Особенный

      С невероятной тяжестью Минхо выдохнул, прежде чем попытался укусить Бан Чана за протянутую к его лицу руку. Конечно, сделал он это несерьёзно, скорее просто клацнул зубами, дабы продемонстрировать уже физически, чтобы от него отстали. Ведь ни одно слово больше никем не воспринималось, часто и вовсе игнорировались стенания с просьбами не трогать. Все и всегда действовали против его воли, что просто требовалось принять из-за необходимости, которую Ли осознавал. Поэтому и на подобную, совершенно привычную выходку, на него просто шикнули и продолжили то, что делали. Волосы отросшие были убраны дальше от лица, под спиной поправленной оказалась подушка, и Чан уселся у Ли в ногах, задирая вверх одну из широких брючин штанов спортивных. Плавными движениями он принялся разминать отёкшие ноги под приглушённый скулёж, который приходилось пропускать мимо себя, лишь бы не поддаться. Столь неприятная и отчего-то весьма болезненная процедура стала неотъемлемой частью каждой недели. Приятным бонусом в неприятном времяпрепровождении обернулся только опыт Чана в массаже, потому Минхо сразу же отказался покидать стены дома и принудил его работать на себя за «спасибо». Это виделось намного более комфортным, чем посещение клиник, ведь теперь и выход за дверь квартиры стал сродни смертельному испытанию. Сил не находилось в теле. — Мне больно, — Ли не отводил взгляда от сосредоточенного Бана, разминающего пальцами его мягкую плоть. — Очень, — уточнил он. — Кролик, терпи, — строгостью. — Опять же будешь страдать вечером. — Это будут проблемы будущего меня, — губы надулись, а потом раздался звонкий стон. — Да, чёрт, Чан! — нога дёрнулась на болезненное нажатие. — Когда Ханни вернётся уже?       В стараниях неявных абстрагироваться от того, что всё равно важно было получить телу, Минхо прикрыл глаза и постарался выровнять сбившееся из-за всплеска эмоций дыхание. Устроил руки у себя на животе, а потом одной проскользил по другой. Притронулся к тому месту, где кольцо помолвочное должно было располагаться, но ощутил лишь пустоту. Пальцы отекали слишком сильно, и любимое украшение причиняло боль, потому и пряталось на цепочке под футболкой. Вместе с обручальным кольцом. И такое осторожное действие оказалось пойманными Баном, отчего его губы слегка надломились в горечи. Именно её не получалось вытравить из души как минимум последнюю неделю, даже если осознание жило: вот-вот начнётся новый этап. — Скоро, — чтобы хотя бы немного сбавить градус чужих терзаний, Чан с массирующих движений перешёл к поглаживающим, чем постарался расслабить. — Будем готовить ужин. — Для кого вкусный? — недовольным взором Ли осмотрел сидящего в его в ногах друга. — Рис с тунцом уже в моей крови. Хочу мясо. — Крол, мы уже говорили про это. Тебе будет снова плохо. — Сашими хочу, — выдохнул Минхо и удобнее устроил руки на своём округлившимся животе, который даже на последних неделях оставался не слишком большим, аккуратным. — И пивка. — Умом тронулся? — смех вырвался неосознанно, только внимание этому Ли не придал. — Холодненькое пивко, мягкая пенка, сашими или просто рыбка, — голос обернулся мечтательным, пока руки гуляли по ткани тонкой футболки, оглаживая живот. — Или бульдак бы. — У тебя диета, — напомнил Чан. — Это раз. А два, — бережностью ноги оказались спрятанными за компрессионными чулками, — какое пиво? — В большом бокале. Вкусное. Холодное.       Наступила очередь Чана вздыхать усталостью и явным расстройством, на что Минхо никак не отреагировал снова. Слегка вздрогнул, когда на нём поправили спортивные штаны, и расположился комфортнее на мягком диване, куда ласково струился мягкий солнечный свет, сочащийся из приоткрытого окна. И на неопределённость быстротечного времени Бан завис, рассматривая всё, что перед ним раскрывалось, потому что Ли позволял и не пытался спрятаться, словно чувствовал себя приемлимо. Взволнованный взгляд именно по дозволению и проскользил по всему Минхо, заметно похудевшему за последний месяц. И единственное, что получилось сделать в досаде от представления того, какие ощущения Ли постоянно проживал, просто оставить нежный поцелуй у него на щеке. Как знак безмерной любви и привязанности. Конечно, тихим смехом Чан отозвался на наигранно сердитый взор больших глаз из-за такого действия, только ещё и по волосам потрепал, будто раззадорить хотел. Лишь бы отвлечь от того, что испытывало тело. И это получилось, потому что Минхо прикрыл веки и чуть голову склонил, когда касание принялось таять, исчезая, ведь хотел продлить ласку. Которая ему поистине сильно требовалась, пусть демонстративно он её и отталкивал, пока считал себя проблемой для всех. — Ты действительно просто домашний кот, — прошелестел Чан убаюкивающе, пока почёсывал Минхо, склонившись, по шее и голове. — Кроликом же был всю жизнь, — не размыкая век, под полнейшее расслабление. — Одно другому не мешает. Котокролик, — улыбка сама поселилась на губах, однако растягивать момент нежности не было времени. — Сейчас витамины тебе принесу.       На услышанное Ли отреагировал мгновенно: его нос вздёрнулся, а сам он наморщился. И подобное поведение у Бана вызвало нежную улыбку, аж отходить не хотелось ни на малейший шаг, только пришлось пойти заваривать травяной чай. Своим отсутствием дозволяя уставшей от самой себя и от ненужного внимания омеге отдохнуть. Тогда же в квартиру завалился и запыхавшийся Джисон, стоило уютной тишине воцариться. Даже секунды времени не уделил своему другу, хотя для него Чан руки раскрыл, чтобы подарить объятия. Просто промчался мимо, стуча пятками, сразу к дивану, где в подушках плавал Ли и лениво смотрел какую-то дораму на устроенном на столике ноутбуке. Оба уставились друг на друга, изучая, будто никогда до этого не видели. Но если Хан смотрел встревоженно, то Минхо разглядывал его с любопытством, при этом по привычке и живот не переставал наглаживать. Улыбался, ведь замечал, как по очаровательному смуглому лицу растекался румянец. Пока шаг за шагом Джисон приближался к нему, уже сфокусировав свой взгляд на гуляющих по ткани футболки руках. А добравшись до дивана, уселся пугливо где-то сбоку, чем вызвал ещё более яркую улыбку на пухлых губах Минхо, которая весьма быстро смерилась раскрытостью, порождённой судорожным вдохом. Горячие ладони альфы устроились на небольшом животе, дабы совершенной нежностью погладить. Такое невесомое касание вынудило Ли слегка прогнуться в пояснице, дабы продемонстрировать жажду до более ощутимых ласк. — Ирино, как ты? — шёпотом, не поднимая взора, потому что всё внимание было уделено округлившейся части тела омеги. — Пинался? — Конечно, это же твой ребёнок, — мягким тоном голоса, — ты тоже в кровати пинаешься. Будете вдвоём спать отдельно! — Джихо, мы так тебя ждём! — громким шёпотом, склонившись над животом, что для Минхо каждый раз выглядело чем-то невероятно трепетным, потому что оно успокаивало разгорячённые страхом нервы. — Не делай папе больно, — Хан моментально обратился взглядом к лицу Ли, словно оценить желал реакцию. — Всё же хочешь его так назвать? — простым интересом. — Эй, эй! — воскликнул он, хлопая по тыльной стороне одну из ладоней. — Сначала руки помой, а потом уже трогай, — пожурил Минхо Джисона, который попытался забраться под его футболку. — Не дуйся только. У меня новый бзик. — Я люблю тебя, — напоминанием признался Хан, чтобы в следующую секунду поцеловать Минхо в губы. — Сейчас всё сделаю и не выпущу тебя из объятий.       Сначала этим словам Минхо рассмеялся, однако почти сразу же скривился в боли, чему Джисон расстроился и поджал губы. Только выучил, что акцентировать внимание на этом было нельзя. Торопливо явился Чану, формальностью спросил о настроении и, получив усталое покачивание головой, унёсся в ванную, чтобы смыть с себя очередной раздражающий день. Ему совсем недавно удалось полностью превратиться в домашнее существо и погрузиться в наблюдение за тем, что происходило с Минхо, как снова жизнь принялась вставлять палки в колёса судьбы. Оно невероятно выводило из себя, однако и тут на помощь приходили друзья. Да и сам Ли не стремился привязать к себе. Относился ко всему снисходительно, хотя, Хан знал, нуждался в его присутствии буквально постоянно. Особенно сейчас, когда всё собиралось перемениться со дня на день. Удавалось, к сожалению, дарить себя реже, чем о том мечталось, только поделать ничего было нельзя: уволиться Джисон собирался тоже совсем скоро, потому и старался заработать максимум на самых выматывающих его проектах. Лишь бы обеспечить комфортное существование на чуть ли не год вперёд для всех и не влезать в отложенные сбережения. В нём крошечным огоньком уже горело желание без конца находиться рядом, и чтобы ничего не отвлекало от мгновений новой жизни. Мечтал разделить все трудности и радости с Минхо, но сильнее всего жаждал отобрать у него его переживания. Возложить на себя больше, лишь бы показать, что слова о любви вовсе не пустые — хотел помочь Минхо почувствовать себя снова свободным от каких-либо оков, сейчас причиняющих боль.       Эти недели, которые неожиданно сложились в месяцы, пролетели совершенно незаметно. Каждый день раскачивал на эмоциональных качелях, но будто оно не тревожило так, как перемены в Минхо. Самыми спокойными мгновениями оборачивались такие, когда, пусть и через нежелание и страдания душевные, Джисон оставлял свою омегу в родительском доме, потому что, как назло, его отправляли в непростые командировки. Именно в подобное время удавалось почувствовать безмятежность и расслабление, потому что Ли оборачивался безмерно довольным и мягким. Хотя увидеть и познать такое раскрытие удавалось лишь по не очень хорошей видео связи. Залюбленным родителями становился Минхо, и такого проявления было достаточно, чтобы сердце начинало учащённо биться под рёбрами от счастья. Так ещё и мама его постепенно обучала каким-то моментам, много с ним разговаривала, подготавливая к тому, что ожидало впереди. Отчего Хан погружался всё больше в то, что такие вынужденные расставания не оборачивались плохими. Тем более в эти моменты он всецело отдавался самоедству из-за произошедших ранее ситуаций, за которые Ли готов был ругаться.       Тема с отцом не утихала, только развивалась.       Факт выигранного суда совсем не радовал. После произошедшего в квартире старший альфа семьи Хан просто отозвал своих адвокатов и позволил взять этот «приз». Словно подачку какую-то, потому и бесило, ведь собственными силами Джисону почти удалось добиться этой победы. И ему потребовалось время, чтобы просто принять своё положение, войти в оставленное папой наследство, ведь он выполнил на него возложенное. Грусть и отрешение разбирали тогда, когда Минхо просто пожимал плечами и не выражал каких-либо ярких эмоций на этот счёт. Конечно, в нём отзывалось то, что в будущем ему предоставлялась возможность возглавить направление разрабатываемых и выпускаемых препаратов для альф и омег. И позже это отошло бы и их ребёнку. Но будто он не видел смысла во всём, что происходило до полученного исхода. Порой парировал на сотни доводов Хана небрежным «тебя не было со мной». Отчего и сердце в пятки уходило, стучало от туда чернотой, грозясь вот-вот и вовсе остановиться. Ведь оно являлось жгучей, теребящей струны души истиной. Джисон действительно без конца пропадал, боролся, лишь бы нанести вред, задеть раздутое эго. Только, как в итоге оказалось, ничего не имело значения. Ведь после выигранного суда довелось узнать, что отца исключили из бизнеса и чуть ли не лишили фамилии. Подробности до него дошли далеко не сразу, потому и какой-то радости не вышло пережить.       Правда временами накатывала горечь, когда очередная ночь укутывала своим бархатом под тихое сопение Минхо. Мечталось сделать всё по-иному, правильно. Чтобы семья была целой и счастливой. Такой, чего сам Джисон уже и припомнить не мог. Вспышками изредка пробивались воспоминания, в каких у него был и ласковый папа, и любящий отец. Однако сердце сжималось снова и снова, потому что подобное осталось в настолько далёком прошлом, что причиняло лишь боль. Потеря папы, подарившего запредельную любовь, до сих пор отражалась огромной и кровоточащей раной на сердце. Потерять же и отца — Джисону не удавалось смириться с этой ситуацией. Даже если отдаление произошло уже очень давно, принять поведение таким, какое нацелено было на причинение вреда его любимому человеку, тоже не виделось возможным. Хотелось убивать. Хотя огненная ненависть переросла в отрицание столь уродливой реальности. Ему просто было невыносимо больно от того, что это случилось. Так ещё и вина перед Минхо не собиралась смолкать. А ведь именно он просил, умолял оставить в прошлом, чтобы просто идти дальше. Чему Джисон и старался следовать. Однако всё равно удушье непролитых слёз накатывало в ночи, зато с утра мир менялся в красках. Становился светлым и уютным, когда Минхо обнимал, прижимал к себе и целовал везде, куда дотягивался. За это и хватался Хан. — Уснул, — тихим выдохом прошелестел Джисон, склонившись над Минхо. — Нет, — тут же отозвался Ли и улыбнулся. — Просто устал держать глаза открытыми. У меня энергосберегающий режим. — Тогда пойдём, я позабочусь о тебе.       С не очень довольными звуками Минхо всё же разлепил тяжёлые веки и уставился на взъерошенного Джисона, который не удосужился нормально высушить волосы и даже футболку надел задом наперёд. Такой вид заставил Ли рассмеяться и подняться со своего нагретого места. От помощи он отказался и протянутую руку не схватил своей, просто медленно, придерживая себя за поясницу, поплёлся переваливающимся шагом в спальню. Не без улыбки пронаблюдал за тем, как Чан помогал Чанбину, вернувшемся из магазина, что-то нарезать, но всё же вздёрнул нос от запаха еды, который до него дотянулся. А уже в комнате, где жила атмосфера сплетения мяты и цитруса, вдохнул полной грудью, да к Джисону развернулся, тащащемуся за ним хвостиком. Пусть уже прошло достаточно времени, чтобы со всеми вещами природными обвыкнуться, кроме невероятных перемен в теле, ни Ли, ни Хан по сей момент не могли полностью внять тому, что творили с ними метки.       Оба в мгновения истекающего времени просто молча стояли и смотрели друг на друга, пока под красивым рисунком расползались импульсами чужие чувства. Безмолвное общение иногда требовалось, потому что произносить какие-либо слова чудилось неуместным будто. Как и сейчас. Без указаний и просьб Минхо забрался в постель и уселся в подушках, тут же футболку тонкую задирая на животе, за чем Джисон проследил, дыхание затаив. Сам сделал неуверенный шаг, содрогнулся под заинтересованным взглядом, словно всё происходило в первый раз, и лишь после затяжного зрительного контакта подхватил с компьютерного стола крем от растяжек. Прикосновение к животу для Хана оставалось чем-то намного более интимным, что вообще между ним и Минхо было. Это дарило какие-то запредельные для восприятия эмоции, отчего моментами даже коротить начинало. И всё приобретало совершенное в своей чистоте безумие. Когда под ладонями, наносящими на нежную кожу крем, ощущались неслабые толчки. С губ его тут же слетали изумлённые выдохи, пока Ли тихо постанывал и сжимался в плечах, утопая в собственной взбунтовавшейся мяте, слегка горчащей цитрусовыми нотками. Что окончательно выводило Джисона из строя.       Пусть он всю свою жизнь знал, кем являлся. Принимал, что по природе ему нужна была омега, даже если современные реалии предлагали и другое — как поступил его отец, выбрав для новой жизни себе спутницу. Оба варианта для него всегда виделись нормальными и живыми. Беспокойством некоторым оборачивалось другое: беременность у женщин, как у мамы, виделась чуть ли не чем-то самым обыденным, а вот беременность омеги — совсем иное. В голове-то всё складывалось, что так и предписано, однако при виде того, как менялся Минхо, оно переставало таковым ощущаться. Хан перекладывал это состояние на себя, потому что, отчего-то, перестал внимать истине, кем являлся Ли. За долгий период совместной жизни слишком сильно привык к тому, что в целом мире для многих являлось чудом. Воспринимал Минхо как того, что был сильнее, имел власть, да и в целом находиться под его заботой и вниманием нравилось. Запахи, феромоны, близость, дикие повадки — всё, что протянула природа в своих огромных ладонях, воспринималось дополнением. Потому в моменте видеть, как мужское тело трансформировалось, как Ли порой сам от себя уставал, как отдавался болезненным изменениям, пугало. Да и слова врача о том, что оставшиеся омеги вынашивали детей с трудом, выгрызали в душе и сердце чёрные дыры, которые не переставали кровоточить ни на секунду. Но именно они никак не волновали саму омегу: Минхо справлялся со всем. — Ирино, — дрожащим голосом, пока под ладонью всё более яростные движения ощущались, — Ирино… — Всё нормально, — натянутая улыбка, — сегодня ещё спокойный. — Может, всё же в больницу? — волнение не отпускало горло. — За день до операции. Раньше не хочу, — грубой силой Минхо впился пальцами в одеяло от ударившей по нему боли из-за особо безжалостного толчка внутри его тела, но не обронил и звука. — Дома мне лучше. Хотя бы морально.       Чтобы хоть как-то минимизировать страдания Ли, Джисон принялся интенсивнее наглаживать тёплую кожу аккуратного живота. С этими касаниями, пока сам подвалился ближе в подушках, он начал осторожные поцелуи рассыпать по горячим щекам, лишь бы сцеловать изломленные черты красивого, пусть и бледного лица. Обоняние чуткое улавливало запах сладости выделяющейся смазки, и это сводило с ума, ведь притронуться было нельзя, даже если уже горели ладони. Поэтому всё, что довелось сделать в жажде огненной, поцеловать приоткрытые в стонах тихих губы. И Минхо этому отзывался и поддавался, утопая и отпуская себя, однако стал первым, кто отстранился. — Я устал, — неожиданно выдал он. Только сейчас эти слова не звучали усталостью моментной. — Джисон-а, я очень устал. — Знаю, Ирино, знаю. — Нет, малыш, не знаешь, — с яркой тоской Минхо посмотрел в глаза Хана и поджал губы. — У меня больше нет сил.       Пожалуй, это был за всё время первый раз, когда Ли признался в своих чувствах, ощущениях и тревогах. Никогда он не позволял себе проявить слабину ни перед друзьями, ни перед своей семьёй, и уж тем более перед Джисоном не смел. Старался не демонстрировать болей, переживаний, страхов и плохого настроения. Где-то мог смолчать, закрыться, уйти в комнату, но никогда и ничего не произносил вслух. И такое поведение всеми принималось истиной, даже если от задорного Ли постепенно не оставалось и следа. Никто не собирался на него давить, лишь усиливали скрытый контроль и дарили мягкую заботу. Пугало просто во всём этом то, что Минхо сдал позиции буквально за три недели. Ещё месяц назад он ползал под потолками и менял блэкаут шторы, занимался перебиранием детских вещей, делал лёгкую гимнастику, чтобы сохранять себя в хоть какой-то форме. А потом резко потерял себя. Его свалила слабость, сонливость и потеря желания вообще двигаться. И всё беспокойство в нём отражалось капризами и недовольством, что тоже принималось, только бы позволять выпускать негативные эмоции хотя бы таким путём. Джисон знал от Чанбина и Чана, что в его отсутствие, они старались отдать Ли всю возможную любовь, однако он её отвергал и просто уходил спать. А вот когда Хан оказывался рядом и проводил с ним время, то он оборачивался тихо урчащим созданием. Отчего, снова будучи один на один, впервые открыл своё сердце.       И когда показалось, что у этой выпотрошенной наружу тоски не было границ, в спальню, постучавшись, заглянул Чанбин, наученный горьким опытом. Он же и пригласил к столу, где, к огромнейшей радости, Минхо получил что-то новое: отварную курицу и пибимпаб. Что дозволило каждому заметить, как переменилось настроение у него, потому и весь ужин проходил в более приятной атмосфере. Минхо даже участвовал в каких-то пустых обсуждениях, а не просто отмалчивался, давясь тунцом и пустым рисом. Ночью же о нём осторожно, почти не сомкнув глаз, заботился Хан, потому что звуков от Минхо было слишком много, хотя спал он крепко. Ему не удавалось перевернуться на бок, оставался лежать на спине, что не разрешалось, поэтому Джисон и вмешивался. Наблюдал. Прислушивался к дыханию. Оставлял невесомые поцелуи на горячих щеках и запускал пальцы в густые волосы, перебирая пряди, чтобы убаюкать. Мог приняться напевать и колыбельную, если постанываний становилось чрезмерно много. В такие минуты омега внутренняя выходила на передний план и из-за чувства безмерной безопасности начинала громко урчать, что заставляло Хана улыбаться. Ему нравилось согревать в себе мысль о собственной, пусть и маленькой роли в жизни Минхо: банальное присутствие рядом утешало.       А вот утро, стоило задремать с первыми лучами солнца, проникающего в открытое окно под потолком, встретило страхом. Запах мяты настойчиво притрагивался в носу, феромоны щипали кожу жжением, заставляя пробудиться. И первое, что сонный взор поймал: стоящий рядом с постелью Минхо, держащий себя за низ опустившегося заметно живота. Всё в ту секунду нежеланного осознания мгновенно переменилось. События принялись сменяться событиями, и нашёл себя Джисон живым уже тогда, когда находился в заранее оплаченной палате и смотрел стеклянным взглядом на пустую кровать. Не реагировал он на Бан Чана, который привёз его и Минхо в больницу. Не ел и не пил. Даже на звонки от мамы Ли не находил в себе сил ответить — переживал за происходящую вне срока операцию. Пустота душевная масляным и грязным пятном увеличивалась под рёбрами, и крепкие объятия Чанбина, доставившего вещи Минхо, не избавляли от безликой тревоги. Пусть заведомо было ясно, чем уже этот путь обещал завершиться, к чему оба шли так долго и претерпевали изменения, оно не переставало быть пугающим. Представление Джисоном того, что внутри его омеги всё это время жила их маленькая вселенная, плод их любви, заставляло его дрожать и не верить. Не верить в реальность появления на свет их ребёнка. Маленького Джихо. — Нужно поесть, — Чан положил несколько закусок на небольшой стол и погладил Джисона по плечу. — Мы все волнуемся. — Почему до сих пор нет информации? — поднял на друга взор покрасневших от переживаний и отсутствия сна глаз Хан. — Хотя бы какой-то. — Наверное, операция ещё идёт, — пожимание плечами. — В случае с кроликом всё немного сложнее.       Правдивость этих слов тоже не прибавляла и капли умиротворения. Расстроенный взгляд цеплялся за разобранные вещи, подготовленную пижаму и средства личной гигиены, но постоянно останавливался на маленькой кроватке, которая пустовала тоже. При её рассмотрении тревога накрывала безжалостными волнами и заставляла кружиться голову. А вдруг что-то пошло не так? Несколько дней должны были оставаться в запасе до назначенной даты операции, а по факту у Джисона забрали Минхо, как только они пересекли порог больницы. И среди этого хаоса эмоций и чувств лишь в моменте удалось осознать, что молчала и метка. В ней совершенно ничего не отражалось, словно по ту сторону никого не было. Отчего все страхи усиливались в оттенках мрачности, загоняя сильнее и без того загнанного в тупик собственного беспокойства Хана. Выражалось каждое болезненное проявление раздирающих сознание мыслей дикой усталостью. Тело гудело, глаза непроизвольно смыкались дольше желаемого, ещё и кости ломило, словно при высокой температуре. Ничего из этого, однако, не было важным. Хотелось только увидеть Минхо и взять его за руку, дабы тепло ощутить. Вспомнить, что всё прожитое было настоящим, их общей жизнь. Но подвластным такое скромное желание не оборачивалось. Потому Джисон просто сидел на стуле и сосредоточить свой поплывший взор пытался на небольшом окне, за стеклом которого постепенно угасал день, как и его надежды хотя бы мельком увидеть Минхо. Пока в воспоминаниях теплились в нежности все мелочи, дорогие сердцу. От тихого смеха Ли и его глупых шуток, до спокойных вечеров за просмотром аниме или дорам. Находиться в сильных руках, таять первым снегом на ещё неостывшем солнце от объятий да погружаться в безмерную мягкость, когда неосознанностью Ли начинал урчать просто из-за ощущения себя в комфорте — всё было ценно. Оттого сейчас сердце и стучало безумием, ведь рядом не было самой важной части новой жизни.       Но страдал не только Джисон. Усталость Бана становилась невыносимо заметной не только по его неаккуратным действиям, но и пестрела серостью на лице. Чанбина же и вовсе не было рядом, ведь жизнь на эти, хоть и важные мгновения, не могла остановиться для всех. Обязанности оставались, только свои Джисон игнорировал. Встрепенулся и пришёл в чувства лишь тогда, когда в палату зашёл врач и сообщил, что всё прошло хорошо. Осведомил о помещении и Минхо, и ребёнка в палату интенсивной терапии, чтобы пронаблюдать за состоянием обоих, оттого и не было смысла оставаться в больнице до нового дня. Волнение даже после нужных слов и поддерживающих улыбок никуда не исчезло. Порадоваться услышанному не получилось, пусть на крошечный миг Хан ощутил, как по его телу пронеслась волна удовлетворения. И всё, что он удосужился сделать после таких новостей — позвонить родителям Минхо. А в машине, пока Бан Чан раздражающе медленно, по огромным пробкам, вёз их обоих домой, Джисон и вовсе ни слова не произнёс, прокручивая из раза в раз осознание новой реальности, до которой дотянуться пока не выходило. Так ещё и оказавшись в пустой квартире, напала невыносимая печаль, потому что звонкая тишина и почти исчезнувший запах чайной мяты возвращали в те дни, где искренним чувствам и нежности не было места. — Есть хочешь? — по-хозяйски поинтересовался Чан, сразу направляясь к холодильнику. — Нет, — неживым тоном голоса в ответ. — Выпить? — Да. — Раз хочешь выпить, значит, хочешь есть.       Сопротивляться ничему Джисон не стал, но без удовольствия и особого желания запихивал в себя неаккуратные рисовые шарики, созданные прошлым днём Чанбином с огромной любовью для Минхо. Холодное пиво как-то грубовато текло по горлу своей горечью, да и в целом ничего не вызывало хотя бы немного положительных эмоций. Без конца, совершенно не осознавая этого, Джисон принюхивался к сторонним запахам. Нужной трепетности всё равно не находил. Его сжирала тоска. Он и представить не мог, что без Минхо всё вокруг могло потерять так быстро краски. Даже когда Ли находился с родителями, оставалась возможность услышать его мягкий голос, увидеть через экран улыбку и прищур красивых глаз. А квартира и вовсе мерещилась пустой без Минхо, словно он и был всем уютом в ней. — Ты бы хоть немного порадовался, — неожиданно произнёс Чан, чем вытянул к свету из задумчивости тягостной. — Всё же такое чудо произошло, — улыбка озарила уставшее лицо, отчего на его щеках проявились очаровательные ямочки. — Не верится, если честно. — Я рад, — выдохом судорожным. — Просто пока не увижу их обоих, не смогу понять, что всё на самом деле. — Жизнь, конечно, кардинально переменилась, — неровным кивком согласился Бан и осторожно погладил руку Джисона, покоящуюся на столе в трепетной поддержке. — Ещё недавно самым важным решением для кролика было, какую выбрать фигурку: Ичиго или Хичиго. Съесть весь пудинг сейчас или растянуть хотя бы на один день. — Мне немного грустно, что я ничего из этого не видел.       Иногда, хоть того и не желалось, Джисон мысленно возвращался в прошлое. Сожалений действительно в его душе жило немало, ведь очень долгое время приходилось оставаться ведомым желаниями семьи. До сближения с Минхо и подумать о том, чтобы вырваться из бесконечного контроля, не удавалось. Не было того, за что хотелось бороться, ради чего отречься от привычного виделось правильным. В редкие моменты чувственности безмолвной получалось просто выдохнуть и ощутить себя живым человеком со своими интересами и увлечениями, чьё счастье заточалось в одном лишь существе — в Ли Минхо. По сей день Хан помнил себя и помнил то, какие эмоций переживал при соприкосновении рук, глубоких и долгих взглядах, горячем шёпоте на ухо, ведь, якобы, сторонний шум мешал всё услышать. Только тогда внять идее, что всё обретёт истинное умиротворение, поистине мерещилось грехом порочным. Кольцо же на пальце, метка, растёкшаяся красивым узором по спине, и детская кроватка в спальне сейчас напоминали, к чему оба пришли. И уж думать об истёкшем времени бессмысленного существования оборачивалось постыдным. Поселилась и скромная улыбка на губах иссушенных, когда взор изучил переливающееся от падающего на него света обручальное кольцо. Волнение этого дня будто отобрало возможность мыслить здраво: у него и Минхо полноценная семья. И, достигнув этой трепещущей мысли, Хан поник ещё сильнее. Ранним днём он узнал слишком много того, чего совершенно не хотел. — Я всё равно облажался, — судорожно выдавил из себя Джисон, прежде чем запил эти слова холодным напитком. — Хреновый я партнёр. — Не понял?       Из-за тона вопроса Джисон сжался в плечах. В нём бурлило чрезмерно много чувств, которыми он ни с кем не делился, а теперь под натиском жгущих сердце событий, снова погрузился на дно в мгновение ока. Только рядом не было Минхо, готового встряхнуть, похлопать по заднице и направить на путь истинный одним лишь строгим взглядом. Определённо, как думал Хан, он разозлился бы, заметив его привычную угрюмость и надломленные брови. А избавить себя от себя же сейчас не получалось даже при представлении недовольного, но такого любимого лица. Не хватало спокойного подхода Ли к подобным вопросам, вызывающим бушующие океаны непониманий и сомнений. Пожалуй, эта особенность дорогого человека обернулась для Джисона чем-то сродни воздухом. Хотя скорее это весь Минхо для него стал таковым. Со всеми своими чертами характера и реакциями на какие-либо события. Несмотря на множество моментов забавных, неловких, когда Ли требовал к себе всё внимание, он сохранял хладный ум и безмятежность, если того требовали обстоятельства. В отличие от Хана, всегда и сразу бросающегося в омут с головой любых происшествий. Даже если того оно не стоило совершенно. Здесь же тема оставалась всё та же — вина.       Ещё недавно со слезами счастья на глазах он рассказывал развалившемуся в импровизированном гнезде из подушек и одеял Минхо, как сейчас Бану, о своих зашкаливающих эмоциях при виде растущей сестрёнки. Как укачивал её на руках. Играл с ней, когда навещал съехавшую на съёмную квартиру маму. И в целом он чувствовал себя каждый раз наполненным умиротворением, оттого всё больше с каждым новым днём желал на руки взять уже своего ребёнка. Познакомиться с ним и пройти весь этот путь изменений, потому что оно было лучшим, за чем ему доводилось наблюдать. И Минхо с ним это всё разделял, вспоминая, как тоже на руках смог подержать новорождённую Хаюн в тот самый злополучный день позднего ужина у семьи Хан. Шептал о безмерном чувстве тепла и нежности, от которого хотелось улыбаться. Потому всё чаще, поддаваясь переменам в настроении, он мог подолгу сидеть около кроватки, уже подготовленной для ребёнка, и смотреть на игрушки в ней. Словно старался свыкнуться со всё ещё тревожащим страхом: вдруг омега. Именно из-за подобного от Ли приходилось утаивать подробности и того, почему женщина с малышкой больше не жили в общем доме. Почему Джисону требовалось приезжать и несколько часов в день проводить с сестрой: он пытался сделать всё, что в его силах, и не мог привлечь к помощи Минхо, хотя о нём справлялись и спрашивали. — И что не так? — сделав несколько глотков пива, поинтересовался Чан, потому что всё равно ничего не понял. — Твоя мачеха, — был пойман не очень добрый взгляд, — мама, прости. Она приняла, я так понимаю, Минхо и ваш брак. Твоя роль здесь в чём? По-моему всё сказанное звучит как-то, что ты научился брать на себя больше ответственности. — Эй! — недовольно. — Я и раньше мог! — Да, конечно. Напомнить, как ты забыл про хомяков, которых мы с Бином тебе подарили? Через сколько их не стало?       Джисону нечего было ответить. Он буквально забывал, что у него были питомцы, и что их требовалось кормить. И даже если уже прошло около пяти лет, не так сильно Хан и поменялся. Да и не переменился бы по своей воле. За него уже всё решили и выбрали, каким путём ему двигаться. В сознании пробудились желания участвовать во всём и защищать своё только тогда, когда в его мир нагрянул Минхо со своим признанием. Или когда сам он впервые решился на поцелуй, который заведомо приводил к одному: забрать Минхо себе. Потому что не отвергли, а ответили. Переломный момент. — Кролик с тобой счастлив. Знаешь, по-настоящему. Я прожил с ним достаточно долго, видел его в разных состояниях и настроениях, но таким, — Чан с улыбкой на губах выдохнул спокойствием, — впервые. Он стал собой. Принял себя. Мне кажется, это показательно того, что ты хороший альфа для своей омеги. Или как там, — в воздух взметнулась рука и обвела фигуру Джисона, — ваши эти природные штучки зовутся. — Хён… Ты не понимаешь, — Хан нервозно принялся заламывать свои пальцы, потому что ему тяжело было про всё рассказывать, но очень нужным оно виделось. — Мой отец… И я… А он… — Если ты про то, что твой отец домогался глупого крольчонка, — банка была с глухим стуком опущена на стол, — я в курсе.       Подобная информация совсем не удивила. Бан Чан вообще всегда был в курсе всего происходящего. К нему, как к самому старшему, каждый шёл за советом и помощью. За утешением и лаской. И, уж пережив то, что выпало на долю Минхо, вовсе не удивительным оборачивалось, что он поделился этим с ним. Но при этом Джисон помнил просьбы Ли сохранить случившееся здесь, в этой квартире, в тайне ото всех, чему Хан послушался. А теперь ему требовалось вывернуть себя же наизнанку, чтобы услышать в ответ что-то весомее мольбы «просто отпустить». Где-то в глубине души он надеялся получить хорошую встряску, может, удар в лицо, который отрезвил бы. Потому что заслужил, потому что виноват, потому что ничего не предпринял. И в моменте того, как с губ слетали слова об увиденном, об отсутствии защиты, о крови и слезах, о панике и чувстве собственной никчёмности, Джисон был готов схлопотать. Отслеживал, как менялись эмоции на лице друга, как его серость обращалась чуть ли не чернотой злости, и ждал. Ничего только не произошло, кроме того, что Чан залпом осушил банку и открыл новую, будто намереваясь напиться, хотя вроде как собирался уехать домой. — Это не твоя вина, — произнёс он после длительной паузы. — Ты не можешь нести ответственность за действия… — голос пытался оставаться нейтральным, но всё равно сорвался в повышенный тон. — Да, блять. Ну твой отец уёбок, конечно. — Знаю, — выдохнул Джисон расстроенно. — Ты не хочешь, там, наорать на меня? — За что? — был поднят недоумённый взор. — Что ты бы сделал? Избил? Убил? Что? — Следовало бы убить. — Да, и оставить Минхо одного с ребёнком? — Чан приподнял вопросительно брови, а в его глазах Хан видел порицание. — Головой думай. Мы не в дораме. — Почему вы с Ирино такие одинаковые? — тоскливая усмешка. — Он сказал эти же слова.       Воцарилась напряжённая тишина вновь. Пока Джисон ковырял пальцем столешницу, Бан Чан смотрел на него всё более мягко, прежде чем объяснил свою позицию. Он попросту не видел правильными жажды Хана. От подобного нельзя было застраховаться, потому что представить чужие больные желания — невозможное. Как ему думалось, даже если бы в первый раз что-то оказалось осуществлённым, никакой гарантии на то, что оно не повторилось бы, не было. А может, обернулось бы ещё более тяжким. Однако самого себя эти слова не успокаивали. За Минхо он тоже хотел убивать. Потому и разделял чувства Джисона, просто смотрел на вещи слишком реально. И вроде Хану стоило бы разделить чужие доводы, потому как чувствовал в них определённую долю истины, только накрывало до дрожи ознобной представление, что отец мог сделать с Ли. Потерявший свои краски кошмар по-прежнему иногда накрывал: всё могло закончиться совершенно иначе.       Хуже становилось от того, что довелось узнать. Поведению отца было паршивое, но оправдание, о котором и рассказала Джисону мама. Именно из-за происходящего она и съехала, потому что не могла больше выдерживать абсурда творящегося. Семья трещала по швам, доводя даже бизнес до какого-то коллапса, и участвовать в этом не было никакого желания, в чём Хан, конечно, поддержал. Слышать же и понимать, что его родной отец буквально свихнулся на Минхо, оборачивалось отвратительным. На почве встречи с омегой, которую найти в этом мире оставалось каким-то чудом, у него сорвало все стоп-краны. Ему не было дела до работы, до жены, до ребёнка. Он старательно пытался отвлечься и отыскать себе другую омегу, на кого смог бы отвлечься, однако в Сеуле никого не было. А факт того, который помнил сам Джисон, что его папа любил мяту, и от него всегда ей пахло, хотя его природный аромат был иным, уничтожало под рёбрами остатки восприятия отца родным человеком. Этот безумный альфа хотел взять Минхо и сделать его своим, несмотря на его положение и отталкивающую чужих метку, потому что вспомнил про своего первого партнёра. Но содеянное не позволяло сопереживать ни на каплю, ведь сам Джисон тоже очень сильно скучал. Плакал временами из-за того, что в сознании ему уже не удавалось и воспроизвести образа папы. А тут человек просто провалился в низменные чувства и инстинкты, позабыв обо всём. Сломал свою жизнь, жизнь своей семье и попытался сломать Минхо. Отчего понимание того, что его исключили отовсюду, грело душу: в настоящее время он даже не находился в стране, и такое создавало иллюзию безопасности. — Наш Минхо всегда мог за себя постоять, — выслушав Джисона, отреагировал Бан Чан. — Приятно знать, что он сделал то, что сделал. — Там от лица вообще ничего почти не осталось, — кивнул Хан. — Кровищи было так много, что я пол отмыть от неё не мог. — Ну, на самом деле, — устало потянувшись, — несмотря на то, что Минхо всегда старался избегать чужого внимания, подраться в университете он любил. Теперь я думаю, что он защищался неосознанно. Обычно стычки происходили тогда, когда он возвращался после больницы. Уязвимым был. — Мне так жаль, — склонил голову Джисон. — Я позволил ему быть собой. Заверил, что всё будет хорошо. И всё равно… — Иди спать, — перебил советом Чан. — И запомни, твоей вины нет ни в чём.       На это Хан кивнул болванчиком, ощутив, что опьянение настигло его. Он вообще не заметил, как за этим душным рассказом выпил больше своей нормы, однако на сердце легче не стало и от слов дружеской поддержки. Списывать всё на природу — дело обычных людей. Так или иначе Джисон всё перекладывал на себя: он не посмел ничего сделать с Минхо в неожиданную течку, которую они провели в уютной квартире. А тут такое оправдание оставалось, будто совладать с собой его отец банально не мог. Однако мысли как всё исправить, уже зародились. По крайней мере он знал, что хотел предложить Минхо. Своему человеку, по которому истосковалась душа, словно расставание перетекало не в часы, а в годы. Аж во сне привиделась новая жизнь, где к груди он прижимал своего ребёнка, пока рядом стоял улыбающийся этой картине Минхо, готовый сделать красивую фотографию на вечную память.       Так сильно Джисон мечтал об этом, отчего по распустившемуся непогодой новому дню сорвался в больницу, как только получил сообщение от Минхо. И, несмотря на то, что уже вечерело, а посещения были прекращены, у Хана ситуация оставалась особенной и разрешение на поздние визиты тоже являлось таковым. Потому он в палату почти и ворвался, переполненный эмоциями, где сразу столкнулся с испуганным Ли. Хватило нескольких секунд, за которые Джисон изучил взглядом заметно истощённого Минхо, а тот в свою очередь смотрел изумлённо в ответ и часто моргал, будто поверить не мог. А потом сам совершил первый шаг навстречу и крепко-крепко обнял за шею, дозволяя обвить свою талию с осторожной бережностью, потому что всё горело нестерпимой болью. Тихие шипения и бесконечное «больно, Ханни» останавливали в жажде поглотить, поэтому Хан просто скользил ладонями по напряжённой спине Минхо, облачённой тканью толстовки расстёгнутой, под которой спряталась больничная кофта. Задевал он и ягодицы, сжимал их ощутимо, ведь Минхо, не церемонясь, принялся водить кончиком скульптурного носа по вспотевшей коже его шеи, дабы раззадорить пахучие железы и уже взять себе необходимый запах цитруса с нотками древесины сочной. И в тот же миг, когда раздался удовлетворённый стон, Джисон почувствовал, как под меткой всё ожило: Минхо мог заплакать в любой миг от удовольствия, получаемого им банальной близостью. — Как ты? Как ты, мой Ирино? — прошелестел безвольно высоким голосом Хан, пока его тискали, трогали, изучали. — Так соскучился? — А сам-то? — хмыкающе, ведь руки Джисона не переставали мять его бока и ягодицы. — Всё нормально. Чувствую себя нормально, — шёпотом, чуть отстраняясь. — Не думал, что ты приедешь так быстро. — Если бы мне разрешили, я бы остался здесь ещё с прошлого дня.       Минхо мягко улыбнулся, но на его бледном лице улыбка отразилась скорее вымученной, отчего защемило сердце. Только поцелуй расцвёл и отобрал все мысли, которые разбивали на мелкие осколки мнимое спокойствие. Живой, тёплый, ластящийся, урчащий — вот каким обернулся Минхо. Он довлел, распускал заставляющие хныкать феромоны и целовал так, будто был голоден до нежности и страсти одновременно. То прихватывал губы аккуратностью, то оттягивал их с болью да в рот язык мокрый проталкивал, желая слиться воедино. Вплетал подрагивающие пальцы в густые волосы на затылке Джисона, не давал и шанса отстраниться. А уже он стонал так отчаянно и громко, ведь не мог прижать к себе силой, не мог сопротивляться давлению омежьему. Бездумно продолжал скользить руками по фигуре Ли и впитывать его мягкие очертания, в которые мечтал впиться, чтобы всё вспомнить и познать. — Малыш, я так скучал по тебе, — жарким дыханием опаляя губы, пояснил своё поведение Минхо. — Всё теперь будет иначе. Я правда чувствую себя намного лучше. — Ирино, ты сводишь меня с ума, — захныкал Джисон, потому что его руки отняли от тёплого тела. — О, поверь, — Ли рассмеялся и переплёл пальцы своей руки с пальцами рук Хана, — сейчас ты увидишь то, что точно сведёт тебя с ума.       От этих слов сердце забилось неистовой силой, потому что уже и так было понятно, о чём шла речь. С волнением Джисон наблюдал за медленным и осторожным шагом Минхо, за кем следовал хвостиком, и раздумывал, какая боль распаляла уставшее тело. Не знал, мог ли хоть как-то помочь и унять хотя бы её часть. Однако всё перестало иметь и малейший смысл, когда перед взором появилась придвинутая к койке детская кроватка, где спал новорождённый малыш. На нём была разноцветная пижама, которая прятала в своих рукавах крошечные ручки, а на голове оказалась маленькая серая шапка с ушками: это всё выбирал сам Хан. Красноватое лицо младенца выглядело очаровательным, как и надутые губы, которые определённо выглядели такими же, как у Минхо. Даже длинные ресницы их ребёнок позаимствовал именно у него, а вот смуглость кожи и аккуратный нос Джисон считал своим вкладом. — Он такой маленький! — изумлённым шёпотом. — Совсем крошечный! Как так? — Будто мы с тобой два метра ростом, — рассмеялся Минхо и пронаблюдал за тем, чтобы Хан, пусть и одетый в медицинский халат, вероятно, готовый к этой встрече, не подошёл близко и не притронулся к хрупкому созданию. Пока было нельзя. — Конечно, он маленький. — Не знаю, как ты, а я три метра. Но, Ирино, — сияющий взор Джисона переместился с шумного дышащего ребёнка на довольное лицо Минхо, который тоже смотрел в кроватку, — Джихо буквально твоя маленькая копия.       Вновь зашелестел тихий смех, и Ли распустился умиротворённым счастьем, выраженным ароматом чайной мяты. Ответил с лёгкой издёвкой, что спящий младенец копия как раз-таки Джисона, на что тот разразился полнейшим недоумением и позволил себя увести в сторону, к двум стульям и столику около окна. — Не понимаю? — выдавил Хан, когда ему протянули бутылку с водой, и Минхо с искажением в боли на лице сел рядом. — Альфа, Ханни. Наш Джихо альфа.       И, пожалуй, после этих слов жизнь окончательно переменилась. Пришлось перетерпеть ещё несколько дней разлуки, за которые удалось завершить все дела и наконец уйти в тот самый долгожданный семейный отпуск: планы посвятить себя семье оборачивались реальностью. А когда квартира наполнилась безмерной радостью и уютом, где все воссоединились, то и каждый новый день становился чем-то неимоверно особенным. Минхо постепенно восстанавливался и приходил в себя, хотя его вес продолжал таять, несмотря на силовые тренировки и правильное питание. Его поддерживал Чанбин и сопровождал в зал, помогал приводить себя в форму и просто оставался поддержкой, как и в студенческие годы. Главным поваром в огромной семье стал Бан Чан, ударившийся в кулинарию с головой, к кому при наличии сил присоединялся и сам Джисон, набирающийся опыта в готовке. Самым же приятным во всей новой жизни было тем, как рос и менялся Джихо. Это то, чего жаждал Хан уже продолжительное время — наблюдать за своим ребёнком, отдавать ему свою заботу и любоваться своей омегой, в ком нежности оказалось в разы больше, чем раньше.       Эти красивые чувства, переполняющие заметно похорошевшего от получаемой любви близких Минхо, он отдавал страстью огненной, пусть и заведомом смущённой, потому что отвык. Ловил крошечные моменты, в которые его мама любезно приезжала, чтобы с чем-то помочь, и могла выйти с малышом на прогулку короткую, а потом давал дозволение своим феромонам сплестись с феромонами Хана. Отдавался горячей близости отчаянностью, стонал и ответно вслушивался в звучность альфы. Привыкал ко всему заново, познавал собственное и чужое тело, и досадой отзывался, что теперь приходилось использовать презерватив, но к новой беременности готов не был. Всему этому вторил Джисон. Он возбуждался сильнее при виде самого Минхо, а не от того, что между ними происходило в спальне. Удерживать его за отросшие волосы, внимать мягкому голосу, задыхающемся от обилия стонов, скользить пальцами по оставленному шраму: все это сводило с ума.       Только даже среди всего хорошего и пленительного. Между общим временем с Джихо и просто спокойным вечером в обнимку. Случались вещи, к которым не удавалось привыкнуть. Иногда внутри Минхо что-то ломалось, и он обращался собственником родного дитя. Гиперопекающим, нервозным, сбрендившим. Когда маленький альфа не спал, беспокойно плакал или же вовсе кричал, весь мир для Ли переставал иметь значение. Его никто не мог отвлечь, перенять на себя заботы о подрастающем младенце. И с этим смириться пока не удавалось никому. Оборачивался Минхо грубым, негативно настроенным, и лишь изредка Джисон мог успокоить его, заверяя, что никто и ничего плохого не собирался сделать. То, какой сложной обернулась беременность, как она переменила сознание Ли, отражалась теперь чем-то весьма болезненным. — Он спит, — заверил Хан, приобнимая Минхо со спины. — Всё хорошо.       Воцарившаяся от плача детского тишина приятно ласкала слух, однако легче от неё не становилось, потому что оставшееся напряжение петляло в воздухе и даже кожи касалось кусающими импульсами. Они же и мурашки вдоль позвоночника вызывали, Джисону даже пришлось несколько раз повести плечами, лишь бы скинуть неприятные ощущения. Отвлекало же и манило совершенно иное, в чём он без раздумий бы поселился навсегда. Безмерное счастье, пусть оно и смешивалось с лёгким волнением от очередного приступа сверхопеки. Поэтому и смотрел с обнажённой нежностью на Минхо, прижимающего к себе совсем крошечное создание, укутанное в мягкий плюшевый костюм. Удивительным продолжительное время оставалось то, что лишь у него на руках Джихо засыпал, больше ни у кого. И этому Хан слегка завидовал. Ему довольствоваться приходилось только тем, что в его объятиях ребёнок просто не плакал, а это уже виделось чем-то радостным. — Ирино, — мягким тоном низкого голоса, — положи его уже, — попросил Хан, поправив одеяло в обустроенной кроватке. — Нет, — Минхо даже взгляда не поднял, просто продолжил укачивать младенца на руках. — Моё. — Никто и не отбирает, — фыркнул звучностью стоящий рядом Чан, потому что понимал, что это ему не доверяли. — Минхо, всё нормально, — спокойствием заверил он сразу же, потому что прекрасно понимал чужое волнение, хотя на мгновение ощутил укол обиды. — Хочешь, я останусь? — предложил Джисон осторожно, подбираясь постепенно ближе, несмотря на то, что всё в нём сигнализировало этого не делать. — Ты не можешь быть с ним рядом постоянно. Тебе надо позаботиться о себе. — Нужно в душ. Нужно поесть. Нужно хотя бы на пять минут выйти на улицу — перечислял Чан. — Я присмотрю за ним. Как уже присматривал.       Устало выдохнув, Ли сдался. Во всех словах пульсировало истиной благоразумие, только вот он вцепился в то, что ребёнок почти весь день проплакал и лишь недавно смог уснуть. Но при этому ему действительно хотелось принять душ и поесть горячей еды, которую старательно пытался не спалить на кухне Чанбин. Вероятно, от массажа бы тоже не отказался, как и увидеть дневной свет. Слишком отчаянно и рьяно он ударился в свою новую жизнь и будто никого не торопился в неё впускать, когда Джихо требовал к себе всю возможную любовь. Даже взволнованный Джисон нередко оставался в стороне. Минхо пытался схватить слишком много, взвалить на свои плечи весь мир, чувствуя, что это всё лишь его ответственность. Успокаивался же от поддерживающих слов и тёплых касаний к спине. И выполнил то, о чём его просили.       Однако как только Джихо оказался в детской кроватке, то сразу заворочался, и Джисону пришлось ловить Минхо за руки, чтобы он не взял ребёнка обратно. Уже привычное. Потребовалось истлеть секундам, в которые Ли не отводил взгляда от кряхтящего младенца и порывался вновь прижать его к себе, чтобы всё утихло. Объятия Хана сдерживали и остужали пыл, что, несомненно, шло на пользу разгорячённому сердцу. Только ребёнок всё равно продолжал издавать тоскливые, как мерещилось, звуки. Поэтому, не придумав ничего лучше, Минхо со смятением стянул с себя футболку и слабо потёр ею шею там, где пахучие железы располагались. Устроил скомканную ткань в кроватке, недалеко от Джихо, и тот практически сразу успокоился, и смолк. Так и самого Минхо быстро укутал в тонкий плед Джисон, лишь бы спрятать нагое тело от прохлады квартиры. Приобнял за плечи и вывел из комнаты, потому что знал, что их ребёнок в надёжных руках. Отвёл свою растерянную омегу в ванную и помог расслабиться, а уже после усадил на тумбу, чтобы позаботиться. Наносил разные крема и массировал объёмные бёдра. Мог склоняться к животу, чтобы оставлять на нём поцелуи, чем утверждал красоту тела. Шептал комплименты и раззадоривал закрывшегося Ли — и это работало. — Ты как? — спросил он, рассмотрев порозовевшее лицо Минхо. — Хорошо, — улыбкой в ответ. — Меня, видимо, надо приводить в чувства. — Я готов это делать. Наш Джихо так и манит взять его на руки, понимаю, — попытался отшутиться Хан. — Расскажи, я не первый раз замечаю, что ты используешь свой запах, чтобы успокоить Джихо. Как это работает? — Оу, — Минхо сильнее укутался в огромное полотенце, — я ещё в больнице заметил, что он реагирует на мой запах. А врач сказал, что такое может быть. Но к годам двум оно пройдёт. — А на мой? Будет? — Надо попробовать. Я же с первых дней с ним. Пока он, наверное, только и может ориентироваться на запахи.       Кивнув, Хан просто принял всё к сведению и помог Минхо добраться до спальни. Залип на том, как Джихо спал, а лишь потом, когда Ли поел и выдохнул, проводил Бан Чана домой. Довёл его до автобусной остановки, только бы прогуляться, и поблагодарил за всё. Неким привычным действием получил поцелуй в лоб, как и обещание всегда быть рядом, потому что ценнее этой дружбы у Чана не было ничего. А уже дома, разнеженный и успокоившийся, Хан забрался в постель к уснувшему Минхо, который приобнимал сладко спящего Джихо, и уже ухватил его за талию, прижимая к себе.       Новая жизнь определённо нравилась, даже если иногда и выводила из привычного равновесия. Многие вопросы уже удалось разрешить, а всё, о чём молил Минхо, постараться начать с чистого листа, ведь теперь было ради чего это сделать и полностью отпустить прошлое. Он принял предложении о продажи квартиры и покупке дома, как и мечтал Хан, ведь подобное и его давним желанием являлось. Каждый новый день Ли пытался усмирить свои тревоги и безумие, отдавал всего себя во власть заботы Джисона и прислушивался к нему. Сблизился с его мамой и перенял у неё какие-то моменты в общении с ребёнком. Отчего, пусть и медленно, но жизнь налаживалась и становилась такой, о какой ему, глупой омеге, когда-то и мечтать не приходилось. Слишком много всего Ли познал в себе и открыл. Слишком много всего он ощутил в Джисоне и дал ему добро почувствовать всё и в себе. Он принял себя всецело и полностью и намеревался жить дальше совершенно свободным от страха. — Нравится? — поинтересовался Хан, обращаясь к изучающему второй этаж дома Минхо. — Можем взять его. — Нравится! — кивнул Ли и прижал к себе теснее двухгодовалого Джихо. — Думаю, мы просмотрели уже достаточно. Мне нравится этот дом. Давай останемся здесь?       Подкравшись ближе, Хан обнял Минхо и заглянул через его плечо на заинтересованного всем вокруг маленького альфу, который действительно становился всё более похожим на Ли не только внешне, но и характером. И в эти мгновения ему казалось, что он счастлив настолько, аж сам поверить в это не мог. Как и сам Минхо. А с принятым решением о покупке дома будто собиралась начаться ещё одна глава. Не только из-за переезда и подготовки к взрослению самого любимого создания, но и потому, что в Минхо, по его собственному желанию, поселилась новая жизнь. Ещё совсем маленькая, но до одури любимая обоими. Поэтому, не сдержавшись, прямо при вернувшемся риэлторе, Джисон поцеловал Минхо и снова, в бесконечно трепетный раз произнёс: — Я люблю тебя больше жизни. Спасибо, что выбрал меня. Давай всегда будем вместе?