Harmony of preservation

      Келус не знает, что сейчас происходит. Он видит лишь улыбку Авантюрина, который покачивает головой и хитро-хитро смотрит на него. Как будто бы на лице у Келуса нарисовано что-то очень веселое или, может быть, дело в груди Келуса, в которой тот ловит взгляд Авантюрина, ни капли не извиняющийся и даже… чуть дразнящий, словно там можно было найти какую-то тайну мироздания.       Он нервно улыбнулся от этой мысли, осознав, что его положение как «Господина Стелларона» весьма способствовало успешному хранению тайны в его теле. Может быть, Авантюрин думает о том же, потому что ответная дикая улыбка, чуть утонченная внезапным воспоминанием самого Аватюрина о том, что «надо быть чуть менее жаждущим», а то они оба уже пялятся друг на друга, прекрасно зная, что ни один из них не сможет отвести взгляда от другого.       — Нам следовало бы остановить это? — задумчиво протягивает Авантюрин, разрушая тишину. Как всегда решительный и буквально непрошибаемый неловким молчанием.       — Может быть, — протянул Келус, нервно хихикая, уже мало что соображая на самом деле. — Но если нам и следовало бы это остановить, то явно не сейчас, — и с ухмылкой, присущей обычно не ему, но такой доброй ухмылкой, что уголки губ мягко приветствовали облик Авантюрина, а глаза сияли теплом, он обратился к нему.       Они вместе после того, как всё завершилось, получили дополнительное (хотя и малое) количество спокойных дней, ушли в своеобразную рутину, которая обязательно никогда не повторялась, но для них она была должна называться «рутиной». Ведь что это, если не спокойствие обыденных дней, которые выпали им в качестве отдыха на Пенаконии.       На данный момент они находились в номере Келуса — «счастливое число, ознаменовавшее их встречу» — вот так слащаво отзывался о нем Аватюрин.       Один лениво раскинулся на диване, а второй на полу, прислоняясь к подножию мебели, и если он и испытывал неудобства, то явно этого не показывал. Голова Келуса задрана высоко, и никто из них не мог сказать: задрал ли ее Авантюрин, чтобы глядеть на него и его тело, или Келус сам, с вызовом и чувством расстановки откинул широко раскрытые глаза, чтобы беспрепятственно позволить Авантюрину глазеть на него.       Глаза Аватюрина — забавная штука. Они не были чересчур выразительными (по правде говоря, Келус и не знал, как определялась выразительность глаз, и когда другие люди говорили о том, что в глазах можно «прочитать» эмоции другого человека, то он не понимал… как? Как это возможно?), однако у него было удивительное свойство притягивать своими глазами так, что лицо собиралось в единую удивительную композицию — тонкую для восприятия и весьма… чувственную.       Но сейчас не следует думать о глазах или о том, кто из них сделал что-то непоправимое ради их общей встречи; Келус тянется за поцелуем, дотягиваясь рукой до груди Авантюрина и с хитрой улыбкой заостряя свой незамысловатый путь пальцами на голом участке кожи, он указывает Авантюрину направление к нему, надеясь на то, что тот всё поймет.       Так и было, поэтому уже секунду спустя Келус получает свой поцелуй, стараясь не моргать лишний раз, лишь не упустить бы чего.       Авантюрин мягок, он вкладывает всё свое очарование в этот поцелуй, в тягучее наслаждение между ними, аккуратно подтягивая Келуса вверх, чуть ближе к Авантюрину так, что тому приходится уже отталкиваться ногами и беспорядочно приподняться над полом, оказываясь в висячем состоянии. И только рука Авантюрина удерживает его от падения, если ноги Келуса не выдержат (а они не выдержат, это точно).       Один поцелуй. Второй. Много-много поцелуев, в которых они тонут, и Келусу кажется, что с каждым поцелуем он сорвется и улетит в пропасть (будто бы это не небольшое пространство между полом и его телом), однако он благословляет каждый момент и руки Авантюрина, ранее державшие его голову, обводящие подбородок и теперь идущие к шее, к груди и позвоночнику, держа его, не давая соскользнуть: Келусу плевать, в каком странном положении он сейчас находится.       Внезапно Авантюрин останавливается. Только твердо держит его и видно, что он сдерживается, лишь бы не притянуть Безымянного к себе предельно близко, затащив на диван. Но этого не происходит.       Среди ровного дыхания Келуса, который определенно хочет, чтобы ритм его сердца поскорее ускорился: от поцелуев, от ласки, от Авантюрина.       — Всё хорошо? — после небольшой паузы спрашивает он, замечая то, что Авантюрин как-то странно замер в пространстве.       — Всё просто замечательно, — с какой-то странной тоской в голосе отвечает Авантюрин, целуя на этот раз его в лоб, да так аккуратно, будто они оба могут сойти с ума от излишне активных действий.       И хотя они знакомы не слишком давно, хотя Келус иногда не может понять этого мужчину, но он готов принять то, что будет окрашено в самые различные эмоциональные оттенки — если любовь будет грустной и непонимающей или доброй и процветающей, то он научится в ней разбираться.       Как направляла его сама гармония — «Нужно радоваться времени вместе, пока наши пути не разошлись».       Поэтому Келус мягко смеется, и уже полностью забирается к Авантюрину в объятия, нежно проводя по его лицу и глупо улыбаясь, так глупо улыбаясь, Боже! Видя то, как Авантюрин смотрит на него уверенным и чуть ли не самым серьезным взглядом, который он видел от него за всё время проведенное вместе, Келус забавно прижимается к нему носом, сталкивая их лбы — тогда Авантюрин понимает наконец, что тот делает, и он незаметно для себя расслабляется, позволяя отдаться рукам Келуса.       Вслед за Келусом глаза Авантюрина улыбаются, именно глаза, когда мимика всего остального лица пытается расслабиться и передать то умиротворенное светлое чувство, которое он испытывает сейчас.       Они заслужили спокойное утро вдали от всех остальных. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. И хотя странно воспринимать «утро», когда в номере даже нет окон, а привычный свет, которым чуть ли не питался Келус на Сяньчжоу далеко, то это всё равно утро.       Ведь так или иначе — они просыпаются. А пробуждение означает рассвет.       — Тебе сегодня куда-то надо, Господин Стелларон? — и вот уже Авантюрин оттаивает от неведомой тоски, предпочитая ровный тон и голос, завораживающий своим намерением. — Или, вернее, необходимо ли где-то твое присутствие?       Он проводит по щеке Келуса пальцем, притягивая его к себе, пользуясь теперь уже их более близким положением и мягко склоняется к шее, когда как Келус наклоняет голову ему на плечо — ох, так много ласк для израненных тел…       — Не совсем. У меня через несколько часов смена в баре, но, может быть, ты мог бы пойти со мной, — поддаваясь их общему игриво-сладкому настроению сказал Келус, чувствуя себя полностью расслабленным, бескостным. Он на секунду приостановился в беспорядочных движениях. — Если ты хочешь со мной пойти, конечно.       Моргая, Келус со всей искренностью пытается донести до Авантюрина то, что тот сам в праве решать, с кем проводить ему свободное время, а так же нет ничего такого в том, что они разделятся на какое-то время.       Даже если ему было мучительно думать о том, что на какой-то момент они не будут вместе, хотя ему нравилось работать в баре «Проснись и пой». По этой же причине, кстати, он до сих пор там время от времени брал смены, хотя в большинстве своем в рабочих руках там не особо нуждались.       Однако Шивон с понимающей улыбкой отвечала на его желание поработать там еще. Ему платили как полноценному сотруднику за его смены, и иногда она приходила к нему, заказывая какой-нибудь напиток. Она всегда отзывалась о его «барменских качествах» с высотой, иногда в шутку предлагая остаться на Пенаконии.       — Не беспокойся. На этот раз мне очень сильно хочется отправиться с тобой, — на самом деле это означает «мне всегда хочется идти рядом с собой», однако всё, что сказано — уже сказано.       Аватюрин это говорит как-то странно. С намеками. Будто бы у них уже была какая-то своя «история», связанная со всей Пенаконией разом. И, о, Келус понимает то, что так оно и есть. Это ошеломляющее открытие, которое заставляет его решительно кивнуть. Его руки медленно отстраняются от Авантюрина только затем, чтобы взять в руки телефон и проверить время.       Время у них было.       Прямо сейчас.

***

      На Пенаконии Келус определенно свой. Или ведет себя как таковой. Нельзя понять сразу в чем разница между этими двумя предположениями, но Авантюрин замечает это в каждом чертовом движении, которые для него осязаемы.       Потому что это Келус. Потому что Келус не может не задевать своим поведением так, чтобы это не ощущалось.       И Авантюрин ценил это. Ценил это достаточно, чтобы принимать эти «прикосновения» их натур каждый раз, когда они были вместе. Даже в публичном месте он позволял себе на секунду расслабиться и приветствовать Келуса так, будто они были далеко от этого места и абсолютно одни, потому что он знал: Келус заставит почувствовать его так, когда они будут взаимодействовать.       В Келусе было глубокое уважение и быстрая адаптация языка и тела: он называл это условностью для множества побед и своей волей, и он не мог не поверить в это, потому что так и было. От языка до поступи — Келус приспосабливался к любой обстановке, относясь к окружению с достаточным уважением, даже если игра не стоила свеч, по мнению самого Авантюрина.       На Пенаконии Келус свой, а это означает, что он останавливается, медленно оттягивая руку Авантюрина чуть вниз, когда нависает на нем, чтобы со смехом увернуться от очередного транспорта, к которому пять минут назад бежал с азартом. И позже он хватает Авантюрина за руку, который с невозмутимым видом усиленно старается не улыбаться.       На Пенаконии Келус определенно свой: он привлекает внимания достаточно, чтобы не считаться аутсайдером, хотя при этом ему не занимать скрытности относительно своих чувств и мыслей.       Пенакония приняла Келуса не только как Безымянного, но и как родимую душу Гармонии.       И Авантюрин благодарен Пенаконии за это.       Всё за то, чтобы видеть, как за стойкой Келус принимает заказы, умело орудуя и перемешивая напитки, чтобы затем отдать их в не совсем привычные и не совсем человеческие руки: Авантюрин в это время сидит подле него, допивая свой напиток и прося у Келуса еще.       Следить за его руками, теми руками, которые, как он знает не понаслышке, бьют битой и орудуют еще несколькими приемами, теми руками, которые обнимают его, ласкают и оставляют чувствительные напоминания на коже — легко. Это и делает Авантюрин.       — Ты уверен, что тебе не стоило становиться барменом? — внезапно говорит он первую мысль, пришедшую ему в голову, немного смущаясь того, насколько он может показаться слишком… грубым?       — Ты говоришь как Шивон, — Келус легонько смеется. — А что, я настолько хорош? — поддразнивает он.       — Невыносимо хорош, — хочется сказать Авантюрину, пока он сглатывает, думая над ответом. В его горле массив, опережающий его дыхание, но его это мало волнует. Даже если у него вырвут язык, и он никогда не сможет говорить, он всегда на мгновение задумается о том, «а нужно ли это говорить Келусу?»       И поэтому, потому что у него есть воля и желание: рассказать Келусу, добиться той искренности между ними, которой бы он хотел для…       … для любви.       — Ты великолепен, это действительно лучшее, что я пил за последнее время, — поэтому он отвечает честно, стараясь, чтобы в его словах не искали подтекст. Чтобы Келус действительно понял…       И когда он видит одобряющее постукивание пальцев по бокалу, понимающую ухмылку и легкий кивок головы, то Авантюрин понимает: он не ошибся.       — Многие так говорят, — Келус ерошит себе волосы рукой, мягко улыбаясь. — В любом случае, я уже бармен. Даже если на полставки. Даже если не навсегда.       И это напоминает Авантюрину о такой удивительной концепции в их жизни как время.       («Уроборос», — ему хочется, чтобы это значило всё).       — И это стоит того? — внимательно интересуется Авантюрин.       — Да, — ставя очередной бокал и передавая его клиенту, Келус отлично поддерживает разговор между ними всеми, и это еще одно удивительное качество, которое Авантюрин обнаружил в нем. — Тебе повторить? — на мгновение его внимание сосредотачивается только на Авантюрине, и тот не может не заметить это. Это лестно, несмотря на то, что у Келуса попросту нет уже никого, кого бы он мог обслужить. Это всё равно заставляет чувствовать его особенным.       — Да, пожалуйста.       На несколько секунд воцаряется тишина. И вот Авантюрин принимает свой напиток обратно, чувствуя всю выдержанность и утонченность его вкуса. Возможно, это действие оказывает Келус, стоящий рядом — Авантюрин не может это оспорить. Однако напиток действительно хорош.       — Наслаждайтесь Вашим заказом, господин Авантюрин.       И дразнит. Боже, как он дразнит. Это вежливое обращение, которое Келус использует иногда даже на серьезе. Еще хуже, когда он зовет его «Господин Авантюрин, драгоценный союзник!» или произносит еще что-то такое, похожее, потому что тогда у него действительно сбивается дыхание.       И это правда. По крайней мере, для Келуса. Келусу комфортно обращаться и сменять множество слов, оттенков в речи, чтобы лишь проявить свою привязанность, понимание или уважение.       Авантюрин находит это прелестным.       — Спасибо.       Легкий смущенный кивок и желание сосредоточиться на чем-то другом, иначе Авантюрин не стерпит и поцелует Келуса прямо здесь и сейчас, прижмется к нему всем телом, чтобы ощутить его дыхание, мощность Стелларона внутри него и грудных мышц, скрытых под обыкновенной белой футболкой. (Однажды Авантюрин потащит его выбирать одежду, которая в полной мере раскрыла бы Келуса, однако есть что-то такое… что принадлежит духу Келуса, его характеру и его самовыражению в его собственной одежде, и Авантюрин честно не знает, как лучше ему поступить).       Вечер проходит в напитках и разговорах. Вечер проходит в очаровании, потому что рядом с ним Келус.       Его смена скоро подходит к концу, поэтому они позволяют вести себя еще более расслабленно, чем прежде. Иногда Келус даже присаживается за саму стойку, скрещивая ноги в весьма странном положении (да, мне так удобно!), поворачиваясь к Авантюрину и продолжая разговаривать.       Авантюрин выпивает за вечер не слишком много. И это не такие коктейли, от которых легко опьянеть: от них можно получить лишь легкое ощущение дезориентации и приятное чувство жжения где-то внутри затылка, которое расходится волнами тепла и делает тело немного вялым. Но ему почему-то кажется, что это именно Келус оказывает на него такое влияние, о чем он сообщает ему, получая в ответ фырканье и легкий поцелуй в затылок.       — Хочу тебя съесть, — бормочет он, что не является неправдой, однако ему кажется, что следовало бы выпить нечто более крепкое, если он действительно хочет воплотить эти слова в жизнь.       — Да ну, — Келус с вызовом смотрит на него. — И каков бы я был на вкус?       — Как услада.       Моргая, Авантюрин понимает, что сказал это совершенно непроизвольно, не думая. Однако спустя пару секунд это предложение начинает обретать смысл, потому что это действительно так.       Келус был для него похож на дух Пенаконии. На гармонию, которая не взывала к порядку, а к тому, чтобы они всё сжали ладони в общий удар и связали друг друга узами, хотя бы на время.       Поэтому неудивительно, что он нашел его воплощение в усладе.       Это кажется таким… действительным.       — Тогда нам нужно будет еще одну ночь вместе, — говорит Келус так, как будто бы это не было самым очевидным их выбором в ближайшие дни, в которые им обоим позволялось остановиться на Пенаконии.       — Если только ты мне позволишь.       — Если только тебе это доставит удовольствие, — серьезно парирует Келус.       Он всё еще сидит на барной стойке, его грудь прижата к коленям, когда он аккуратно тянется к лицу Авантюрина рукой, поднимая его за подбородок, немного ослепляя того, потому что несмотря на то, что свет тут был тусклый, угол, под которым его лицо оказывается из-за руки Келуса оказывается таким, что этот свет от ламп бросается ему прямо в глаза.       Видя то, как Авантюрин щурится, Келус чуть опускает его подбородок, вместо этого подтягиваясь туловищем к нему сам.       — Мне доставляет удовольствие всё, что связанно с тобой, — и Авантюрин тоже серьезен. Он хочет сказать — «Ты — мое удовольствие, драгоценная опухоль всех миров», однако он не делает этого. Вместо этого он говорит:       — Я выпью всю усладу из тебя.       И это обещание, которое он обязуется выполнить.