыми губами, откуда лились звучные стоны. — Моя омега. Лишь моя омега. — Ха… Ха-а-а-н-н-и… — Только мой ты, слышишь? — с рычанием, ведь взор зацепился за истерично бьющуюся венку на мокрой от пота шее Ли. — Так сильно… Хочешь? Хочешь… — Хо-ч-чу.       Совершенно неуклюже и несогласованно с поплывшим мозгом, но Минхо протянул руку вперёд, чтобы сжать ею толстый член Хана. Неловко, потому что тело дрожало от недавнего оргазма и лихорадочного жара, было ослаблено, он старался направить головку, сочащуюся предэякулятом, в себя. Ничего, однако, не выходило. И лишь после того, как омега окончательно взяла контроль над всеми эмоциями и чувствами, что обернулось слезами на щеках Минхо, Джисон вступил в игру. Его жертва стала действительно готова к большему. Одним слитным, глубоким, мягким и плавным одновременно, толчком он вошёл внутрь неистового жара. Руками вцепился в плотную талию, при том заскулил от того, как пальцы заскользили по коже от обилия проступившего пота, и по самое основание загнал член. До звучного соединения яиц о ягодицы накаченные. Два сплетённых в унисон стона разорвали тишину спальни, которой просуществовать дозволили только несколько минут. На глубокое проникновение Минхо с оставшейся силой впился в руки чужие, на его теле застывшие, причиняя ощутимую боль. Именно ею вдохновился отчаяннее Джисон, задавленный феромонами омеги, будто теперь он подчинялся её желаниям, а не собственным. Омега жаждала откровений. Чудовищно легко, ничуть не вынимая толстого ствола из растянутого ануса, Хан приподнял бёдра Минхо, чтобы под поясницу подсунуть подушку. Даже в таком амёбном и диком состоянии он боялся причинить вред, а ещё он помнил о защите. Не считал прерванный половой акт верным контрацептивом, только уже перешёл грань, потому старался держать в рассудке мысль о том, чтобы не кончить внутрь. — Потрясающий, — низко, с упоением, когда в самозабвении Минхо принялся трогать себя за грудь, пока Джисон неспешно начинал двигаться в нём. — Мой. Мой. Мой.       Под каждое томное и собственническое «мой» Хан грубее удерживал за талию Ли и толкался несдержаннее, отчего с громкими чавкающими звуками из тела вырывалась смазка. То, насколько было влажно, не раздражало, хотя под ними буквально лужа образовалась, пелёнкой не пропускаемая в матрац. Джисон упивался сладостью запаха и лёгкостью проникновения, да и стенки мягкие на член давили ощутимо — великолепно. Так, как требовалось. Казалось, что Минхо сам подвиливал бёдрами и делал так, чтобы прочувствовать больше, потому и стонал в беспамятстве, не останавливаясь в ласках к затвердевшим соскам. С громогласным рычанием грудным Джисон ускорялся в движениях, лишь бы поскорее довести Ли до пика, ведь видел, как же ярко на всё тот реагировал. Как закатывались его глаза, как губы раскрывались в беззвучном «о» и долго не смыкались, как он выгибался и поддавался жару. Кожа постоянно соединялась с кожей, потому что вгонял во влагу Хан свой член до основания, уже несясь и за своим удовольствием. А потом, так как сам не смел рук отнять от влажной кожи, он заметил руку Ли, которая накрывала покрасневшую головку его члена и бессовестно пальцами игралась с крайней плотью, давила на уретру. — Детка, — позвал Джисон Минхо, уже стенающего без перерывов. — Не ограничивай себя.       Взор ловил то, как Ли зажимал свой член у основания, чтобы не кончить, а ещё аромат притрагивался к обонянию горечью. Слова не требовались: Минхо был расстроен своей несдержанностью ранее. Порой, когда Хан замедлялся, дабы прочувствовать всё лучше, и двигался совсем медленно, он ловил попытки Ли перевернуться или перенять инициативу, чтобы удовлетворить альфу. Только всё это Джисон обрывал. Ему виделось важным подарить первый яркий оргазм Минхо самостоятельно, а потом, возможно, он бы позволил Ли вести в этом танце. — Ты можешь кончить? Ну-ну-ну, тише, — Минхо заплакал от всплеска чувств, и Джисон просто поцеловал его, отнимая у затуманенного сознания всё плохое. — Ирино, всё хорошо.       Хватило ласки раскрытой рукой по горячей шее в успокаивающих касаниях, как Минхо обильно кончил себе на живот, несмотря на то, что продолжал сдавливать свой член до багровых оттенков болезненных. При этом толчки в него почти сошли на нет: пользоваться телом разморенной омеги совсем не хотелось. Да и сам Джисон оказался уже на той критичной линии, которую переходить было совершенно нельзя. Но всё решили за него и здесь. Даже не взялась возможность на передохнуть, как Минхо истерично подорвался на кровати, отчего возбуждённый орган Хана с лёгкостью покинул тело. — Что такое? — вся звериная сторона резка утихла. Волнение взбунтовалось под кожей на одичавшее поведение омеги. — Ирино?       Минхо остервенело принюхивался ко всему, и Джисон смог увидеть тот самый взгляд, какой заметил в первую течку. Пустой, голодный, пожирающий. Дрожь бесстыдством атаковала разгорячённого Хана, кому приходилось сдавливать себя, потому что не до завершения соития было. Слишком непредсказуемым обернулся Ли, принявшись рыться в ворохе белья, словно потерял что-то. И лишь спустя мгновения до одурманенной головы Джисона дошло: его омега делала гнездо. Пусть неаккуратное, и торопливо создавалось безобразие, всё было предельно ясно. А стоило влажным рукам ухватиться за его плечи и толкнуть в них грубо, дабы Хан улёгся в этом всём, мир перевернулся с ног на голову. — Ирино! — позвал громко, однако во взоре безумном не было и просвета на ясность. Минхо устраивался так, чтобы оседлать. Направлял дрожащей, усыпанной паутиной вен рукой толстый член в себя и начинал опускаться. Не стонал даже, а выл от удовольствия, особенно, когда пружинить принялся, на ватных ногах поднимая себя и опуская. — Охуеть! — возглас такой силы, что, вероятно, соседи услышали. Да руки сами схватились за бёдра. Невыносимо хорошо делал Минхо всё, раззадоривая альфу до рычания. — Ирино! Я сейчас!.. Остановись!       Туманом плыло жирное «нельзя» по сознанию, да и тело пыталось воспротивиться омежей власти, однако Минхо не собирался останавливаться. В свете светодиодных лент, облачённый в сползший кардиган, застрявший рукавами на сгибах локтей, Минхо выглядел поистине соблазнительным грехом. На кого снизу вверх Джисон смотрел обнажённой нежностью и страстью. Его добивало то, как по своему телу грациозно Ли водил руками, не смея остановиться в хаотичных движениях: будто танцевал на нём, ещё и бёдрами вилял. Устраивал собственное представление для единственного зрителя. Запрокидывал голову, отчего влажные волосы, что к лицу вспотевшему не прилипли, волнами падали назад. Этим демонстрировал он и острый кадык, готовый порвать кожу тончайшую. А одним из самых пленительных видов был дёргающийся в такт поднятиям-опусканиям член, сочащийся предсеменем. Оба были на грани, только Джисону внутрь Ли кончить запрещалось, хотя до одури желалось запереть в нём и узел. — Минхо-я… Детка… Остановись! — но слова с действиями согласованы не были. Впиваясь пальцами в бока Минхо до покраснений уродливых, Хан натягивал его на свой член и удерживал, дозволял почувствовать грубую пульсацию. — Узел, — первое цельное слово. — Узел. Сцепка, — голос искажался, потому что урчание разорвалось неистовым. — Ребёнок. В нашем гнезде. — Ирино, малыш…       Они не обговаривали этого. Они, чудилось, только начинали путь двумя предначертанными друг другу существами. Пусть Хан и видел лёгкую печаль в Минхо порой, потому что гормоны и природная обязанность его губила изнутри. Однако сделать это в порыве? А если беременность настанет? В первую чистую течку, к чему Ли готовился с трудом, заперев себя в квартире. В эти мгновения, когда стоило просто наслаждаться дарованной красотой и долгожданной близостью, ставящей отпечатки принадлежность на омеге изнутри, Джисон пугался будущего. А Ли оставался не преклонен. Повторял «узел» и продолжал двигаться, гонясь за собственным удовольствием. И Хан просто растерялся от всего им увиденного, не остановил, дал разрешение собой воспользоваться, как игрушкой, потому что был поражён своей омегой. Грацией, красотой, её пленительной чайной мятой, распаляющейся страстью, потому и бездумно кончил в крике оргазмическом. Он изливался долго, а Минхо принимал всё без остатка, замерев на накаченном теле с беззвучным стоном, вырывающимся из открытого рта, откуда потекла тонкой нитью и слюна густая: настолько было хорошо, до потери человеческих черт. Однако Джисону, пусть и не хотелось, но пришлось заставить Минхо улечься рядом так, чтобы член не выскользнул, потому что сформировывался узел, растягивающий болью Ли. От неё он и начал плакать, повторяя, как ему неприятно и больно, вот только прервать процесс уже было нельзя. Но всё же удалось устроиться так, лишь бы стало удобнее и спокойнее. Хан обнял тёплого, успокаивающегося постепенно Минхо и даже умудрился одним из одеял их обоих укрыть, при этом утешал и выцеловывал болезненно горячее лицо. — Ты в порядке? — спустя, казалось, вечность, спросил Хан. Он, может быть, задремал бы, но это чувство, которое испытывалось второй раз в жизни, узел в чужом теле, не позволяло. Его организм извергал семя внутрь Ли, следуя единственному завету природы — продолжение рода. — Ирино? — Хорошо. Просто… Обними сильнее. Не хочу говорить.       По аромату чайной мяты можно было всё понять, но Джисону будто желалось услышать голос любимый, мягкий. И именно после такого, хоть и сухого ответа, он обвил Минхо крепче, поправил его ногу, оставшуюся для удобства на теле, чуть выше, и просто провалился в сон. На целые тридцать минут удалось уснуть, и только спавший узел вывел из тёплой бессознательности. Вроде думалось о том, что следовало бы пойти в душ, только и тут природа взыграла на мыслях: одного взора на покрасневший анус, из которого толчками еле заметными вытекала смазка, смешанная со спермой, хватило, чтобы пристроиться сзади. А Минхо просто принял коленно-локтевую, позволяя брать себя, пока отчаянно сходил с ума во всех спектрах накативших эмоций. Всё протекало невозможно потрясающе, менее дико, чем часом раньше, потому Хан самозабвенно и проникал глубоко, сбиваясь с ритма, под звучные стоны, утопленные в подушках. Вероятно, очередной оргазм вышел был не менее ярким, если бы не: — Ох, блять, хуя какого?! — Со заорал так, аж уши заложило. — Простите! Я… Блять! Простите.       Огромная подушка для беременных, которую Джисон купил ради удобства Минхо, чтобы тому гнездо виделось по-настоящему защищённым и комфортным, упала на пол. Хан попросил Чанбина завезти её к нему домой, потому что оно сюрпризом было, вот только позабыл о том, что озвучил просьбу с пометкой «срочно». Запамятовал и знание Со кода от входной двери. Поэтому, так и замерев с вставленным до упора членом в Минхо, сейчас Джисон смотрел на то, как Чанбин пытался не сгореть со стыда.