Особенный

      Нечто грубое весь день выжирало внутри Джисона дыры. Беспочвенная, как казалось, тревога буквально доводила до подступающей к горлу тошноты, и успокоиться не выходило. Попытки спихнуть всё на то, что волнение воспылало такими яркими красками из-за предстоящего посещения врача, успехами не заканчивались. Оно больше походило на обман самого себя. Поэтому вместо обещанных нескольких часов, Хан застрял в офисе дольше. Не мог сосредоточиться на документах, переспрашивал без конца то, что ему уже говорили, и извинялся за несобранность, поводов которой не выходило отыскать. Нервозность стала более ядовитой в моменте того, пока он торопился уйти домой, совладав с делами и собственной растерянностью, его будто показательно задерживал бывший начальник. Тот, кому в руки его, ещё студентом, передал отец, что, конечно, виделось весьма неуместным. Ведь в это же самое время что-то в сердце хрустело неистовым треском, причиняло ощутимую боль уже образовавшимися осколками, аж дышать тяжело становилось. Это что-то без устали повторяло одно единственное «Минхо», потому-то Джисон и неуважительно откланялся: ему плевать хотелось на бесполезные разговоры с достающим его человеком. Он мечтал оказаться дома, окунуться в созданный там уют, чтобы обнять свою омегу, чьё тело становилось всё более сладким и манящим для касаний и любви. Но пока сердце заполошно стучало, голову своим сумасшествием кружа, сосредоточиться хоть на чём-то не удавалось. Усугубилось по ощущением всё тогда, когда корпоративная машина застряла в пробке, а Минхо перестал отвечать на сообщения. Несмотря на то, что Хан в сотый раз перечитал заигрывающее послание: «Я в душ, Ханни~», ему не становилось спокойнее. А спустя ещё около двадцати минут, когда Ли уже не удосужился ответить и на звонок, Джисон просто вылетел из автомобиля на ближайшей остановке, чтобы пересесть на метро.       И всю дорогу до дома он старался дозвониться, только каждая попытка оставалась пустой. Строгий костюм начинал душить и прямо в вагоне, несмотря на количество людей, Джисон избавился от пиджака: жар только никуда не девался. Дышать ровно не получалось, словно разучился. Внутри разрастался поистине неугомонный страх, поселяющий черноту даже в вены. Подобных чувств Джисон и боялся, поэтому потакал своим жаждам и привязывал друзей к Минхо. Чтобы рядом, в его отсутствие, с переменившейся во всём омегой кто-то находился. Сегодня же многое пошло не по плану с самого утра. И если бы хотя бы сам он умудрился со своей ответственностью разобраться вовремя, то уже точно находился бы в состоянии покоя и любовался чистейшей нежностью, каким Ли оборачивался всё ярче с каждым новым днём, округляясь. Так что в своих переживаниях и винить, кроме самого себя, было некого. Как и злиться на то, что Минхо не отвечал на звонки, потому что определённо собирался в поездку и мог быть занятым, не имело смысла. Отключить же сердце и голову не получалось и в те секунды, когда торопливо Джисон бежал от станции к жилому комплексу, задыхаясь. Успел только подумать над тем, что ему помимо физической силы требовалось тренировать и выносливость. Потому что лёгкие хотелось выплюнуть, но тело не сдавалось.       К огромнейшему сожалению, всему переживаемому и безутешному ужасу, поселившему в плоти, нашлось объяснение невыносимое к принятию, стоило пересечь порог квартиры. Отцовский древесный запах ударил по обонянию силой мгновенно, пригвождая к полу. В одночасье всё вокруг потеряло смысл, ведь ещё и слуха коснулся отчаянный скулёж. Знакомый. Какой-то мяукающий и заглушаемый. Находящийся в чужой власти, как и чайная мята, утаившая в себе слабость цитруса. Но ноги ватные, не подчиняясь голове, вели в гостевую спальню, откуда шум и исходил. Так ещё дверь в комнату оставалась открытой, дозволяя, будто насмешкой, увидеть происходящее там. А насмехательством подобное оборачивалось злобным, желающим изничтожить бьющееся кошмаром сердце, ведь сделать хоть что-то не находилось воли. Только осесть у дверного проёма на колени и смотреть. Смотреть, как в отвратительнейшем безумстве огромный альфа надругательством по отношению к помеченной омеге занимался. К хрупкой омеге, к уязвимой ко всему в её новом мире. Как склонял, надавливал на поясницу, и заставлял принимать в себя всё. Как хватал за волосы чёрные или при особо грубых толчках удерживал за низ округлившегося живота, словно демонстрировал самому себе чужое подчинение. Пока Минхо в это время плакал. Уже не кричал, а только хрипел севшим голосом, просил остановиться. Упирался ладонями в матрац, пытался подняться неоднократно и скинуть с себя тяжёлое тело, но его мгновенно придавливали обратно, принуждая захлёбываться хныкающими звуками. И тихое «мне очень больно», капли крови на светлом постельном белье, наконец, вынудили прийти в себя.       Джисон подорвался на постели, потом холодным обливаясь. Шёлковая пижама отвратительно прилипла к телу, пока ледяные капли скатывались по спине от затылка, чем заставляли мерзкие мурашки по коже разбегаться волнами. Сумбурность случившегося довлела над рассудком и заволакивала его странной дымкой, аж вновь начинало тошнить. Да ещё и дыхание срывалось в прерывистое, неглубокое, будто лёгкие сжались, и никак не могли восстановиться. Взор испуганный же изучал в полумраке очертания уютной спальни, укутанной мягким и приглушённым свечением светодиодных лент. И лишь тогда появилось осознание, кто он, где он. Голова сама и весьма резко повернулась в сторону: Минхо крепко спал в обнимку со своей любимой подушкой и слегка прятал лицо в зажатом им одном из одеял. Его губы очаровательно дулись и причмокивали, а нос легка морщился при каждом невнятном слове, которое могло вырываться неосознанностью наружу. Во сне, как и бывало часто, Ли с кем-то вёл интереснейшую и непонятную беседу, что в иной ситуации могло бы вызвать улыбку у Хана. Только над ним продолжал возвышаться надоедливый страх, у которого, несмотря на то, что удалось пробудиться, права над разумом и телом сохранялись.       Переливающийся плавностью от голубого к фиолетовому цвету, свет омывал умиротворённое лицо, ласкал неровную кожу и придавал картинности тому, что Джисон так любил: всем чертам лица, даже если оно слегка пряталось за тканью. Поэтому не оставить поцелуй на щеке Хан попросту не смог. Ему жаждалось ощутить тепло Минхо, чтобы найти себя в пространстве и времени. Так и случилось. Столь осторожная близость позволила заземлиться. Удалось украсть и поцелуй с надувшихся губ, стоило Ли сменить позу и выпутаться их вороха одеял. Ещё и мята распустилась в недовольстве, чему уже усмехнуться вышло — сон для Минхо стоял на первом месте, особенно теперь. Неохотой Джисон всё равно поднялся на ноги и пошелестел в ванную комнату, попутно закрывая все окна в квартире, уже выстуженной насквозь: лишь бы прогнать воспоминания. Трусясь дрожью от столкновения влажной кожи с холодом, он забрался в душевую кабинку и врубил чуть ли не кипяток, лишь бы в чувства себя привести скорее. Увиденные столь ярко картинки, однако, его воображения покидать не собирались и в ранящем кожу жаре. Оно же действительно могло обернуться именно таким, ведь он не успел. Снова не успел, хотя заверял Минхо, что никому не позволит причинить ему боль. И вновь, как выходило, просто соврал. В отместку за это, пусть ничего исправить уже было нельзя, Хан надавил пальцами на собственную травму, свежую, лишь бы даровать хотя бы каплю того, что заслуживал. Его тело восприняло это иначе. Отозвалось гадкими импульсами, но не и капли крови не отдало, принижая ещё более явно.       По возвращении в спальню, где приятно пахло сплетением мяты и цитруса, с нотками древесного сока, зудящая под кожей тревога прекратила надоедать. Ничего больше не нашёптывало гадости на ухо, заверяя в личной ничтожности и бесполезности. Как альфы, как друга, как защитника. Хотя понимание и от тишины никуда не делось: Хан всё равно ощущал себя именно таким. С толку немного сбивало иное. По-прежнему спящий в мягкости Минхо всем собой источал, кому принадлежал. Будь то феромоны или запах. Это от него теперь исходил аромат цитруса, который Джисон вручил ему вместе с укусом. Это он под сердцем носил их общего ребёнка и готов был убивать, если кто-то собирался покуситься на него. Это именно Ли плакал несколькими часами ранее, когда всё закончилось, а теперь приподнимался в ворохе одеял и включал ярче подсветку, чтобы рассмотреть местного призрака, застывшего в стороне. С несколько минут они смотрели друг на друга, изучая, а Хан поверить не мог, что видел перед собой такое. В суматохе будних дней он просто признавал то, кого урвал в этой жизни. Он знал, что его лучший друг стал его мужем. Зато дома накрывало. От голоса, от повадок, от тепла, от аромата и от объятий.       Безмерная нежность принадлежала ему одному. При воспоминаниях о том, каким ранее был Минхо, Джисона утягивало далеко в прошлое, где дозволялось просто созерцать, но не сметь коснуться больше положенного. Даже поверить не удавалось, что Минхо грубовато мог пошутить, вляпывался в шутливые драки, которые лишь чудом не перерастали во что-то большее. На спор напивался и прилипал к Чанбину или Чану, просто потому, что рядом с ними чувствовал себя в безопасности. А теперь Ли стал его и только его всем. Раскрывался, отдавался. Так и каждая близость с ним сводила с ума и принуждала скулить жалобно от переполняющих сердце чувств. Представление того, что, может и поспешно, но Минхо уже носил в себе их крошечного ребёнка, бросало в дрожь. При этом оно и пугало, потому что вот-вот жизнь окончательно должна была перемениться, и как её жить, Хан не знал. А подвести Ли для него оборачивалось чем-то сравнимым со смертью. Хотя, как ему мерещилось, он только это и делал. — Ложись спать, Ханни, — сонным голосом позвал Ли. — Хватит нагнетать обстановку. — Я не нагнетаю, — хныкающе в ответ. — Кислее твоего запаха, только задница муравья, — тихое высказывание заставило хмыкнуть и ещё раз подумать о том, что Минхо весьма странный. Любитель изучения природы по видео в ютуб. — Иди сюда. И побыстрее.       Выдохом судорожным на призыв откликнулся Джисон и вернулся в постель, где его тут же утянули в подобие беспорядочного гнезда из подушек и одеял. Попытки произнести хоть что-то обрывались бережными поцелуями, потому и оставалось просто затихнуть. В объятиях Минхо, в его громком урчании, вибрирующем по коже, получилось уснуть. Только вот мысли деть было всё равно некуда. И уже утром, будто в извинения беззвучные за свою никчёмность, Хан осторожно обрабатывал сбитые костяшки рук Ли, которые тот рассадил, защищаясь. Чему сам Минхо оставался абсолютно спокойным, потому что прошлым днём пережил всё, что только мог. А уже этому сохранял волнение Джисон, из-за чего и выплясывал вокруг, расспрашивая о самочувствии. Получал в утешение поцелуи и мягкое «всё хорошо», только сердце не принимало ничего и продолжало стучать истерией внутри. Слишком отчётливо Хан помнил, что увидел, когда оказался дома. Собственное тело не отмывалось от отцовского запаха, который возвышался вообще над всем. Потому и воображение того, что жило в Ли, пугало снова и снова, ведь на нём он, определённо, отозвался грубее. Образ замершего и смотрящего в одну точку Минхо с задранной футболкой и порванными шортами вообще, как думалось, не собирался покидать головы. А ещё более отчётливым оборачивалось изуродованное лицо того, кого когда-то Хан уважал, кем восхищался. Расплескавшиеся повсеместно капли крови своей яркостью тоже оставались в сознании, а то, что они поселились и на руках, лице омеги — сводило с ума.       Разозлённый, раскрасневшийся, Минхо стоял в стойке, не опуская рук, будто был готов и дальше защищаться. Точнее защищать то, что внутри него. Таращился диким, разгневанным животным на захлёбывающегося кровью и стенающего болью альфу и прерывисто, напуганно дышал, содрогался. Совершенно был не в себе. И когда увидел влетевшего в гостевую Джисона, размяк, бросился к нему. Расплакался. Почувствовал родное тепло и отдался близости, да плакал так громко, так надрывно, что в Хане переворачивались все внутренности и сжимались уродством. Из-за того, что он всё знал, то и пытался добраться до Минхо быстрее, чем опасность нездоровая. Когда позвонила мама и сообщила, что знает, куда её муж, его отец, направился, ведь давно установила приложение по слежению в его телефон, тревога возросла до небес. Только, несмотря на предупреждение, Джисон не успел. Не успел и не защитил: Ли всё сделал сам. В очередной раз доказывая миру, что не собирался поддаваться всему, что ему, как омеге, приписали. Не хуже альфы в нём жила мощь. Просто открыть её вышло вот в таких отвратительных событиях, которые не должны были произойти. И в попытке понять Хан воспламенялся ненавистью к отцу лишь сильнее: он собирался взять силой его человека, мужа, любимого. Поджигалось в венах и иное. Полнейшее и пугающее в то же самое время восхищение Минхо, который сделал то, на что сам Джисон не отважился бы, окажись он в таком положении. Слишком мягкий. Слишком пугливый. Но не Минхо.       Да, он долго не мог успокоиться, пока бессознательное тело продолжало лежать в его обители. Да, он выглядел абсолютно уничтоженным, особенно в секунды того, как рассматривал свои руки и переводил взгляд на им же сотворённое. Да, он кутался в тёплый халат, потому что под разорванными шортами ничего не оказалось. Не мог и представить, что в квартиру явится кто-то чужой. Тот, кто уже пытался причинить вред. И, пожалуй, таким Минхо Джисон не знал никогда раньше, оттого и не мог понять, что предпринять, дабы успокоить. В чёрных глазах не было жизни и света. Феромоны уничтожали всё, что находилось поблизости, и приструнить их не виделось чем-то реальным. Взять, хоть и плачущего, Минхо под крыло заботы и контроль тоже не выходило. Он вроде и хотел отдаться бережности, однако наличие ещё дышащего тела не позволяло ему расслабиться ни на секунду. Разбитые руки, которые обработать не позволяли, без конца трогали живот, будто рассудок требовал удостовериться, что всё в порядке.       К тому же, когда на порог явился старший альфа — дедушка по папиной линии Джисона, кому он позвонил, пока торопился домой, в Минхо пробудилась необузданность запредельная, ярость и доминантность. Его мята не просто горчила, она пыталась отравить всех троих, кружила болезненно голову и вызывала тошноту. Взгляд, обычно мягкий и сияющий огоньками живого счастья, обратился совершенно безумным, первородным, пока Минхо подкрадывался с животными повадками ближе и громко клацал зубами, запугивая двух незваных альф. Чего-то более жуткого Хан никогда не видел. Как заострялись, мерещилось, черты лица, как приподнималась верхняя губа, обнажая зубы — невероятно дикое. Аж растерял дар речи и просто глядел на происходящее, поддавался безвольно всему, что с ним делали, и не пытался противостоять, угомонить. Хотя мог. — Убирайтесь отсюда, — зарычал Ли в мгновения собственной бессознательности, а Хан вовсе не был уверен, что омеги так умели. — Я убью любого, кто сунется сюда ещё раз. Кто будет угрожать моей семье.       И его руки тогда устроились у Джисона на талии, притянули к напряжённому телу ближе всего его. Пальцы проникли под ворот рубашки, резко дёргая, даруя боль, разрывая ткань. И зубы вонзились в плоть, но от шока и звука издать не вышло, когда прилюдно Джисон получил свою метку, в моменте рассвета которой Ли продолжал рычать вибрирующе, пугающе. Такой неподконтрольный, чужой, неручной. А теперь сидел рядом и щурился от льющегося на него солнечного света, ведь шторы впервые никто не завесил. Слегка шевелил пальцами, пока его руки обрабатывали, и урчал мягкостью, болтая ногами, сидя на стуле. Выглядел абсолютным спокойствием, и Джисон в толк взять не мог, что пережил прошлым днём, и было ли оно на самом деле. Однако, как оказалось, место укуса разболелось, напоминало о реальности случившегося, просто в ворохе событий и страхов подумать глубже, чем о банальном дискомфорте, не получалось. И вновь на помощь пришёл уютный Минхо, кто снова передвигался осторожно, за живот держался, а не диким животным виделся, готовым напасть и растерзать. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, — затарахтел он, между громким урчанием и поцелуями, заняв место «доктора», как только с его руками закончили. — Дай я проверю, что натворил. — Ирино, — рука оказалась в руке бережностью, останавливая, — прости меня за всё. — Помолчи, — Ли потянул вверх футболку Хана, чтобы получить доступ к телу. — Всё нормально. — Но я не защитил. Опять. — Ханни! — чрезмерно высоко, что заставило обернуться. — Хватит. — Что там? — Джисон, поддавшись чужим эмоциям, смолк в мольбах о прощении. Ещё ночью он пытался дотянуться до места укуса и изучить его, но кроме ранок ничего не обнаружил. — Она… Она такая же? — Угу. Абсолютно, — неверием. — Просто ещё не до конца проявилась.       Стоило в очередной раз повернуться и поймать на слегка округлившемся лице слёзы, то Хан мгновенно подорвался на ноги. Его накрывал диссонанс от поведения омеги, но всё, что требовалось: любить и утешать. Поэтому и подошёл, обнял, прижал к себе, руку при этом на животе небольшом устроил, хотел погладить. А Минхо повёлся на близость, уткнулся носом в тонкую шею, дабы вдохнуть аромат цитруса, и забормотал о благодарности во всём. Чего сам Джисон не принимал. Даже попросту не понимал, за что ему могли быть благодарны. Уточнять ничего не стал, всего лишь спрятал в объятиях и позволял потеряться в чувственности. Он не знал, о чём говорить. Боялся вообще спросить о произошедшем вчера, и как так вышло всё. Ему хватило истерики увиденной, которую заглушить не получалось ничем. Хватило и резкого отречения: Минхо переменился по щелчку пальцев будто. Даже сейчас, обронив непрошенные слёзы, вернул себе самообладание. Сделал несколько глубоких вдохов и попросил помочь с сумками. Несмотря на произошедшее, Ли наотрез отказался перенести поездку домой. Наоборот, заведённой игрушкой твердил о том, как ему хочется к родителям, что оборачивалось первым таким подобным проявлением на памяти Хана. И именно оно заставляло понять, насколько же Минхо оставался напуганным. Хотя старался или оттолкнуть этот страх, или его перекрывали совершенно другие чувства, пока Джисон мысленно петлю у себя на шее затягивал. Ещё в прошлый раз он был обязан обо всём позаботиться, но не придумал ничего лучше, чем устроить и себе, и семье своей судебные разбирательства. А стоило всего лишь раскрошить лицо отцу. Ещё в тот раз, когда он посмел распустить свои руки.       Однако хоть что-то уточнить и о чём-либо спросить банально не находилось возможности, пусть невысказанные слова уже уничтожали серной кислотой глотку изнутри и даже достигали желудка, такое отвратительное ощущение самого себя было. Дозволенным же оставалось только руку сжимать крепко-крепко, потому что Минхо не собирался отпускать Джисона от себя ни на миллиметр, пока они сидели в ожидании приёма, который снова был перенесён. Если честно, Хан не мог принять к сердцу, что всё происходило на самом деле. Его совсем не заботило то, что на них изумлённо или осуждающе смотрели, потому что они продолжали держаться за руки. Совершенно не волновало и то, каким безумным становился собственный запах, в который вплелась чайная мята звучностью. Теперь неосознанностью Джисон пытался оттолкнуть потенциальных альф, кто мог волею судьбы оказаться рядом и напугать Ли. Потому что истиной обернулось болезненное: всё вернулось к исходной точке. Из-за ублюдского поступка родного человека, связь с кем перечеркнуть желалось навсегда уже давно, Минхо снова поселил в себя боязнь этого мира. Хоть он и не произносил этого, по поведению было многое понятно. Как он прижимался, как горчила его мята, какой неистовой была дрожь. Представлять вновь жажды Минхо запереться в квартире, совершенно не хотелось, но Джисон не думал, что после совершённого над ним, он смог бы оправиться. Можно было не питать надежд: вряд ли всё обошлось разговором. Шорты были порваны. А аромат отца за него говорил о том, что он собирался сделать. — Тебе нехорошо? — в машине они просидели достаточно долго в тишине после визита врача. — Купить воды? — Да. Да. Пожалуйста, — руками Минхо впивался в руль такой силой, аж костяшки белели и вены вздувались в напряжении. Тонкие корочки на полученных травмах из-за этого лопались, пускали тонкие струйки крови. — Холодную.       Ласковым касанием Хан провёл по мягкой коже, утёр проступившие капли и поторопился покинуть салон, чтобы добраться до замеченного им ранее круглосуточного. Закупился он не только водой, но и закусками, потому что, как предположил, куда-то заехать перед дорогой у них уже не вышло бы. Его внимание привлёк плюшевый брелок Куроми, выглядящий весьма мило. И он взял его тоже, будто надеясь где-то в глубине души, что такая мелочь смогла бы порадовать Ли. Хотя, конечно, головой понимал, какая же это была глупость. Так ещё и метку жгло неприятно. Природа дозволяла и на расстоянии ощутить переживания своего истинного партнёра. Конечно, даже без этого, Хан понимал расстройство и волнение Минхо. Не только по случившемуся. Тревожился из-за услышанного не меньше, хотя сначала обрадовался. Их ребёнок развивался нормально, всё протекало хорошо, да и забота со стороны врача нравилась. В моменте же, когда был озвучен пол, Джисон увидел перемену эмоций на лице омеги. Мальчик. Пусть этого не обсуждалось никогда, просто невозможно было не знать, что Минхо не хотел своей судьбы своему ребёнку. И из-за поспешности всего, когда природная суть дорвалась до чужой природы, Хан винил себя. Их близость за них многое решила, казалось, они знали друг друга целую вечность, может, были знакомы даже в прошлой жизни. Но всё же, поддавшись инстинктам, Джисон ни о чём не спросил у Минхо. Ему мерещилось, что он просто взял и отобрал у него его жизнь, заставив принять себя омегой. — Ирино, ты где? — когда Хан заглянул в салон машины, то на водительском месте никого не оказалось. — Хён! — Здесь, — Минхо поднялся на заденем сиденье. — Иди сюда. — Напугал! — без вопросов, оставив пакет на пассажирском и вытянув воду, Джисон забрался к Ли. — Может, домой? Тебе совсем плохо? — Всё нормально, — бутылка оказалась принятой и осушенной почти мгновенно. — Просто… — Расстроен? — Ни в коем случае! — замотал отрицанием головой Ли, отчего его чёрные волосы разметались по лицу, и очутились убранными бережными движениями рук Джисона назад. — Напуган. Если это будет омега… Я… — Нам нужно просто будет выбрать правильную тактику поведения, — откликнулся Хан, когда к нему прижались. — Может, родится альфа. Или бета. Мы не знаем. Но это же наш ребёнок.       Почему-то хотелось добавить, что они сами ещё дети. Нуждающиеся в заботе и любви, потому что в своём детстве оба не дополучили многого. Прошли свои совершенно разные пути, которые подарили им шрамы и не самые лучшие воспоминания. Научились понимать, что же хорошо, а что плохо, потому-то и могли стать хорошими родителями, в отличие от собственных. По крайней мере Хан знал, чего не нужно было делать, будучи отцом, пусть пока и не представлял, что это такое, держать на руках новорождённого. Не готов был вкусить реальность, которая относительно скоро собиралась расцвести, и она тоже пугала, стоило задуматься глубже, чем остаться на привычной поверхности событий. Ведь по сути ещё не так давно они огромной компанией собирались и отрывались, напиваясь. А теперь он оказался в браке, о котором когда-то лишь мечтал. Каждый раз, когда смотрел на своего близкого друга. Того, кто обернулся истинным партнёром, омегой, предначертанной судьбой. И именно она носила под сердцем ребёнка. Его ребёнка. Кого, по завещанию, он был обязан завести с любой омегой ради продолжения чистокровного рода. Ради наследства. А теперь ждал появления на свет безмерного чуда, огромнейшего счастья, что пока было спрятано в Ли Минхо. В том человеке, кого приходилось приходилось ревновать к каждому столбу чуть ли не со дня встречи. В том, для кого Джисон научился врать семье уже очень давно, лишь бы хотя бы немного времени провести с ним рядом.              Вопреки же чувствам высоким, питаемым сердцем к Минхо, складывалось ощущение, что здесь, лично ему, не приходилось делать выбор, а Ли просто последовал за ним, потому что в себе проживал такое же нежное и трепетное. Для Хана не менялось многое, зато он отобрал столько возможностей у того, кого любил. Теперь и вовсе загонял себя в пугающую пустоту, словно не был достоин человека, который в тихие мгновения распускал неосознанностью мягкость чайной мяты, укутанную в лёгкий шлейф цитруса. — Кажется, — выдохом жарким, судорожным, — я не имею права испытывать эти чувства. Это же мой ребёнок. Почему мне так страшно? — вопрос в пустоту, потому что ответ был очевиден: почему доминировал страх. — Моя же обязанность его защищать. Даже до его рождения, — Ли отстранился, чтобы уже выработанной привычкой устроить руки у себя на животе. — Почему я не хочу, чтобы он был омегой? Чувствую себя отвратительно, потому что боюсь, что моя любовь окажется… Я только что понял родителей. — Прости меня, — выдавил тяжестью из себя Хан. — Это всё моя вина. Если бы… Если бы я только не был таким эгоистом, который настоял на всём… — Что ты говоришь? — шелестящим шёпотом. — Моя вина. Я не думал о тебе. Так сильно хотел, чтобы ты стал моим, — Джисон шмыгнул носом, ведь перед глазами вновь и вновь представала картина прошлого дня. Крови. Так ещё и смешанные в ярости запахи до сих пор плясали по коже импульсами. — Сказал, что мир не так жесток, как ты думаешь. А он оказался даже хуже. — В чём же твоя вина? — не понимал Минхо. — Как ты можешь нести ответственность за действия других людей? — Из-за меня ты перестал пить подавители и блокаторы. Из-за меня ты оставил всё, чем занимался, уехал из своей комнатки, где тебе было комфортно. Я забрал тебя у тех, с кем ты прошёл долгий путь, — не без тоски Хан помнил, как был расстроен Чанбин, когда Минхо окончательно перебрался к нему. — Из-за меня ты переживаешь всё это. Из-за меня мой отец дважды причинил тебе боль!       Звонким безмолвием Минхо смотрел на Джисона, чуть приоткрыв рот. Удивление на его красивом лице отпечаталось для Хана невыносимо ярким, и как его убрать, он не знал. Стушевался под взором огромных глаз и обнял самого себя руками, отодвигаясь. Если раньше он не мог признаться, то теперь слова лились сами, без какой-либо фильтрации. И они опустошали Минхо, осушали до дна. Потому что Джисон рассказывал о той ночи, когда они возвращались из дома его семьи к себе. Что он чувствовал на Ли чужой запах, говорящий обо всём. О жаждах альфы. Что он видел расстёгнутые брюки и выдернутую из-под них рубашку. Что он слышал, уже лёжа в постели, как голос Минхо шелестел в просьбах остановиться и не трогать. Вот только сам Хан не предпринял ничего, дабы помочь. Не утешил, не поговорил, не разбил чужое лицо, не опозорил своего отца перед всей семьёй. Он трусливо смолчал, хотя всё знал. Изо дня в день стоял возле ванной комнаты и вслушивался в раздражённое шипение, а потом рассматривал красные следы, разбросанные по всей коже из-за усилий трения по ней мочалкой. Молчал и тогда. А всего лишь, как думал сам, стоило рассказать да позволить выговорится. Только не смог. Это оказалось выше его сил. Боялся обвинений, хотя знал, что их не последует. Боялся принять к сердцу, на что способен был его родственник, который когда-то клялся в любви к папе. А потом и к новой жене. До сих пор не считал суды — решением, особенно теперь, когда прошлая безнаказанность дозволила вновь пересечь границы разумного.       Поэтому брал чужие руки в свои и обводил пальцем кольцо на безымянном пальце, словно себе в напоминание, насколько же далеко они зашли. Старался не акцентировать своё внимание на ссаженной коже, не думать о том, в каком ужасе Минхо спасал себя. Зато вспоминал. Как он рвался вперёд когда-то и бил себя в грудь о защите, о прекрасном будущем. А сам и не представлял, что жизнь будет совершенно иной. Не знал, что усталость могла брать верх над всеми чувствами и ощущениями. Не мог осознать, что его будет страшить собственная природа и природа Минхо. Даже не думал, что страх за омегу вообще мог быть таким огромным и всепоглощающим. Поэтому резко растерял в себе уверенность, как в альфе и истинной опоре. Доходил и до того, что размышлял о насмешке природной: она ошиблась, создав его альфой, а Минхо омегой. Правильным было всё совсем наоборот.       Не утихал и океан черноты, твердящей о вине за украденную жизнь после слов о принятии своего прошлого, где родители буквально заперли Минхо, ребёнком, в доме. Ограждая от мира. В мгновения того, как руки Ли тряслись в его, пока он их поглаживал, осознание особо губительным оборачивалось. Человек жил свою жизнь, предупредил обо всём и с порога после признаний провёл границы, а Джисон заставил его поверить в то, что был способен сберечь эту тайну, принять. Видел, как каждый новый день совместной жизни Минхо ломался, ведь жил по другим правилам и привычкам. Как раскрывался в течку и отдавал всего себя, пусть и причинял ужасную боль укусами и ударами, будто не мог порой в дикости своей внять, что был ценен и любим. Обе работы остались позади, вынуждая стать пленником четырёх стен: столкновения с альфами в уязвимом состоянии пугало. Примирение с сущностью природной, отказ от всего былого, раскрытие себя омегой со всеми вытекающими — пока Джисон просто жил свою прежнюю жизнь, где появилась искренняя нежность. Только казалось, что оно всё того не стоило. По крайней мере Хан опустился на самое дно отчаяния, не в силах принять свою слабость и невозможность оградить Минхо от всего, причиняющего вред. В его душе всё ещё оставался чётким образ папы, кто всех альф осаждал одним лишь взглядом. Думалось, что и Минхо справится. Омегами все восхищались и уважали, особенно сейчас, когда их буквально осталось несколько тысяч на весь огромный мир. А навязчивая мысль Ли о причинении ему вреда со стороны порой чудилась беспочвенной. До той самой ночи.       Родной человек собирался причинить боль тому, кого выбрал его сын. Джисон несколько дней не мог в себе произошедшее переварить, как и перешагнуть страх, чтобы расспросить Минхо, потрясающе идеально отыгрывающего роль самого себя. И в какой-то момент даже померещилось, что всё не более, чем воображение разыгравшееся. Только звонок от мамы и рассказ о сломанном носе вернул на землю — паршивая реальность. А повторение истории, где опять же, всё могло закончиться плохо, если бы не внутренняя сила Ли, возвело в абсолют тревогу за каждое сделанное ранее действие. — Я сам выбрал это, — заговорил Минхо, когда Хан прекратил скороговорками объясняться. — Потому что люблю тебя, — глаза в глаза. Только если Минхо смотрел строго, то Джисон собирался расплакаться. — Ты тогда сказал, что принимаешь меня. Ты дал мне понять, что наши судьбы связаны, — звучало обидой, что Хан ощущал, ведь буквально своим безумством обесценил всё. — Это моя новая жизнь. И она до сих пор меня пугает. Особенно сейчас. Но не заставляй меня думать, что я ошибся в тебе. — Я просто… Совсем не знаю, что мне делать, — голос заскрипел, дозволяя ненависти к себе стать ещё более явной. В такой сложной ситуации заставлял Минхо переживать, брать всё на себя. — Очень сильно я боюсь за тебя. За вас. — Будь собой, Ханни. Прежним собой, — попросил Ли. — Тем настойчивым парнем, который меня поцеловал и помог принять свою природу. Альфой, кто показал мне, что я могу просто жить, — руками Минхо указал на всего себя, — тем, кем родился.       Впервые более открыто получалось высказаться о своём ощущение мира после полного принятия. И Минхо говорил. Отзывался с искривлённой улыбкой на губах, как хорошо к нему отнёсся, когда ненароком смог притронуться к омежьему запаху, владелец танцевальной студии, где он преподавал. С каким восхищением тот альфа всегда справлялся о самочувствии и подшучивал над тем, что Ли всегда охраняли: Чанбин или Бан Чан. Жена и ребёнок этого человека тоже проявляли мягкий интерес к нему, как к чему-то внеземному. Ещё несколько слабых альф, у которых от феромонов-то одно название было, но они ощущали его, могли помочь с чем-то, пытаться познакомиться, ещё до полученной метки. А дома всегда истинный альфа оказывал внимание такое, что удалось поверить в собственную особенность. — Как ты можешь нести ответственность за отца? — Я должен был его убить, — очень медленно, после раскрытия сердец, Хан успокаивался. — Придушить. Не знаю. — Классная идея, — снисходительной улыбкой отозвался Минхо, — чтобы оставить меня с ребёнком в одиночестве. — Ладно, но хотя бы избить, — губы надулись, когда руки Ли осторожно огладили напряжённые бёдра. — Правда… Я… Прости. Я должен был… — Замолчи и поцелуй меня, — требовательно. — И не смей больше думать, что ты хоть в чём-то виноват. Ты виноват только в том, что твоя беременная омега, — будто в неверии произнесённых слов, Минхо усмехнулся, — до сих пор не удовлетворена.       Джисон сдался напору. Он позволил поцеловать себя, а потом просто перенял инициативу. Если бы мог — поглотил бы Минхо целиком. Обнимал жадностью, прижимал к себе или прижимался сам, уже не понимал. Осознавал только то, как сильно чувствовал и любил. А как они добрались до дома родителей и вовсе не помнил. Так отчаянно ковырялся в мыслях, аж в какой-то момент отключился от реальности настигнувшей, утопая в аромате мяты с головой. Очнулся только тогда, когда ласковые объятия убаюкали. Когда радостная женщина обняла, как родного сына и в лоб поцеловала; когда мужчина погладил по голове и похлопал с нежностью по спине, прошептав «спасибо» за возвращение сына домой. Конечно, родители были шокированы новостями и увиденным, стоило Минхо снять толстовку и обнажить округлившийся живот. Все просто всё приняли, будто ожидали такого исхода, может, не столь рано. Хотя Джисон чуть ли не нагим сердцем, которое не утихомиривалось в яростном биении, ощущал неловкость и порицание. И оно усилилось, когда просьбами настойчивыми отец Ли уговорил их остаться на целую неделю. Подливали масло в огонь и бесконечные расспросы обо всём, где его будто игнорировали. Пусть это сам он не мог в текущие разговоры вставить и слова. В нём утих страх лишь в те мгновения, когда Ли сидел рядом со своей мамой и интересовался у неё о том, что с ним происходило. Пока Хан отрешённо на это смотрел. Сгладил углы подсевший ближе мужчина и снова поблагодарил за всё, напоминая, что давно не видел Минхо таким счастливым, ведь его детство и юношество совсем не имели каких-то ярких красок. А теперь у него была своя семья. Настоящая. Совсем не такая, которую хотели для него родители: найти хорошего альфу через клинику и выдать за него Минхо.       Только Джисон всё равно не мог отвести тоскливо-счастливого взгляда от того, как ласковые руки притрагивались к лицу красивому, как тонки женские губы оставляли на нём же поцелуи. Как любящий папа обнимал со спины и совершенно пугливо притрагивался к животу, оглаживая его. Это всё обращалось каким-то совершенством. Такой любовью, которую сам Джисон помнил лишь при жизни своего папы. Многое ощущалось чем-то новым, непознанным. Пока Ли душ принимал, удалось отдаться заботе его мамы, которая расспрашивала о самочувствии, предлагала еду и напитки. И таким банальным проявлением внимания он расплакался, словно действительно оказался дома, и ему больше не требовалось бороться за место под солнцем. То, что его благодарили за Минхо, за его настроение, за то, каким здоровым он выглядел, сводило с ума. Родители же ничего не знали, что было за ширмой этого. Но, по настоянию Ли, Хан старался не падать в омут мрака. А из-за того, что в дороге их настиг поздний вечер, Джисон был счастлив оказаться в кровати детской комнаты своей омеги. Вроде ему требовалось удивиться тому, как спальня заметно переменилась, словно её специально подготовили для визита двоих с прошлого раза, однако сил совсем не осталось. — Ирино, — развалившись в подушках в позе морской звезды, позвал Хан, что-то изучающего за ноутбуком Минхо, удобно устроившегося в кресле, — Ирино. — Что такое? — мягким голосом с обращённым взглядом, направленным на стушевавшегося Джисона поверх очков. — Сейчас приду к тебе. — Я хочу от тебя детей, — скороговоркой на выдохе. — Запрещаю тебе пить с моим папой, — рассмеялся Ли и поднялся на ноги, дабы переваливающимся шагом подобраться к кровати, дозволяя Джисону рассмотреть всего себя, облачённого в безразмерный спортивный костюм. — Ты пьян? — рука притронулась к горячему лицу. — Несколько рюмок соджу всего было, — Хан сомкнул тяжёлые веки от бережных касаний прохладных подушечек пальцев. — Ложись скорее. — Без своей подушки, интересно, усну? — забрался Минхо неуклюже и буквально плюхнулся в набранные со всего дома одеяла. — В смысле без подушки? — насупился сразу же Хан, на локтях приподнимаясь. — Я намного лучше подушки. — Ты лучше всего на свете.       Ли устроился на левом боку так, чтобы оказаться лицом к лицу. С несколько тихих мгновений он любовался очаровательным лицом, нашёптывая что-то о безмерном обожании ко всему, что было в Джисоне. А потом подался чуть вперёд. Притронулся невесомо к приоткрытым губам, с которых уже слетело очередное «прости». Между осторожными поцелуями он вновь и вновь принялся повторять, как благодарен за всё. За взятую за него ответственность, за заботу, за дружбу, за любовь. Шептал, прихватывая через раз пухлую нижнюю губу Хана, что лишь с ним, даже если приходилось спрятаться от целого мира, он чувствовал себя особенным. Только для одного человека, который всем этим восхищался, который показал, что быть любимой омегой — это приятно. Сбивчиво Минхо перечислял каждый момент, дарующий ему ощущение счастья, и все они так или иначе были связаны с Джисоном. Даже такая простая вещь, как принятие друзьями его истинной природы, и то случилась благодаря тому, что в жизни появился столь необычный альфа. И теперь от него, посмеиваясь, Минхо напомнил, что ждал ребёнка. Хотя до сих пор, и в мгновения рассматривания своего живота, не мог поверить в это. — Я в состоянии за себя постоять, — выдохом в губы. — Когда он… Когда он попытался… Чёрт, — Джисон пронаблюдал за тем, как Ли закрыл глаза, чтобы собраться, — он пообещал, что этот секс я не забуду никогда. — Какой же он уёбок, — не в силах смотреть на то, как исказилось лицо Минхо, Хан перевернулся на спину. — Поверить не могу, что это произошло. Он стал хреновым отцом после смерти папы. И в целом наши отношения портились с каждым годом. Но пасть так низко… — Он был бухим. — Алкогольное опьянение отягощает преступление, а не оправдывает. — Я знаю. Но ты не понимаешь, — Ли тихонько приподнялся, чтобы пододвинуться ближе и обнять Джисона так, как обнимал свою любимую подушку, — ему было сложно себя контролировать… Запах моментами становился слабым. А я так разозлился, когда он принялся меня раздевать. Трогать. Ну и всадил ему пару раз. — Ты уверен, что пару? — усмешкой, потому что от лица альфы, казалось, вообще ничего не осталось. — Это то, что я запомнил. А потом, — голос снизошёл до низкого шёпота, — всё как в тумане. — Ты нереальный. Ты просто… — Я люблю тебя, Хан Джисон, — рука оказалась вскинутой вверх, чтобы продемонстрировать красивое кольцо на безымянном пальце. Лишь его, а не следы на коже. — Ничего плохого не случилось. Моей силы хватит на нас двоих. — Тогда уж троих, — неуклюже Джисон ухватился за руку Минхо и обе поднёс его животу, будто напоминая, что их семья совсем скоро собиралась стать полной. — И я тебя люблю, и даже сам не могу поверить насколько же сильно. Спасибо, что выбрал меня. — А кто ещё меня бы так слушался? — оставив поцелуй на щеке, Минхо пододвинулся ближе к уху Джисона, чтобы прошептать. — Ты же выключишь свет, да? — Так вот зачем я тебе нужен. — Конечно. Я и ребёнка для этого завожу, чтобы лишний раз не шевелиться.       Хоть и с ленью, разморенный теплом омеги, Джисон встал и погасил верхний свет, оставив только зажжённый торшер. Привычкой он подготовил бутылки с водой возле постели, убрал телефоны, чтобы они не мешали спать, а только потом вернулся. И к его удивлению, Минхо успел задремать. Чтобы хрупкий сон не нарушить, Хану пришлось поосторожничать, укрывая одеялами мягкое тело и поправляя подушки. Сам устроился рядом и успел выдохнуть, лишь сейчас ощутив, что голова всё же немного шла кругом, как его тут же обняли привычным жаром. — Без ума от тебя, — очень тихо в ответ на ласку, но на это отозвались звучным стоном согласным. — Спасибо, что принимаешь меня. — Всегда, Ханни. С самой первой встречи. А теперь спи. Потому что уже завтра я напридумываю тебе заданий, потому что могу, — Джисон рассмеялся и удовлетворённо выдохнул: его омега действительно была особенной.