Тихие воды подвластны бурям

      Каменные стены долго хранят тепло, щедро принимая его от последних тёплых осенних лучей, с приходом темноты неспешно отдают его тем, кто внутри. Они ничего не оставят себе, охолодеют за ночь, чтобы вновь напитаться теплом. Ведь солнце до последнего жёлтого листа будет, не жалея себя, согревать всех вокруг. Оно раздаст благодать, чтобы зимой набирать силу и только светить, не согревая, но вернуться с первыми звонкими трелями птиц. Так будет повторяться из века в век. И люди так же щедро платят сидхе, чтобы они не отвернулись от них, набрались сил за пронизывающую зиму. И ребёнок знает, что за благосклонность богов платят верой и дарами, иначе круг разомкнётся, и люди останутся один на один с тем злом, что не знает мести или покоя, а только желает конца всему.       Здесь никогда не толпятся, в храме тихих вод хранят покой божеств, не тревожат их без причин. Жива ещё память о времени, когда храм носил имя мёртвых вод, когда одинокое божество осталось без поддержки людей по их глупости. Так заманчивы были речи захожих иноверцев о едином боге, не требующем жертв, платящем всем милосердием, любящем их, как отец, которого они отступились. Но получили лишь голодные годы, обозлённое божество, не слышавшее их молитвы. Засухи сменялись ливнями, а холода чередовались с тёплыми днями настолько резко, что открывшиеся соцветия умирали, не успев дать плоды. Природа будто билась в агонии, не в силах успокоить себя.       После долгих споров и советов жрецы объявили, что нужно навсегда изгнать иноверцев, а своему богу принести ценный дар. Никогда они не приносили в жертву живую душу: это было немыслимо, чтобы их милосердный сидхе запросил такую цену. Но люди недолго сомневались, поддались уверенным словам жрецов и тягости своей вины. Выбор пал на одинокого юношу — они убеждали себя, что по нему никто не прольёт слёз, да и ему так только лучше: судьба не была к нему добра с самого детства. Чем, как не подарком, был бы конец его страданий? Согласились все… кроме самого их божества. Рассудив, что они глухи к его знакам, оно спустилось в миг, когда щербатый нож был занесён над юношей.       Старики пересказывали эту легенду детям, убеждая, что нельзя её забыть. Говорили, юноша был невероятно красив, хотя редко герои легенд бывают иными. Говорили, он молчал всё время, только смотрел в глаза палачам, будто хотел, чтобы его призрак бродил за ними тенью, не давая заснуть с миром. Говорили, не было страха, только безграничное презрение. Он сказал лишь одну фразу, не зная, что за его спиной, сотканный из тьмы и золота, уже стоит тот, кому он насильно дарован:       — Сколь же ничтожным вы считаете моего бога, если думаете, что он требует отбирать жизнь? И сколь ничтожны вы, если допускаете такие мысли о нём?       Крик ударился о стены, холодные, как воды горного ручья, он бился о своды крыши, оседал в рамах узких окон. Но он не принадлежал юноше. Его не коснулось лезвие, рассыпавшись трухой, будто изъеденный пень. Его коснулись только руки, чужой холод прокрался к сердцу, не сжимая, но проверяя.       — Громкие слова. Сколь же глуп ты, если веришь, что твой, — это слово насмешливо звенело в ушах всех, кто был свидетелями, — бог всё ещё милосерден?       — Безмерно…

***

      — Кажется, с каждым поколением история всё краше, как думаешь?       Цинсюань, прижавшись со спины к своему божеству, упёрся острым подбородком в изгиб плеча.       Они долго шли к согласию, во всём. Не один год сталкивались острыми углами характеров, не умея отступать от своих желаний, упирались, пока злость не выплёскивалась, снося вершины древних гор, сминая величественных великанов, укрывавших долину зеленью. Долго ещё люди сомневались, что божество радо дару. Они и сами не знали, рады ли друг другу. Вековая мудрость и мстительность столкнулись с молодой наивностью и упорством.       Теперь белые одежды, расшитые чёрными разводами, с трепетом окружали тёмные, будто вырванные из полуночных минут, одеяния супруга. Они словно проникали друг в друга, но не смешивались. А грудь полнилась только любовью, стремившейся найти выход.       — Врут, не помню в тебе столько храбрости…       — Эй, я был героичен, насколько это возможно… Посмотрел бы я на тебя, ты видел этот нож? Там и шанса не было умереть быстро, да и вообще, это не входило в мои планы. — Цинсюань надулся, надавив подбородком ещё сильнее. Мелочно, но так приятно слышать недовольное шипение.       — Ш-ш-ш, уберись.       — Ни за что. — Тихий смех отливался золотом на стенах храма. Люди никогда не узнают истинных причин ярких росчерков, вспыхивающих на стенах в ночи. — Мы слишком много времени потратили впустую.

***

      Плотная лента легла на глаза, она не давила, но скрывала всё тёмным пологом. Цинсюань не мог сказать, что так уж любил её: всё становилось ярче. Невозможность видеть сменялась тонким слухом, различавшим каждый вдох его божества, и острой чувствительностью — каждое прикосновение было неожиданным, слишком ярким, будто на кожу опускались льдинки. Обжигает и вызывает мурашки.       Не видя супруга, не чувствуя его прикосновений, он не мог прогнать чувство брошенности. Цинсюань неловко потянулся куда-то вперёд, желая коснуться, найти подтверждение, что он не один. Но ему не позволили — запястья прижали над головой. Хэ Сюань был совсем близко, его дыхание доносилось лёгким ветерком, путаясь в распущенных волосах. Но касался он только запястий, не давая свободы. В резком выдохе Цинсюань явно читал усмешку, она осела на ресницах. Спина прогнулась, будто волна поднялась, чтобы разбиться о камень. Получив столь нужное соприкосновение, Цинсюань выдохнул, почти сорвавшийся стон поглотило его божество. Цинсюань был готов проклинать своего бессердечного супруга. К чему так издеваться над ним? Цинсюань задыхался, не желая разрывать поцелуй, будто только эта ниточка держит их вместе, заземляет его. Он ловил чужой язык зубами, не кусая, но вымещая всё нетерпение, проводил кончиком языка по острым клыкам, царапаясь, но не отступая.       Его божество само разорвало поцелуй, Цинсюань не видел, но знал, что кровь осталась тонкой полосой на его губах, смешалась со слюной. Но знания было мало, он желал видеть Хэ Сюаня каждый миг, запечатлеть мельчайшие изменения, пелену наслаждения, жадность, увидеть голод и в чужих глазах.       От нетерпеливого взмаха пальцев лента уползла тенью куда-то за грань видимости. В родных глазах напротив плескались волны, они крошили терпение и нежность, грозились сорваться с такой силой, что снесут всё подвернувшееся. Цинсюань желал утонуть в этом шторме, захлебнуться в солёных волнах, только чтобы почувствовать их вкус вновь.       — Не заставляй меня просить. — Он знал, как доломать остатки сдержанности, делал это не раз.       Шторм в самом деле поглотил их двоих, и он же обрушился на ближние земли благодатным дождём, обещавшим урожайный и плодородный год.       Поцелуи сменялись укусами, вырисовывая понятные одному божеству узоры. Цинсюань чувствовал себя свитком, на котором записывали молитвы. Влажный штрих языком от ключиц до груди, полукруглые символы укуса, несколько линий до рёбер, вновь острые иглы клыков. Цинсюань растворялся в нежности и резкости, но требовал большего. Хэ Сюань давно не держал его — Цинсюань перехватил чужую ладонь, игравшую с его волосами, повёл её ниже, прижимая к члену. Молчаливая просьба была услышана. Медленные движения выбивали остатки духа, кажется, душа Цинсюаня могла вознестись от одних лишь ласк. Чёрные, со всполохами золота глаза следили за каждым вздохом. Цинсюань почти поймал за хвост удовольствие, но его жестоко отобрали. Если бы только можно было метать молнии одним желанием, если бы только… Цинсюань с удовольствием бы проучил своё наглое божество, непременно.       — Не спеши. — Досаду сцеловали с его сведённых бровей, растворили мягкими касаниями к щекам.       Разнеженный и убаюканный Цинсюань и не ощутил дискомфорта, Хэ Сюань всегда был предельно осторожен в его подготовке. Движения пальцев ощущались приятным растяжением, но недостаточным. Цинсюань заёрзал, безмолвно прося большего. Но, кажется, его божество избирательно к молитвам верующих. Пальцы нашли нужное место, массируя его, вторая рука вернулась к тому, на чём остановилась. Цинсюаня наконец захлестнуло терпкой волной удовольствия, оно излилось на его живот белыми разводами пены, осевшей на берегу неспокойного моря.       С трудом вспоминая, кто он и где, Цинсюань искал в себе силы заговорить.       — Но…       — Кажется, в этом году верующие были особенно щедры и заслуживают более плодородного года. Не смею их обделять. — Божество вновь сцеловало непонимание Цинсюаня с кончика носа, обволакивая тёплым смехом.