Тихо-тихо

Начиналось всё по мотивам песни polnalyubvi, но Остапа несло. Посвящается Ксанычу, которая фиков не читает и которая для этого фика сделала исключение. Пусть даже он ей и не понравился. Писала, как обычно, для себя. Публикую, чтобы погладили. Вдруг есть такие же голодные до пейринга и нежностей, как я. Филип видит Нэю сквозь розовые очки. Сурвы все давно ёбнулись. Если кто хочет погонять ДБД - пишите, не стесняйтесь, 1400 часов - профессиональная руина. 1. «Крошечная», - думает Филип, поднимая Нэю с земли и легко взваливая на плечо. Нэя остервенело вырывается, рычит, бьётся. «Как мотылёк в ладонях», - думает Филип. Она всегда такая. Даже, когда остаётся совсем одна. Извивается ужом, шипит и дерётся. Филип рассеянно тащит её к крюку, поглощённый мыслями, и только приблизившись понимает, что крюк спилен. Он равнодушно осматривается и замечает поблизости злую девицу с недобрым оскалом. Имя её ему неинтересно. Нэя соскальзывает ниже, отталкивается с неожиданной для такого тщедушного тельца силой от его плеч, и они на мгновение встречаются взглядами. В глазах у неё столько ненависти, что Филипу кажется, будто он ею захлёбывается. Пошатнувшись, он выпускает её из рук, глаза обжигает луч, и Филип замирает. Когда зрение проясняется, он бьёт в колокол и безо всякого энтузиазма пускается в погоню. Он даже не знает, кого преследует. Рысит следом за красными отметинами, глядя под ноги и никуда больше, пока не получает палетой по голове. Сущность велит ему разозлиться, и он послушно злится, впускает ярость внутрь, позволяет наполнить себя до краёв и выплеснуться наружу. Так намного проще. Он не думает, тело его в этот момент – безвольная марионетка, потому что так. Намного. Проще. Противиться своей новой хозяйке он перестал уже очень давно. С рабской покорностью он гонит жертву вокруг, через и вдоль до первой её ошибки. Потом гонит снова, пока секира не вгрызается в беззащитную спину во второй раз. Человек на его плече дёргается, как птица в силках. Совсем как Нэя. Почему они все как Нэя? Во всём этом нет никакого смысла. Упрямством своим они только продляют собственную агонию. Он принёс в жертву уже троих, но охота всё ещё продолжается. Филип рыщет в высокой траве, прислушивается и принюхивается. От Нэи всегда пахнет краской. Тонкий, едва уловимый химический запах, совершенно чуждый этому лесу. Филипу кажется, что он слышит его даже теперь, хотя это совершенно, абсолютно невозможно. Он бездумно мечется из стороны в сторону, чужая ярость в груди не утихает, Сущности всегда мало, Сущность всегда требует больше. Больше крови, больше трупов, больше страха, больше, больше, больше. Жадная до чужих страданий, она подгоняет его этой яростью как кнутом, и Филип даже не думает огрызнуться в ответ. Бежит вперёд, как послушная собака – как бы не прилетело в спину тяжёлым хозяйским сапогом. Наконец, он замечает её, склонившуюся над сундуком, и чувствует долгожданное облегчение. Охота почти закончилась. Ей ни за что не услышать его шагов. Дождь шуршит по листьям деревьев, скрипит проржавевший замок, десять метров, пять, Нэя вдруг срывается с места, даже не оглянувшись, и Филип внезапно так разъярён её бдительностью, что на пару секунд застывает на месте с занесённым колоколом в руках. Она летит, петляя между осинами, как будто у неё за спиной невидимые крылья, и Филип в этот момент ненавидит её ничуть не меньше, чем она его. Он ненавидит Нэю, потому что она бежит, хотя ей некуда бежать. Филип нагоняет её, настолько оглушённый яростью, что не сразу слышит гул люка где-то чуть дальше и левее. Нэя моментально меняет траекторию, сворачивая на звук, но куда ей, раненной, против его нечеловеческой скорости. Нога опускается на крышку, и Нэя на полном ходу врезается в его невидимое тело. Филип ликует. Теперь-то она сдастся. Теперь-то бежать точно некуда. Он мокнет, невидимый, под дождём, предвкушая её отчаяние, а Нэя, даже не притормозив, отталкивается от него всем корпусом, чтобы придать себе ускорения, и бежит дальше. Его наизнанку выворачивает от её бесполезного упрямства. Жар внутри его тела плавит кости, воспламеняя текущий по венам керосин. Это не жест отчаяния. Нэя бежит хорошо продуманным маршрутом, она наизусть знает все проёмы и лабиринты, её холодная расчётливость сводит Филипа с ума. Он, в отличие от неё, уже не пытается думать головой, слепо несётся следом, жуткая, неудержимая мощь, он сам себя ощущает ледоколом в водах Арктического архипелага. Вот только Нэя – океан. Нэя – паковые льды, цепляющие борта «Террора» и грозящие перемолоть его в щепки. Сущность пожирает его боль, пирует на объятых пламенем костях, толкает в спину длинными скрюченными пальцами. Это его агония главное блюдо сегодняшней охоты, не их. Филип чувствует, что обратный отчёт близок к завершению. Даже если он отдаст ей ворота, ей уже не успеть. Когда между ними оказывается палета и Нэя застывает, готовая её уронить, он открывает свою клыкастую волчью пасть и оглушительно воет в бессильной ярости. К его огромному удивлению Нэя кричит в ответ. Кричит страшно, раздирая горло, долго и надсадно, пока в лёгких не кончается кислород. Мокрые пряди липнут к искажённому гримасой лицу. В тёмных глазах плещется Северный Ледовитый океан. Филип отшатывается. Злость, раздражение, ненависть – всё чужое, навеянное извращённым разумом, испаряется под холодными каплями дождя. Ему вдруг остро хочется к ней, к такому тёплому, живому человеку, прикоснуться, и он, поддавшись порыву, тянет вперёд невидимую руку. «Какая всё-таки крошечная», - думает Филип. «Я тебя этой доской пополам переебу, сука», - думает Нэя. 2. Филип ненавидит этот лес. В перерывах между одной охотой и следующей он оказывается один на автосвалке, окружённой со всех сторон мрачным, тёмным лесом, где не поют птицы и не течёт время. Он провёл тысячи часов, блуждая между деревьев, поначалу в поисках выхода, затем бесцельно бродя в сыром подлеске. И ни разу за все эти часы он не встретил ни единой живой души. Филип уверен, что он не единственный монстр в этом сумеречном мире. Хотя бы потому, что зона охоты не ограничена провонявшей старым машинным маслом автосвалкой. Логично предположить, что охотников по меньшей мере столько же, сколько охотничьих угодий, но никаких подтверждений этому теоретическому соседству он не нашёл. Может быть, Сущность обрекла всех убийц на вечное одиночество, потому что ей плевать. Может, в этом есть некий злой умысел. Одинокие люди медленно, но неотвратимо чахнут, как сорванные цветы, а Филип всё-таки до недавнего времени считал себя человеком. Одиночество калечит хрупкий человеческий разум страшнее любого недуга. Филип перестал искать встреч ещё до того, как его затянуло в этот рекурсивный кошмар. Он с малых лет не ждал добра от других. Судьба не проявляла к нему милосердия, с головой окунув в гнилое нутро этого мира, едва он появился на свет, для верности набив карманы камнями. Каждый раз, когда ему казалось, что он вот-вот вынырнет из зловонной жижи и хлебнёт наконец воздуха, что всё самое ужасное осталось позади, она добросовестно подкладывала новый булыжник. Он убил четверых, когда ему не было десяти. Облил спящих бензином и поджёг, упиваясь душераздирающими воплями, вообразив себя посланником божьей воли. Их горящие кожа, волосы и одежда воняли точно так же, как и у тех, кого они сами сжигали. Их крики и стоны не отличались от стенаний тех, кто вопил, замученный их руками. Иногда Филип задумывался, оплакивал ли их смерти кто-нибудь так же, как он сам оплакивал смерти своих родных? Были ли у них семьи? Были ли у них дети? И если да, то что это за бог, который дозволяет своим последователям убивать чужих детей, а потом возвращаться к собственным? Бабушка говорила, бог милостив, и велела прощать. Бабушка, вняв плачу чужого ребёнка, выползла из норы, в которой они прятались от мясников, и не вернулась. Фунанья тоже велела прощать. Он нашёл её на земле, ещё живую, изрезанную в лохмотья, всю в безобразных кровавых ранах, покрытых золотистым мёдом и кишащих муравьями. Выблёвывающий внутренности Филип навсегда запомнил, что бог, на которого так уповали близкие ему люди, пахнет мёдом и кровью. Человек, так великодушно предложивший ему работу на автосвалке, тоже, к слову, был верующим, и кичливо носил на груди массивный золотой крест. Филип бредёт в никуда, глубоко затерявшийся в своих воспоминаниях, он медленно переставляет ноги и не смотрит по сторонам. Это место до ужаса похоже на ад. «Но если это мой ад, то чем его заслужили другие?». Он не верит, что Нэя нагрешила в равной степени. Или любой другой из этих несчастных детей с затравленными глазами. Филип почему-то уверен, что тот мальчик в очках испытывает нравственные муки даже при виде комара на руке. Нет, никакой это не ад. Ада не существует. Бога не существует. А это всё просто очередная шутка судьбы. Должно быть, и он, и они просто родились под несчастливой звездой. Метафорически, конечно. В судьбу, как и в бога, Филип тоже не верит. Им всем просто не повезло. Он идёт, не разбирая дороги, уже целую вечность. Идёт мимо заросшего тиной озера. Мимо колючих зарослей ежевики. Мимо разрушенных до основания башен и огромных каменных глыб, невесть как очутившихся в этом лесу. Это мёртвый лес. В нём нет ни звуков, ни запахов. Как будто кто-то просто скопировал фон, не потрудившись наполнить его хоть каким-то содержанием. Верхушки деревьев гнутся от ветра, но Филип не слышит его и не чувствует. Вода в озере вязкая и застоявшаяся, но совершенно стерильная на вкус. Здесь нет даже вездесущих воронов, которыми кишат охотничьи угодья. Потому что Сущности не к чему было стараться. Лес этот – имитация жизни. Как и сам Филип. Поэтому, когда он вдруг чует запах краски, ему кажется, что он его просто вообразил. Принюхивается, не доверяя чувствам, пытается определить направление и, по мере его продвижения, запах как будто усиливается. Филип сперва останавливается в нерешительности, неготовый к новому разочарованию. Стоит, склонив голову, медленно скользит взглядом по чёрным стволам деревьев. Вдалеке, между соснами, как будто виднеется очередное каменное нагромождение, но их Филип повидал уже в достатке. Ему нет дела до истории этого междумирья. Ни до его прошлого. Ни до его будущего. Филипу кажется, будто он слышит слабый шипящий звук, как будто кто-то рядом снял с автомобильного вентиля колпачок, надавил на ниппель и воздух из колеса устремился наружу. Звук непостоянный, он перемежается с тихим, приятным кликаньем, и ветер несёт запах краски именно с той стороны. Но ведь в этом проклятом лесу ветра не бывает. Филип неуверенно делает вперёд шаг, другой, и пространство вокруг него вдруг взрывается звуками и запахами. В нос ударяет сладкий, терпкий аромат перегноя и влажной почвы, в траве под ногами стрекочут кузнечики, где-то вдалеке ухает филин. Запахов и звуков внезапно там много, что у Филипа слезятся глаза и гудит в голове. Перед его лицом бесшумно проносится летучая мышь, и Филип испуганно втягивает голову в плечи. «Выбрался?», - думает он, чувствуя, как кишки в животе завязываются узлом. Он сам не знает, почему эта мысль наполняет его таким ужасом. Ужасом настолько глубоким, что ему хочется развернуться и бежать обратно, искать приюта в знакомом и бесцветном, в холодных объятиях хозяйки. Филип стискивает зубы, встряхивается по-собачьи, как будто сбрасывая с себя невидимую паутину, которая оплела его с ног до головы и тянет назад. Он упрямо идёт вперёд, продирается сквозь заросли, распугивая местную живность, пока, наконец, не вырывается из чащи и не оказывается на залитом лунным светом утёсе. Посреди утёса высится древняя, полуразвалившаяся башня, повсюду разбросаны замшелые булыжники, влажные от росы. Филип, запыхавшийся и вцепившийся в грудь рукой, впитывает пейзаж, ошалело тараща глаза. Он издалека замечает, что наружные стены башни покрыты странными, яркими рисунками до самой крыши. Вдоль башни, словно оплетая эти стены, змеится узкая винтовая лестница. Шагая к развалинам, Филип обращает внимание, что изрисована не только башня, каменные плиты, разбросанные вокруг, тоже причудливо расписаны. По обломкам вьётся неоновый плющ из пластика и проводов, под предводительством флейтиста в шутовском колпаке вышагивают серые крысы в платьях с оборками, по грозовому небу летит велосипед, на багажнике которого боком, грустно свесив ноги в пустоту, сидит обнажённая девушка с ореолом вокруг головы. Граффити, которое он видел в Нью-Йоркском метро обычно состояло из чьих-то тегов и неприличных надписей. Это… что-то другое. Что-то очень искреннее, совсем ему, далёкому от всякого искусства, непонятное, из самых недр души. Как будто кто-то зачерпнул горстью из собственных снов и расплескал по доступным поверхностям. Филип идёт дальше, разглядывая рисунки. Идёт на звук, минуя груды камней, пробирается через неустойчивые нагромождения обломков. Наконец, обогнув очередное каменное полотно, он натыкается на Нэю. Она стоит у подножья башни с баллончиком краски в одной руке и факелом в другой, на голове у неё массивные наушники. Нэя постукивает ногой в такт музыке и задумчиво осматривает незавершённую работу. У Филипа буквально отвисает челюсть, потому что на стене перед ней изображён он сам. Его голова с раззявленной клыкастой пастью. Жуткий ощерившийся монстр. На уродливом нечеловеческом лице застыли кровавые потёки. Нэя наклоняется вперёд и добавляет резким, коротким движением красного на его и без того ужасающее лицо, отстраняется, встряхивая баллончик, и снова придирчиво вглядывается в граффити. А потом резко разворачивается, выставив перед собой факел, и нажимает на кэп. Филип в ужасе отшатывается от струи огня, пятится назад, и под его стопой очень некстати оказывается пустой баллон. Взмахнув руками в отчаянной попытке зацепиться за воздух, Филип падает на задницу с высоты своего немаленького роста. Нэя не выглядит удивлённой. Скорее, рассерженной. Тени от пламени заостряют черты её лица, превращая его в демоническую маску. Ни на секунду не замешкавшись, она подходит к нему безо всякого страха и прицеливается в голову. Филип, ошарашенный и совершенно сбитый с толку, вскрикивает, как раненая лань, отворачивается, зажмурив глаза и выставив перед собой ладонь в жалкой попытке защититься. Он сжимается в комок в ожидании неминуемой боли, но боль всё не приходит. Филип медленно, боязливо оборачивается обратно, смотрит на Нэю из-под руки, а та смотрит на него. Факел она опустила, и Филип теперь может наблюдать целую палитру чувств на ее лице. Злость, конечно, преобладает. Брови сурово жмутся к переносице, нос наморщен, как будто ей противно на него смотреть, сжатые в узкую линию губы подрагивают. В какой-то момент она снова вскидывает факел, но на этот раз Филип не отворачивается и не прикрывается, только вздрагивает. Она в своём праве. Кто он такой, чтобы лишать её возможности хоть немного, но отомстить за всю ту кровь, которую он раз за разом выжимал из неё собственными руками? Пускай сожжёт. Филипу кажется, что он вспыхнет, как иссохшая головёшка, и сразу сгорит дотла. Мысль эту он находит успокаивающей и отчасти даже приятной. Нэя отбрасывает факел в сторону с раздражённым, полным фрустрации стоном, хватает с пола сумку, и, спешно побросав в неё рисовальные принадлежности, проносится мимо Филипа в ту сторону, откуда он пришёл. Филип долго после этого сидит на земле, оглушённый эмоциями, которых не испытывал много лет. Когда, наконец, его отпускает, он поднимается и подходит к собственному изображению. Он так ненавидит это лицо, что ему хочется когтями содрать его со стены. Как она не боится? Крошечная, нескладная девчонка; кажется, тронь её - и рассыплется, разобьётся на сотню стеклянных осколков. И совсем его, двухметрового кунсткамерного урода, не боится. Подобрав с земли маркер, Филип рисует рядом со страшной мордой корявый набросок – мордочку поменьше, бесстрашно показывающую монстру язык. 3. Как Филип не старается, снова найти утёс с башней у него не выходит. Вокруг всё та же серая калька леса, всё те же ежевичные кусты с ягодами без вкуса и запаха. Первые дни после встречи с Нэей он мечется по лесу, как одержимый, надеясь снова услышать её запах. Безуспешно. Они, конечно, сталкиваются на охоте, но там действуют иные правила, которым все участники вынуждены подчиняться. Поначалу Филип с нелепым каким-то отчаянием ищет её взгляда, но взгляд её остаётся совершенно ледяным. Ничего не изменилось. Он гонит её по улицам, тропам и коридорам, она удирает, огрызаясь при каждой удачной возможности. В какой-то момент ему начинает казаться, что утёс ему пригрезился. Просто ещё один морок, навеянный Сущностью. Неделя, две, три, и Филип окончательно сдаётся. В конце концов, он привык сдаваться. Любая борьба бессмысленна, результат никогда не оправдывает затраченных усилий. Только почему-то в этот раз сдаваться особенно больно. Он делается совсем равнодушным к охоте. Даже навязчивый хозяйский шёпот, кажется, не имеет больше над ним власти. Они светят ему в лицо, саботируют крюки, роняют доски, но Филипу совершенно на это плевать. Ярость, на которую он так привык полагаться, не приходит. Он едва переставляет ноги, теряет следы, легко отвлекается на очевидные провокации и ему абсолютно всё равно. Филип совсем ничего не чувствует, потому что Нэя смотрит на него с ледяным равнодушием. После очередной неудачной охоты очутившийся в лесу Филип долго разглядывает свои ладони и ему кажется, что он может видеть землю прямо сквозь них. Он не думает, что заслужил забвения и не ждёт его, но ему бы очень хотелось исчезнуть. Пусть даже это обречёт его на вечные скитания по мёртвому лесу. Долгие часы Филип стоит на месте, глядя на собственные руки, пока его не забрасывает на ферму. У него нет ни сил, ни желания двигаться, поэтому он продолжает стоять посреди кукурузного поля. На его плечо опускается ворон, деловито заглядывает в глаз и топорщит чёрные перья. Филип чувствует, как ещё одна птица ковыряет нарост на его голове. Он не возражает. Стоит неподвижно, как здоровенное пугало, пока вороны таскают из скирд солому, обустраивая на его макушке гнездо. Генераторы вспыхивают один за другим. Филип тихонько, чтобы не потревожить птиц, вздыхает и закрывает глаза. Когда кто-то мягко тянет его за краешек накидки, он лениво приоткрывает один глаз и смотрит на застывшего перед ним человека без всяких эмоций. Даже лица разобрать не может. Человек, не добившийся от Филипа никакой реакции, решает, видимо, оставить его в покое и исчезает в зарослях кукурузы, но после недолгой отлучки возвращается. И на этот раз не один. Филип чувствует запах краски и открывает второй глаз, но почему-то всё равно не может разглядеть их лиц, только смутные силуэты. Нэя (Филип знает, что это Нэя) возмущённо разгоняет воронов, хватает его за ворот, пригибает пониже и хорошенько встряхивает. Почему он не видит её лица? Она встряхивает его ещё разок, отводит руку и отвешивает ему звонкую оплеуху. Странно. Разве они могут так делать? Филип пытается проморгаться и внезапно чувствует резкую, острую боль в глазах. В голове немного проясняется. По левой щеке стекает что-то горячее, и он рассеянно трогает своё лицо. На пальцах остаётся едва различимое бурое пятно. Наверное, вороны выклевали ему глаз. Нэя выдыхает, отпускает его воротник, и Филип неосознанно накрывает её запястье своей огромной ладонью, прижимая его к груди. Она почему-то позволяет ему эту вольность. Смотрит снизу-вверх, спокойная и собранная, как всегда. Филип мягко тянет её руку выше, наклоняется сам и прижимается к её ладони щекой. Второй человек, кем бы он ни был, удивлённо присвистывает, и Нэя свободной рукой отвешивает оплеуху теперь уже ему. Человек фыркает и, судя по шороху сухих стеблей, уходит прочь. Филип чувствует тепло её ладони на своей щеке и от этого ощущения ему нестерпимо хочется заплакать. «Я так устал. Если бы ты только знала», - думает он. «А уж я-то как заебалась», - думает Нэя. А, может, она думает совсем не это. Филип не умеет читать чужие мысли. 4. Нэя закрасила его каракули и нарисовала поверх свою версию. Его оскалившееся рыло было изображено в мельчайших подробностях, как будто списанное с натуры. А вот своё лицо Нэя нарисовала в виде забавной мультяшной карикатуры. То ли в пародии на его неуклюжий набросок, то ли просто для пущего контраста. Милая мордочка с круглыми щёчками, показывающая язык, действительно, резко контрастирует с рычащим монстром, лишая их противостояние всякой серьёзности. Филип смотрит на граффити и тонет в нахлынувших волнах нежности, как подросток, которому улыбнулась самая красивая девочка в классе. Нэи не видно, поэтому он решает устроить себе экскурсию. Благо, экспонатами эта галерея богата. Он переходит от картины к картине, с любопытством разглядывает нарисованных чудовищ, гадая, кто из них охотник, а кто просто плод богатого воображения художницы. Пытается сопоставить монстров с локациями, в которых ему доводилось охотиться. Этот мужчина с изуродованным лицом, одетый в белый халат, например, отлично бы вписался в коридоры мрачного здания, похожего на психиатрическую клинику. Филип передёргивает плечами, вспомнив оглушительную какофонию анатомического амфитеатра. Неприятное место. Пропитый, неопрятный клоун с ожерельем из пальцев на жирной шее, скорее всего, тоже охотник, потому что рядом с ним изображён вставший на дыбы чёрный конь, а на коня этого Филип насмотрелся вдоволь в цирке. Несколько раз он видел, как Нэя и другие ребята бесстрашно гладят его по жуткой трёхглазой морде. Сам Филип к животному старался не приближаться. Конь явно не питал к нему тёплых чувств, оглушительно ржал и пытался достать зубами всякий раз, стоило ему оказаться рядом. Филип оглядывается по сторонам в поисках следующего потенциального коллеги. Человек с изуродованным лицом и бензопилой явно имеет какое-то отношение к ферме. Рядом с ним нарисован ещё один тип, тоже неприятный с виду и тоже с пилой. Вся композиция напоминает детский рисунок, пара бежит вприпрыжку по цветущему пригорку, взявшись за руки, и вот второго монстра, в мясницком фартуке и странной маске, Филип как будто где-то видел. Он задумчиво смотрит на граффити, пытаясь выудить воспоминание из недр памяти, и его осеняет. Этого убийцу он однажды видел в кино. Кожаное лицо! Филип даже пальцами прищёлкивает от удовольствия. Сперва он думает, что Нэя нарисовала их рядом, потому что охотник с фермы тоже использует бензопилу, но спустя какое-то время натыкается на ещё одно граффити с убийцей. На этот раз тот стоит вплотную к повешенному на крюк человеку, уставившись в искажённое мукой лицо. Филипу любопытно, и он делает мысленную пометку разузнать у Нэи побольше. Если им, конечно, доведётся пообщаться вне охоты. Вообще, он много о чём хотел бы её спросить. Например, где она берёт краску и маркеры. Любопытство ведёт его дальше, в самую глубь развалин. Филип думал, что в прошлый раз Нэя принесла факел с собой, но на стенах их полно, все они горят, некоторые висят под странными углами, игнорируя законы физики. Филип добирается, наконец, до лестницы. Он медленно взбирается по не внушающим доверия ступеням, держась за стену рукой и опасливо поглядывая вниз. Ступени заканчиваются у массивной дубовой двери, которая, впрочем, легко отворяется, когда он тянет на себя увесистую медную ручку. За дверью его встречает уютный кабинет с высокими шкафами, полными старых книг, креслом и камином, повсюду разбросаны предметы непонятного назначения и пожелтевшие листы бумаги. Филип наталкивается стопой на стеклянный шар размером с крупное яблоко, поднимает его, встряхивает легонько и с интересом вглядывается в проступившие из текучей черноты серебристые слова на неизвестном ему языке. «Memento mori», гласит витиеватая надпись. Филип пожимает плечами и аккуратно кладёт шар на полку. Он останавливается напротив одного из книжных шкафов, скользит взглядом по пыльным корешкам, пока не натыкается на ряд пронумерованных книг, каждая из которых носит название «Архив». Первая книга начинается с истории о девочке по имени Клодет. Филип листает страницы без особого интереса, текст изложен сумбурно и больше похож на записи из чьего-то личного дневника, зачастую вырванные из контекста. Филипу скучно. История некого Эвана Макмиллана тоже совсем его не увлекает. Также, как история девочки, она обрывается внезапно и заканчивается ничем. Филип, бегло пробегающий глазами по третьей главе, решает, было, поставить книгу обратно на полку, но, как только осознает смысл только что прочитанного куска, вцепляется в обложку так, что та трещит под его пальцами. На этот раз повествование ведётся от лица человека, исследующего Сущность. Филип жадно вчитывается в записи, надеясь узнать что-то полезное. Закончив, он отбрасывает книгу в сторону, выгребает с полки остальные тома и устраивается с ними прямо на полу. Теперь он читает куда внимательней, по несколько раз перечитывая непонятные места, пытается сопоставить новую информацию с собственным опытом. Филип торопится, потому что не знает, когда его снова затянет на охоту и не знает, удастся ли ему снова найти эту башню. Когда он доходит до истории Германа Картера, на ум внезапно приходит один из рисунков Нэи. Тот, с мужчиной в докторском халате. Значит, записи эти повествуют о жизнях людей, которых затянуло в туман? Клодет Моррель, Эван Макмиллан, Дэвид Кинг – всё это имена тех, на кого он охотится? Или имена тех, кто охотится вместе с ним? Скорее всего, и тех, и других, но из текста пока совершенно неясно, кто есть кто, поэтому Филип читает дальше, неожиданно снедаемый любопытством. Он читает уже несколько часов подряд, смаргивая резь в глазах, давным-давно отвыкших от чтения, и царящий в кабинете полумрак совсем не облегчает процесс. Факелы светят неровно, пламя колышется от сквозняков, бросая на страницы кривые тени. Филип раздражённо щурится и водит по страницам указательным пальцем, чтобы не потерять строку. Закончив третью книгу, он решает перевести дух и откидывается назад, прислоняется к книжным рядам, давая отдых уставшим глазам. Поразительно. В голове не укладывается, что такой мир может существовать на самом деле. Филип провёл много времени, гадая о природе Сущности и места, в котором он оказался, и эти записи на многие аспекты проливали свет. «Архив» не был цельным произведением в полном смысле этого слова. Под обложкой сшиты листы разных форм и размеров, от руки покрытые записями, и, судя по тому, как отличался почерк, сделанными даже не одним человеком. Само изложение местами навевало Филипа на мысль, что это просто чьи-то воспоминания, которые кто-то случайно подслушал и отразил на бумаге. Истории незнакомых людей Филипу не особенно интересны, их он читает по диагонали, ради контекста, который пока не получается толком разглядеть. Да и сами тома оказались не такими объёмными, как ему показалось с первого взгляда, беглое прочтение одной книги занимает от силы сорок минут. Записки, касающиеся Сущности, Филип, конечно, изучает куда внимательней. В своих декадентских разглагольствованиях авторы не чураются догадок и предположений, их идеи редко подкреплены фактами. Они пишут о личном опыте и каких-то экспериментах, но слишком поверхностно, не углубляясь в детали. В целом «Архив» напоминает лоскутное одеяло. Мозаику, полную недостающих деталей. Филип очень надеется, что следующие тома эту мозаику дополнят хотя бы отчасти, поэтому, передохнув несколько минут, тянется к четвёртой книге. Этот сборник увлекает его сильнее прочих. Филип почти уверен, что знает людей, о которых идёт речь, узнаёт их в тексте, окончательно превратив для себя процесс чтения в игру. История Лизы не закончена, как и остальные, но среди товарищей Нэи есть девушка, которая умеет заговаривать костяные тотемы. Образ Эйса со страниц книги прекрасно накладывается на образ того улыбчивого типа в солнечных очках и рубашке леопардовой расцветки. И Филип точно знаком с одной быстроногой рыжеволосой дамой, которая частенько заявляется на охоту сжимающей в руках фонарик. Филип начинает четвёртую главу с иррационально тёплым чувством в груди, но давится первым же предложением. «Мальчик сжимает в руках счастливый колокол, уставившись в надвигающийся закат». Филип раз за разом перечитывает эту строчку, чувствуя, как тепло в груди стремительно вытесняет ледяной ужас. «Близится ночь, обещая принести с собой монстров куда страшнее тех, о которых в своих сказках говорил отец». Филип крепко зажмуривается. Но ведь это невозможно. Он никогда никому не рассказывал о своём прошлом, не вёл дневника. «Слухи о нескончаемой резне пугают мальчика, и он надеется, что мама и папа скоро вернутся домой». Филип отшвыривает книгу в сторону и тут же снова к ней тянется. Откуда они знают? Откуда тот, кто это писал, знает, о чём думал ребёнок тридцать лет назад? Откуда им знать, что с ним произошло? «Невозможно», - думает Филип, нервно перелистывая страницы до тех пор, пока не находит нужную главу. Чем больше он читает, тем больше злится. Горькие воспоминания оживают на страницах книги, но у Филипа были годы на скорбь, поэтому сейчас его сердце на куски разрывает не она. Кто-то бесцеремонно украл его память и выставил напоказ, как циркового уродца, и эта навязчивая мысль разъедает его разум серной кислотой, заполняет собой всё, пока не остаётся ничего, кроме тупой, первобытной ярости. Не в силах читать дальше, Филип подрывается с пола и зашвыривает книгу в камин, который в ответ выплёвывает целый ворох искр, грозя поджечь разбросанные повсюду в кабинете листы бумаги. Филипу плевать. Он мечется из угла в угол, сбивая с поверхностей всё, что попадается под руку, рычит в бессмысленном гневе, рушит полки и рвёт на части их содержимое, но не находит покоя. Внезапно он замирает, ошарашенный новой мыслью. Получается, эти дети знают? Все эти злые, мелкие человечки, на которых Филип охотится, знают его историю? Непростительно. Как смеют они без спроса рыться в его воспоминаниях? Филип припоминает каждую их жестокую выходку, все их смешливые ужимки, обидные жесты, каждую доску и каждый осколок. Перед глазами плывёт. Филип задыхается. Он их всех уничтожит. Всех до единого. За то, что так бессовестно рылись в самом сокровенном. За то, что посмели издеваться над его горем. Все они заслуживают с… В грудь ему упирается бокал. Опешивший Филип пялится на него и руку, его сжимающую, заторможено переводит взгляд выше, пытаясь сфокусироваться, и узнаёт в стоящем напротив человеке Нэю. - Добро пожаловать в клуб, - отчётливо произносит та, скривив губы в намёке на ухмылку. Филип впервые слышит от неё членораздельную речь, и его удивление неожиданно для него самого перевешивает всё ещё кипящую в жилах ярость. Убедившись, что Филип взял в бокал, Нэя подходит к бару, который тот раньше не приметил, наливает что-то из вычурной хрустальной бутылки в точно такой же бокал, потом поднимает опрокинутое им кресло и садится в кресло напротив, которого раньше (Филип уверен на сто процентов) в кабинете не было. Нэя делает глоток, глядя на него, и похлопывает по обитому бархатом сидению, предлагая ему присоединиться. Филип послушно присаживается рядом, не отрывая от неё взгляда. Она указывает подбородком на его бокал, и Филип неуверенно подносит его ко рту. - Разговаривать умеешь? Филип смущённо отводит взгляд, дотронувшись рукой до шеи. Говорить он, конечно, мог, но выходило скверно. Пасть, которой одарила его хозяйка, была полна острых зубов и больше подходила для собачьего лая. Нэя, видя его неловкость, решает, видимо, над ним сжалиться, отходит, чтобы снова наполнить свой бокал, и Филип быстро опрокидывает в себя напиток и практически давится. Виски. Алкоголь обжигает горло, стекает по пищеводу лавой, и его передёргивает с ног до головы. Филип не любил и не умел пить ещё до того, как его затащило в туман, и с тех пор ничего особо не изменилось. Он смотрит на неё, испуганный и напряжённый, не понимает, что ей от него нужно, не знает, как реагировать на её дружелюбие. - Да расслабься ты. Смотреть больно, - Нэя подливает ему виски и усаживается напротив. «Совсем-совсем не боится», - восхищённо думает Филип не в первый уже раз. Будь на её месте кто другой, Филип, так охотно поддавшийся безумию, выдрал бы тому глотку своими волчьими клыками. Как она не испугалась подойти к нему так близко? Стоило Нэе возникнуть в его поле зрения, как вся его праведная ярость разом улетучилась. Филип быстро расправляется со второй порцией виски и ставит бокал на пол, чтобы у Нэи не возникло искушения снова его наполнить. Нэя никак его действия не комментирует. Она вообще ничего больше не говорит, даже не смотрит в его сторону. Потягивает золотистую отраву, любуется яркими всполохами огня в камине. Бледные щёки немного порозовели то ли от выпитого, то ли от жара, и Филип находит, что румянец этот ей чрезвычайно к лицу. Он смотрит на неё, и ему почему-то кажется, что она знает.Женщины всегда знают о таких вещах. Филип таращится на Нэю круглыми глазами, пытаясь смириться с тем, что беспросветно влюблён в злющую девчонку из другого мира и времени, которая младше его лет на пятнадцать и которую он столько раз убивал, что давно сбился со счёта. Какая ирония. Он не знает, откуда она, но, судя по её странной одежде и манерам, нравы в Америке со времён его жизни в Нью-Йорке несколько изменились. А может быть и нет. В восьмидесятые у Филипа совсем не было друзей. Филип хочет спросить, из какого она года, но не знает, как. Нэя, проницательная, как сериальный детектив, протягивает ему маркер, и в этот момент открывается дверь. В проёме возникает лохматая голова. - Усмирила уже своего зверя, нет? – спрашивает мальчик в очках и вваливается в кабинет под давлением масс. Массы состоят из Мэг Томас, о которой Филип недавно читал в «Архиве», и робкой девочки в зелёном фартуке. В комнате сразу становится очень тесно. Ребята обступают его со всех сторон, и Филип заметно напрягается. - Ну девчонки… - Да мы только за бухлом, - парень хватает с полки непочатую бутылку и легонько встряхивает ею в воздухе, как бы в подтверждение своих слов. Филип почти уверен, что мгновение назад на полке ничего, кроме пары книг, не было. - Клодет, Мэг, Дуайт, - Нэя поочерёдно показывает на каждого пальцем. – Фил. Конечно, она знает его имя. Она наверняка читала «Архив». Филипу горько от этой мысли, но слышать своё имя из её уст ему всё равно приятно. - Привет, Фил! – в унисон отзываются ребята и довольно хихикают. Наверное, какая-то локальная шутка. Филипу очень неуютно быть объектом столь пристального внимания, он сидит с неестественно прямой спиной, как будто проглотил стальную арматуру, и старается ни с кем из них не встречаться взглядом. - Как ты нашёл башню? – сердито спрашивает Томас, не глядя принимая у Дуайта бокал. – Мы тут раньше никого из ваших не видели. Под «вашими» она, наверное, имеет в виду других охотников. «Не знаю», - пишет Филип на первой попавшейся бумажке. Томас смотрит на бумажку с отвращением. - У вас есть костёр? – Клодет так близко, что Филипу хочется отстраниться. Она смотрит на него, как будто не прочь вспороть ему живот и заглянуть внутрь. Если бы Филип мог в своём нынешнем облике потеть, то сейчас сидел бы в луже. Вот вам и робкая девочка в зелёном фартуке. Её вопроса он не понимает, но на всякий случай отрицательно качает головой, жалобно глядя на Нэю, которая совсем не торопится его выручать. - Нарыли что-нибудь полезное? – Дуайт падает на бархатный, под стать креслам, диван, и Филипу кажется, что у него окончательно съехала крыша. Филип игнорирует его вопрос и торопливо царапает маркером: «Откуда взялся диван?». Ребята вокруг него весело переглядываются и снова хихикают. Вряд ли они пытаются его этим задеть. Или пытаются? Они точно понимают, что ему некомфортно. Наверное, их забавляет, что в коем-то веке нервничает он, а не они. Приятное разнообразие в сложившейся рутине, их можно понять. - Эта башня волшебная или типа того, - Нэя делает неопределённый жест рукой, и виски из её бокала выплёскивается на ковёр. – Как выручай-комната из «Гарри Поттера». Филип никогда не слышал ни про выручай-комнату, ни про Гарри Поттера, поэтому никак не реагирует на её слова. - Пожелай что-нибудь, - предлагает Клодет и тут же добавляет: - Что-нибудь простое. И материальное. Филип переводит взгляд от одной к другой, пытаясь понять, шутят они или нет. - Хочешь колу? Или шоколадку? – Нэя выразительно дёргает бровями. Филип вздыхает. Почему-то Нэе он верит сразу и безоговорочно. «Твинкис?», - неуверенно пишет он, и ребята тут же начинают оглядываться, но пирожных на полках нет. - Ты точно хочешь «Твинкис»? Надо прям со всей силы желать. - Может, на убийцах не работает? - Попробуй вслух. - Попробуй без бренда. - Даваааай. Что угодно. Тебе что, совсем ничего не хочется? Филип снова вздыхает. Ему сейчас хочется только одного: чтобы эти бешеные дети оставили его в покое. - Так, всё. Отвалите. Надо же. Сработало. Нэя с силой дёргает Клодет назад, и та приземляется на её колени, тихонько ойкнув. - Вы разве не «только за бухлом» припёрлись? – ядовито спрашивает она у Дуайта, и тот насмешливо салютует ей с дивана бокалом. - Вдруг мы уйдём, а этот сразу на тебя накинется? – Филип, возмущённый грязной инсинуацией, оборачивается на Томас. Та угрюмо указывает двумя пальцами сперва на свои глаза, потом на него. - Таков её план, - фыркает Дуайт, и все четверо не хихикают даже, ржут и при том довольно мерзко. Филип начинает припомнить, почему ему никогда не нравились подростки. Эта конкретная стая явно считает башню своей территорией и ведёт себя соответственно. Утихшая, было ярость, снова приподнимает уродливую голову. - Уууу, кто-то злится, - Томас вытаскивает из стойки у камина кочергу и многозначительно прокручивает запястье, глядя ему в глаза с явным вызовом. Температура в комнате сразу как будто падает градусов на двадцать. В зловещей тишине слышно только, как потрескивает огонь. На Филипа пристально смотрит четыре пары совсем не добрых глаз. Он решает, что с него хватит подростков на сегодня, и пытается встать, но внезапно оказавшийся за его спиной Дуайт давит ему на плечи, удерживая на месте. Откуда только силы взялись. На охоте ведь совсем не выглядит таким уверенным. - Они просто задиры, - Нэя улыбается Филипу, выглядывая из-за Клодет. – Не обращай внимания. Голос её, однако, почему-то звучит так, будто она очень хочет, чтобы он обратил на них внимание. Клодет на её коленях рассеянно пощипывает кончик складного швейцарского ножичка, и Филип вдруг понимает, что всё это просто провокация. Ребята специально пытаются его разозлить. Зачем? «Потому что они все знают». Филип даёт себе время, чтобы переварить эту мысль, и ему внезапно делается смешно. Эти трое прекрасно понимают, что он неровно дышит к Нэе, и ведут себя, как и положено родственникам, чья младшая сестрица приволокла домой двухметрового хулигана на байке. Это ведь правда она его сюда притащила. Филип понятия не имеет, как, но, если бы Нэя того не пожелала, он бы сюда, скорее всего, не попал. Он бы никогда не нашёл башню сам. Башня существует для них, а не для охотников. Филип усилием воли расслабляет напрягшиеся мышцы и наклоняется, чтобы подобрать с пола листок бумаги. Медленно, чтобы не напугать ребят, но Томас всё равно делает полшага вперёд и крепче сжимает кочергу. Он кладёт листок на коленку и неуклюже выводит: «Кто такой Гарри Поттер?». Несколько секунд ребята молчат, а потом Нэя приглушённо всхрюкивает, и вся шайка разражается смехом. - Чувак, - Дуайт хлопает его по плечу и возвращается на диван. – Я даже не знаю, с чего начать. 5. Филипу в затылок ударяет мелкий камешек, и он медленно оборачивается, примерно представляя, что его ожидает. На противоположной стороне улицы Томас энергично машет ему обеими руками. Убедившись, что Филип её заметил, она начинает судорожно хлопать себя по бокам, словно пытаясь что-то найти, а потом с удивлением «достаёт» из кармана средний палец. Филип возводит на мгновение глаза к небу, а затем покорно плетётся за сиганувшей в дом девицей. Он, конечно, не рассчитывал, что после их совместного рандеву в башне его жизнь изменится в лучшую сторону, но такого откровенного хамства от дамы, которая заставила его пить с собой на брудершафт, всё равно не ожидал. Пить, кстати, в тот вечер пришлось много, и Филип, толерантность к алкоголю у которого была чуть выше, чем у среднестатистического младенца, быстро умножился на ноль. К великой радости всех присутствующих, разумеется. Он смутно помнит, как они таскали его от граффити к граффити, знакомя с коллегами по ремеслу, после того, как он кое-как объяснил, что ни разу в жизни не встречал другого охотника. Ребята болтали без умолку, перебивая друг друга, отвлекаясь и прыгая с темы на тему. Филип помнит, что они гордо именовали себя «выживальщиками». Помнит презабавный рисунок, на котором Дуайт и охотник по имени Гостфейс были изображены в виде культовой сцены из кубриковского «Сияния». Помнит, как в какой-то момент Нэя сжала его руку и тихо спросила, в порядке ли он. Глаза у неё задорно блестели, но вопрос прозвучал достаточно искренне, как будто она и впрямь переживала о его самочувствии. Филип, которого распирало от чувств, вместо ответа погладил её по голове. Нэя вытерпела пару секунд, а потом очень по-кошачьи увернулась от его руки и показала ему язык. Совсем как та, нарисованная. Филип не питает пустых надежд. Он далеко не глуп и понимает, что её симпатия произрастает больше из любопытства. Взаимности он не ждёт (какая может быть взаимность? Он только что рассёк её подруге лопатку секирой). Ему достаточно, что Нэе нравится сам факт того, что она ему нравится. Что, кстати, само по себе весьма неожиданно. Ей должно быть противно и жутко. Её должно колотить при звуке колокола. А Нэя вместо того, чтобы бояться и избегать его, как чумного, явно находит ситуацию забавной. Дуайт, заглянув в кабинет, спросил, приручила ли она зверя. Выходит, что приручила. Филип гоняет Томас между машинами, когда в конце улицы, совсем рядом с ними, шарахает генератор. За эту охоту Филип слышал уже три или четыре взрыва, что не очень-то типично. Не особо заинтересованный в погоне, он оборачивается. Возле генератора стоят Нэя и девушка с каре, имени которой Филип пока не знает и которая чем-то до крайности раздражена. Они обе бурно жестикулируют, и после короткой молчаливой перепалки девушка круто разворачивается и уходит. Нэя какое-то время стоит над генератором, безучастно глядя на плюющуюся искрами машину, потом с силой шлёпает себя по щекам перемазанными машинным маслом ладонями и возвращается к починке. Филип вопросительно смотрит на Томас, та, наблюдавшая за сценой с кислой миной, начинает, было, что-то объяснять ему жестами, но быстро осознаёт бесплодность затеи и подманивает его ладонью, предлагая продолжить гонку. Нэя ни разу даже не взглянула в их сторону, и Филип решает оставить её в покое. Сущности плевать, на кого он охотится, лишь бы дело не стопорилось. Ребята успевают дать четыре генератора, прежде чем третья жертва затихает на крюке. Нэю Филип больше не видел. Он стоит на месте, твёрдо намеренный отдать ей люк, несмотря на недовольное шипение хозяйки в подкорке. Проходит несколько минут. Филип беспокойно топчется, поглядывая по сторонам. Не может такого быть, чтобы за пять минут Нэя не нашла люк. Выждав ещё чуток, Филип срывается с места. Он ищет позади коттеджей совсем недолго, сворачивает в сторону гула и останавливается, как вкопанный. Нэя сидит возле люка, привалившись спиной к сарайчику. Смерив его прозрачное тулово усталым взглядом, она молча постукивает по стене маркером. «Пятая катка. Не вывожу. Можно мне тут поспать?». Филип несколько раз перечитывает написанное, просто чтобы убедиться, что он ничего не путает. Если честно, идея так себе. Они сейчас не в башне, а во владениях Сущности, и та буквально воет в его голове, чтобы он закрыл люк и скормил ей девчонку. Филип нерешительно переступает с ноги на ногу. «Полчасика?», - пишет Нэя. Выглядит она, конечно, потрёпанной. Филип понимает, почему она, вместо того чтобы слинять, просит его об этом одолжении. Ребята объяснили, как для них проходит охота. Пространство-время в этом корявом мире работает тоже коряво. Из матча выходят одновременно, по времени последнего, уставшими, но совершенно здоровыми. Причём для тех, кто был принесён в жертву или сбежал раньше, период ожидания отсутствует. По их субъективным ощущениям, их всех закидывает на охоту и вышвыривает обратно одномоментно. Время идёт только для тех, кто остался у этого их загадочного костра. Ещё они говорили, что нормой считается два-три забега за условные «лагерные» сутки. Филипу кажется, что его самого забрасывает на охоту куда реже. Даже тогда, в башне, его юных собутыльников постепенно, одного за другим забрал туман. Сперва Дуайта, потом Нэю с Клодет (как раз после этого, когда он остался один на один с Томас, ситуация и превратилась в театр абсурда). А ведь он потратил уйму времени сперва в поисках башни, потом читая «Архив», и всё равно ушёл в итоге последним. Филип снова перечитывает надпись на стене. Если это её пятый раунд, то совсем не удивительно, что она так вымоталась. Стиснув зубы и затолкав охотничьи инстинкты как можно глубже, Филип бьёт в колокол, сбрасывая маскировку, и предлагает ей руку. Когда Нэя принимает его ладонь, он осторожно сжимает пальцы и тянет её за собой в ближайший дом. Чем дольше он держит её за руку, тем крепче его уверенность. Пару часов он как-нибудь продержится. Поднявшись на второй этаж, он подталкивает Нэю в сторону спальни, и та, дойдя до кровати, валится на неё ничком, лицом в подушку. Над кроватью на мгновение взлетает рука с оттопыренным большим пальцем и тут же падает обратно, выбив облачко пыли. «Глупая, - думает Филип, глядя на беззащитную фигурку с раздражением и нежностью. - Разве можно так доверять чудовищам?». Сам себе он точно не доверяет, поэтому поспешно выметается сперва из спальни, а потом и вовсе из дома. Нет, не так. Себе Филип, пожалуй, всё-таки доверяет. Усни она, скажем, в башне, и окажись Филип рядом, он бы и глазом не моргнул - пусть себе отдыхает. Но они всё ещё в Хэддонфилде, и охота всё ещё продолжается. Сущность, подозрительно молчащая ещё пару мгновений назад, на самом деле никуда не делась, она в каждом его жесте, в каждой мысли, и ей совсем не нравится, что он смеет противиться её воле. Поэтому Филип бежит как можно дальше. Он пытается отвлечься от навязчивых мыслей. Ходит от дома к дому, заглядывает в шкафы и окна машин, рассматривает фотографии в рамках. Даже телевизор пытается реанимировать. Только у Сущности совсем другие планы. Филипу с каждой минутой становится хуже, у него всё тело зудит, ему уже не просто хочется повесить Нэю, ему хочется разорвать её на части голыми руками. Сущность корёжится внутри его головы, сучит гадкими паучьими лапами, скребёт по самым рёбрам, как будто вот-вот проломит грудную клетку. И Филип с ужасом понимает, что он просто физически не способен так долго сопротивляться её голоду. У него совсем не выходит сосредоточиться, ноги, как намагниченные, раз за разом приводят его к крыльцу большого дома, он ловит себя на ступенях и поворачивает обратно раз, другой, третий. Бесполезно. Сознание плывёт, и Филип, боясь потерять себя окончательно, торопится в спальню, чтобы разбудить Нэю. Сколько прошло времени? Полчаса? Час? Голова будто забита гнилой соломой. Филип впервые в жизни так остро чувствует голод своей хозяйки, и это невыносимо. Нэя всё ещё спит. Филип замирает над её расслабленной фигуркой, над крошечным тёплым комочком, чувствуя, как из приоткрытой пасти по подбородку стекает слюна. Он будто со стороны наблюдает, как к беззащитному телу тянется когтистая лапа. Сущность подначивает его, Филип каждой клеточкой ощущает её предвкушение, он изо всех сил пытается стряхнуть с себя это жуткое оцепенение, вернуть контроль над непослушными конечностями, заорать, боже, да что угодно сделать. Он же сам её обнадёжил. Мог ведь отказать, знал, что с хозяйкой его шутки плохи. Филип жалобно скулит, надеясь, что она услышит его и проснётся. Проснётся и увидит, что это не он, что он не виноват, он бы никогда… Нэя открывает глаза. Щурится сонно и недовольно на зависшую над ней лапу, а потом хватает Филипа прямо за неё и тянет к себе. И едва она своей тёплой маленькой ладошкой касается его запястья, как в голове делается тихо. Филипу на мгновение даже кажется, что он оглох. Нэя раздражённо мычит и снова дёргает его за руку. Филип, совершенно одуревший, присаживается на краешек кровати. Нэя переворачивается на другой бок и поджимает ноги, так и не выпустив его ладони. Он сидит в неловкой, неудобной позе, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. А потом пристраивается рядом под оглушительный скрип кровати, явно нерассчитанной на его габариты. Филип прижимается к её спине близко-близко, подпирает коленями её бёдра, оборачивается вокруг всем своим телом и замирает, боясь вздохнуть. «Я, наверное, умер», - думает он, чувствуя, как Нэя ворочается в его объятиях, устраиваясь удобней. Дыхание её постепенно выравнивается, и Филип просто не может поверить, что на свете существует человек, способный вот так беззаботно спать с монстром под боком. Это ненормально. Противоестественно. Нэя тихонько посапывает, а Филип так напряжён, что сводит мышцы. Он боится, что, если расслабится и закроет глаза, им снова овладеет чужой голод, но Сущность молчит. Филип улавливает её шёпот где-то на периферии, неразборчивый, как будто её вдруг отрезало от него широкой каменной стеной. Сердце его постепенно замедляет бег, дышать становится легче, и Филип тихо, чтобы не потревожить Нэю, вдыхает запах её волос. Ему стыдно, что он вот так запросто пользуется моментом в угоду своему эгоизму, но ничего не может с собой поделать. От Нэи пахнет машинным маслом и, едва уловимо, костром и краской, Филип сладко вздрагивает всем телом, жмётся к ней ещё ближе, зарываясь лицом в выкрашенные в чудной цвет волосы. Её спина такая горячая, что обжигает ему живот, и он нежится в этом тепле, впитывает его кожей, как репейник солнечные лучи. Филип не уверен, что хоть раз за свою долгую, несчастную жизнь получал такое удовольствия от близости с другим человеком. Нэя во сне прижимает его ладонь к своей груди. 6. За неповиновением, естественно, следует расплата, и Филип, обнаружив себя нанизанным на острые шипы, не сразу понимает, что происходит. С дисциплиной у него давно не было проблем, и он успел позабыть, что собой представляют такие вот профилактические беседы. У Сущности есть только одно средство мотивации - боль. Когда Филипа впервые затащило в туман, он наотрез отказался убивать. Убийства, ранее совершённые им, сам он считал вполне оправданными, убитые им были чудовищами в человеческом облике и определённо заслужили постигшую их участь. Судя по прочитанным Филипом архивным записям, Сущность приложила руку к его становлению, с самого детства медленно опутывая его своими тенётами туже и туже, пока не настало время сбора урожая. Перед тем, как стать охотником, он провёл в этом тёмном, холодном месте целую вечность, и всё это время Сущность терпеливо перекраивала его разум и тело. Она выбрала правильно. Пусть на перекройку ушло порядком времени, Филип в итоге всё равно стал именно тем, что она разглядела в нём много лет назад. Он верой и правдой служил своей новой хозяйке долгие годы, не давая повода сомневаться в собственной приверженности их теперь уже общему делу. Ни жалости, ни сожалений. Когда Филип сломался под её напором, Сущность освободила его от оков и кровавых видений прошлого, приласкала нежной материнской рукой, забрала его боль, и он был совершенно искренне благодарен ей за это чудесное спасение. Филип осознал и с радостью принял свою роль. Жить без воспоминаний, без удушливого гнёта совести и морали было гораздо легче, отсутствие всякого смысла виделось ему теперь величайшим даром. Его вела чужая воля, и Филип счастлив был подчиниться, если наградой было избавление от всего земного. Он вознёсся над собственными чувствами, отбросил их, как змея старую шкуру. Поначалу Филипу даже нравилось. Он ломал хрупкие кости, кромсал мягкую плоть, упиваясь вкусом крови на губах ничуть не меньше, чем новообретённой свободой. Но эйфорию довольно быстро сменила скука, а скуку - апатия. Филип сделался тенью самого себя, и его это в общем-то устраивало, равно как и его хозяйку. Пока он выполнял приказы, ей не было до него дела. Нэя, Дуайт, Мэг, Клодет и ещё несколько ребят сопровождали его на этом пути с самых первых дней. Пережили и его яростный восторг, и его тихое равнодушие. Неуклюжие и робкие поначалу, они быстро приспособились и, в отличие от Филипа, сильно изменились, превратившись из кучки запуганных, зарёванных детей в стаю волков, слаженных в действиях и всегда готовых вцепиться противнику в горло. Пока сам он чах и хирел, постепенно превращаясь в настоящего призрака, они адаптировались. Эволюционировали даже. И, судя по всему, совсем не собирались сдаваться. Да и не дети они, конечно, давно уже выросли и озлобились, столько лет прошло. Филип сам не знает, почему так о них думает. Наверное, по привычке. Внешне ребята совсем не изменились. Время не течёт. …Шипы извиваются, как живые, пускают отростки глубже, вгрызаются в мясо. Филип знает, что ему не вырваться. Чувствует себя мышью, насаженной сорокопутом на острые колючки акации. Только мыши не долго страдать, у птицы нет намерения продлевать мучения добычи, она охотится, чтобы выжить. Сущность тоже охотится, чтобы выжить, вот только нужны ей не протеины. Ей нужны страх и отчаяние. Поэтому она оставила Филипа корчиться на этих шипах. Филип стал совсем бесполезен на охоте. Слепить нового монстра - непростая работа. Куда проще напомнить старому, что ждёт тех, кто смеет противиться её воле. Филип даже удивлён, что наказание так сильно запоздало. Он почти месяц игнорировал охоту, впавший в уныние и готовый исчезнуть, а хозяйка разозлилась только сейчас. «Может быть, дело не в этом?», - думает Филип. Он ведь почти не слышал её тогда. Не чувствовал, преисполненный пустотой и отказывающийся существовать. Наверное, против пустоты даже у Сущности нет приёма. Она не может владеть тем, кто отчаялся настолько, что больше не пытается жить. Интересно, что бы с Филипом произошло, если бы Нэя тогда, на ферме, прошла мимо? Где бы он сейчас был? Было бы для него вообще «сейчас»? В «Архиве» наверняка есть записи о подобных случаях. Любой охотник и любая жертва рано или поздно должны исчерпать ресурс и перегореть. В конечном счёте все они, и убийцы, и их добыча, просто люди, а у человеческих сил есть лимиты. Филипу хочется верить, что в конце их всех ждёт истинная смерть. Мысль о любой иной альтернативе превращает кровь в его жилах в лёд. Сущности нравится его страх, потому что страхом можно манипулировать. Взращивать, культивировать и придавать нужную форму. И наказывает она его не за то, что он сдался и решил умереть, а за то, что после он с явным умыслом уклонялся от своих непосредственных обязанностей. Сущность совсем не устраивает охотник, проявляющий твёрдость характера. Ей нужны не соратники, а рабы. Лишённые воли добытчики, обеспечивающие её качественным питанием. Время не течёт. Филип висит посреди вязкой, удушливой темноты, пытаясь абстрагироваться от боли. Рано или поздно Сущность его отпустит. Королеве нужны все её трутни, и она слишком примитивна, чтобы понять причину его маленького бунта. Вот только время не течёт. Отростки копошатся внутри него, как черви. Человек не способен пережить такое и не сойти с ума, но от человека в Филипе мало что осталось. Он почти не дёргается. Почти не кричит. Время не течёт. Сочтя наказание достаточным, Сущность отправляет его на новую охоту, уверенная, что урок был усвоен. Филипа, если честно, так и подмывает сделать ей гадость, но он сжимает зубы и идёт убивать. Он боится, что, если откажется подчиниться, Сущность оставит его навечно распятым в непроглядной тьме. И если совсем недавно эта перспектива его совершенно не беспокоила, то в свете новых обстоятельств Филип вдруг решил, что с забвением, что бы оно из себя не представляло, он, пожалуй, пока повременит. ...Кабинет выглядит точно таким, каким Филип увидел его впервые. Все книги на своих местах, даже четвёртый том «Архива», который Филип в порыве гнева абсолютно точно забросил в камин. Нэя лежит в широком кресле, перекинув через подлокотник голые ноги, и рисует карандашом в блокноте. Она оборачивается на скрип двери, и её лицо озаряет такая искренняя улыбка, что у Филипа при виде её болезненно щемит сердце. Он точно не заслужил такого приёма. Стараясь смотреть куда угодно, только не на её лодыжки, Филип неуверенно дёргает пальцами, изображая приветствие. Момент, когда в поле его зрения возник диван, он поймать не сумел. Тот как будто всегда стоял возле стены, а Филип просто не обращал на него до этого внимания. Странное ощущение. Филип подходит ближе и садится. Нэя немедленно подсаживается к нему. Филип вежливо отодвигается к подлокотнику, но Нэю это не устраивает, она тут же прижимается к его боку. Смущённый, Филип не сразу соображает, что Нэя держит перед его лицом блокнот. Композиция наброска смутно ему знакома: четыре фигурки слева, четыре справа, схлестнувшиеся в торжественном противостоянии, как солдаты на картинах, посвящённых французской революции. Или как герои и злодеи на обложке комикса. На рисунке Нэи люди справа одеты в чёрное, на их лицах белые маски, а в руках они сжимают ножи. Человечки слева - Филип тихонько фыркает - встречают нападающих вызывающе оттопыренными средними пальцами. Филип вопросительно указывает на тех, что справа. - Легион. Нэя устраивает ему короткий ликбез, называя имена членов шайки, которые Филип даже не пытается запомнить. - Я бы над камином нарисовала. Жаль, комната откатывается, - Нэя вздыхает и пририсовывает членам Легиона рога. Филип кивает, слишком сосредоточенный на тепле её бедра, чтобы по-настоящему проявить интерес к беседе. Явно пытаясь заполнить тишину, Нэя рассказывает ему о каких-то забавных ситуациях с участием упомянутого Легиона, о некой Фенг Мин, с которой никак в последнее время не получается найти общий язык, о других незнакомых ему людях, местах и событиях. Филип продолжает кивать, завороженный её тихим голосом и шуршанием карандаша, изучает незаметно черты её лица, пользуясь тем, что Нэя на него не смотрит. - ...и ты вообще не слушаешь, да? Филип, откровенно зависший, переводит взгляд от её губ к глазам. Сообразив, что Нэя его спалила, он резко отворачивается. «Животное», - думает он, борясь с желанием провалиться сквозь землю. - Я тут делюсь с ним, душу изливаю, - Нэя легонько пихает его локтем. - Не стыдно? «Стыдно», - кивает Филип и закрывает лицо ладонями. Она его сейчас выгонит, и это будет совершенно уместным решением. Он слышит протяжный вздох, и тепло её бедра исчезает. Филипу хочется выть. Он всё испортил. Это ж надо было так грандиозно, пардон, обосраться в первые же пять минут. Погрязший в самобичеваниях, он вздрагивает, когда на его колени опускаются её пятки. Нэя упёрлась спиной в высокий подлокотник и вернулась к блокноту, закинув не Филипа ноги. Одну на другую. Он ошарашенно пялится на голые стопы, стараясь не делать поспешных выводов. В конце концов, Нэя из другого времени. Может, у них такое в порядке вещей. Та, кажется, совсем потеряла к нему интерес. Не похоже, что она обиделась или разозлилась. Просто решила не метать бисер перед свиньёй. Филип тихонько скулит, признавая свою ошибку, и Нэя улыбается ему, как ни в чём не бывало. - Тоже не умею в светские беседы, - она пожимает плечами и снова опускает глаза к наброску. Филип от облегчения разве что лужицей по дивану не растекается. Ладно. Допустим, кризиса удалось избежать. Ему дозволено ноги эти потрогать или нет? Он на пробу щекочет розовую пятку когтем, тут же получает этой же пяткой ощутимый тычок в бок, но Нэя, хоть и не смотрит в его сторону, продолжает улыбаться. Загадочная, как Мона Лиза. «Пресвятая дева Мария, - думает Филип, тараща на неё круглые глаза. - Она что, флиртует со мной?». Задержав дыхание, он накрывает ступни ладонью, искоса поглядывая на Нэю. Ему почему-то кажется, что она изо всех сил пытается не разоржаться. «Возмутительно», - думает Филип, невольно благодарный Сущности за то, что та отобрала у него способность краснеть. Нэя на мгновение ловит его взгляд и невозмутимо переворачивает страницу. Филип ласково оглаживает верхнюю стопу, скользит ладонью от пальцев до щиколотки и обратно. И наконец-то позволяет себе немного расслабиться, глубже провалившись в спинку дивана. Судя по всему, происходящее, всё-таки, нравится им обоим. Жалко, что физиономия его лишена всякой мимики. Он бы очень хотел улыбнуться Нэе в ответ. Тишина между ними больше не кажется ему неловкой. Филип гладит доверенные ему ноги, прибалдев от ощущения нежной кожи под собственными пальцами, слушает, как потрескивают поленья в камине. В кабинете тепло, но, когда он проводит большим пальцем по мягкой подошве, ноги её покрываются мурашками. Нэя ёжится, пытаясь сохранить невозмутимость, вот только она, в отличие от Филипа, прекрасно умеет краснеть. Смущённо откашлявшись, Нэя нервным жестом заправляет за ухо прядь волос. Филипу совсем не хочется, чтобы она нервничала в его присутствии. Он вообще слабо представляет, как следует обращаться с девушками. Особенно с теми, к которым имеет романтический интерес. Не желая ошибиться ещё раз, Филип тихонько урчит, привлекая её внимание, и просит у неё блокнот. «Можно?», - пишет он кривыми крупными буквами. Нэя чуть хмурится, не понимая, о чём Филип её просит. Тот, не зная, как лучше объяснить, сжимает пальцы её ног свободной рукой и снова показывает ей записанный в блокноте вопрос. Нэя буквально вспыхивает, мгновенно залившись краской до самых ушей. Филип прекрасно её понимает. Он, совершенно незрелый в делах сердечных, смущён ничуть не меньше, даже если по нему незаметно. Наверное, даже больше, потому что Нэя, абсолютно проигнорировав собственное нагревшееся лицо, смеётся и манерно кивает в ответ, как юная графиня, которую пригласил на танец симпатичный шевалье. Глаза её хитро поблескивают в сумраке кабинета. Филип возвращает Нэе блокнот и снова кладёт руки на её стопы. Он не позволяет себе ничего лишнего, трогает их с излишней осторожностью, боясь не рассчитать силы. Сминает ласково мягкие подушечки и жмурится от удовольствия. Филип с искренним любопытством исследует её ступни, очерчивает изящные контуры, как будто старается запомнить каждый изгиб. - Ты мурчишь. Филип бросает быстрый взгляд в её сторону. Нэя по-прежнему улыбается, и он вместо ответа пожимает плечами. Может, и мурчит. Крошечные пальцы целиком занимают его внимание. Филип прикасается к их основанию, надавливает между, ведёт снизу-вверх, и Нэю ощутимо передёргивает. - Щекотно, - поясняет она в ответ на его вопрошающий взгляд, и Филипу чудится раздражение в её голосе. Оставив от греха подальше пальцы в покое, он перемещается ниже и проводит с небольшим нажимом костяшками по подошве, на этот раз не отрывая взгляда от её лица. - Филип, блин! - Нэя снова вздрагивает и яростно шипит: - Я тебе сейчас врежу! Филип насмешливо фыркает и садится к ней лицом, подогнув под себя одну ногу. Вот, теперь намного удобней. Довольный придумкой, он начинает аккуратно разминать стопу обеими руками и только теперь замечает, что Нэя не рисует. Блокнот валяется на полу вместе с карандашом. Нэя, убедившись, что щекотать её больше не будут, расслабляет напрягшиеся мышцы и прикрывает глаза, сложив руки на животе и глядя на Филипа из-под ресниц. Закончив с левой стопой Филип переходит к правой, поглядывая на разомлевшую барышню. Судя по блаженной мордочке, он всё делает правильно. Абсолютно счастливый этим обстоятельством, Филип сжимает тонкую лодыжку, и Нэя исступлённо мычит. - Ты понимаешь, что подо мной уже лужа, да? - она смотрит на него с улыбкой, об которую можно порезаться. «Какая лужа?», - не понимает Филип, бестолково хлопая глазами. Нэя душераздирающе вздыхает. - Тебе семь или ты прикидываешься? Филип не может понять, всерьёз она злится или нет, и непонимающе урчит. - Господи. Тебе семь... Не осуждаю, если что! - Нэя трясёт перед ним ладонями. - В смысле, осуждаю, если в прямом смысле. Но в переносном точно не осуждаю! Она смеётся, запутавшись в собственных словах и окончательно запутав Филипа. «Мне семь?», - всё ещё ничего не понимает Филип. «Мне не семь!», - возмущённо пишет он в подобранном блокноте, и Нэя взрывается хохотом. Филип растерянно слушает, как она заливается смехом, не осознавая, что своей недоумевающей физией только подливает масла в огонь. «Что не так?», - он показывает Нэе надпись, и та, наконец, затихает. - Да всё так, - она задумывается на пару секунд, а потом её улыбка снова делается подозрительно хищной. - Хочешь, наглядно объясню? Филип нерешительно кивает. Нэя тут же садится и тянет на себя его подогнутую ногу. Когда Филип, наивное дитя, послушно вытягивает ногу вдоль дивана, Нэя встаёт на сиденье коленями, быстро доползает до его бедра и деловито усаживается сверху. Филипу кажется, что у него сейчас случится инфаркт. Он сидит в идиотской позе, боясь пошевелиться, чувствуя, как намокают повязки на его ноге, и сглатывая слюну. Горло у него пересохло напрочь. К такому жизнь его, конечно, не готовила. Нэя, несмотря на его скудную мимику, похоже всё-таки замечает, что Филип в ужасе. Улыбка медленно сползает с её лица. - Бля, - выдыхает она. - Я всё-таки неправильно поняла, да? Бляяяя… Она пятится назад, но Филип вцепляется ей в плечо, отчаянно мотая головой. Свободной рукой он судорожно, в панике ищет завалившийся куда-то блокнот, перепугавшись, что Нэя сбежит. Та, к слову, спокойно сидит на его ноге, протягивая ему карандаш. Выудив, наконец, блокнот из зазора между подушками, Филип выхватывает карандаш и замирает над пустым листом. А что написать-то? Он испуганно смотрит то на блокнот, то на Нэю, пока она не сжимает вдруг его лицо в своих ладонях. - Ну чего ты мечешься? - она снова ему улыбается, и Филип благодарно поскуливает. - Всё нормально. Да? Он энергично кивает. - Я тебя напугала? Филип снова кивает. Потом отрицательно машет головой. Потом опять кивает, но уже не так энергично. Нэя откровенно хехекает над его контузией, затем вздыхает и делается совершенно серьёзной. -Извини. O tempora, как говорится, o mores. Думала, ты в трусы ко мне залезть хочешь. Эта девица его в могилу сведёт. Как о таком можно вслух говорить?! Ещё и с таким серьёзным лицом!! «Хочу, - честно пишет Филип в блокноте, сгорая от стыда, и поспешно добавляет, заметив, что Нэя нахмурилась: - Не думал, что это взаимно». - Да в смысле?! Я на тебя две свои эрогенные зоны закинула! – она отпускает его щёки и отклоняется назад, чтобы ярче выразить возмущение. Филип мешкает. Он уже понял, что пролетел с предположением об отсутствии взаимности, но принять обратное у него пока не получается. «Почему?». - Что почему? Филип указывает на себя и коротко проводит рукой сверху-вниз. - Попахивает кинкшеймингом. «Что такое ки…». Нэя рычит, отбирает у него блокнот и хватает за грудки. - Дикий, безудержный секс по мотивам произведения де Вильнёв, прямо сейчас, без смс и регистрации - да, нет? В этой фразе знакомых слов едва ли больше, чем незнакомых, но суть Филип, кажется, уловил. Он застенчиво кивает, не очень-то уверенный, что вообще способен в своём нынешнем облике на это самое дикое и безудержное. Диван под ними мистическим образом превратился в роскошную кованую кровать с балдахином, мгновенно заполнив собой маленький кабинет. Или он всегда ею был? Впрочем, квантовая запутанность сейчас для Филипа является наименьшей из проблем, потому что Нэя, откинувшись на высокие подушки, манит его к себе пальцем. «Ладно, - думает Филип. - Будем решать вопросы по мере их поступления». 7. - Вы - что?! - рявкает Дуайт, и Нэя тут же зажимает ему рот ладонью. В их сторону оборачивается сразу несколько голов, поэтому она раздражённо тащит товарища вглубь леса, подальше от костра и любопытных ушей. - Мне нужны все подробности, - Дуайт шумно продирается сквозь подлесок, недовольно морщась каждый раз, когда за шиворот с веток капает ледяная вода. - Только, типа, без подробностей. - Да щас прям, - Нэя кидает в него подобранной шишкой, но тот изящно уворачивается. - Не боишься общественного порицания? - Дуайт оглядывается на всё ещё виднеющийся между деревьями костёр, и Нэя как будто успевает разглядеть на его лице подозрительную ухмылочку, прежде чем тот снова превращается в сварливую бабку. - Если Фенг узнает, она тебя сожрёт. И Дэвид. И ещё пол-лагеря. - Да их-то какое дело? Не выдумывай. - Я серьёзно. Если они спалят Колокольника в башне, ему не поздоровится. А если они вас двоих спалят, это будет событие класса К. Пожалела бы нас, расходников. Добравшись до первой же прогалины, они устраиваются на сыром бревне. Чтобы не промочить штаны оба принимают ответственное решение пожертвовать кожанкой Нэи. Дуайт в чём-то, конечно, прав. Мало кто из ребят отличается повышенной терпимостью к убийцам. Слава тапкам, у них нет возможности узнать судьбу последнего оставшегося в матче, кроме как не спросив его самого. С неё уже один раз, кстати, спросили. Когда она два часа продрыхла в доме Майерса, и их команду вернуло к костру, там уже поисково-спасательную операцию готовили. Нэя сыграла в дурочку, мол, ничего не знаю, нырнула в люк и тут же оказалась у костра, все вопросы к Сущности. Ребята поверили. У них просто не было повода не верить, зачем ей врать? Проблема была в том, что Филип после того инцидента начал игнорировать Нэю в катках. Гонялся за кем угодно, только не за ней, даже если она лезла на рожон, и кто-нибудь вполне мог найти это подозрительным. Та же Фенг Мин, например, имевшая дурную привычку резко высказываться по поводу и без. Нэя за все эти годы так и не смогла с ней подружиться и не уверена, что кому-нибудь из лагеря это удалось. Разве что Клоди. С другой стороны, сложный характер не делает Фенг Мин автоматически плохой. Просто… неудобоваримой. - Короче, поосторожней там, - Дуайт, очевидно, вдохновившийся дурным примером, набрал на колени шишек и теперь одну за другой швыряет их в темноту, целясь в массивный осиновый ствол у края поляны. - Не увлекайтесь. - Да куда уж осторожней? Я в башню хожу, только когда Фенг в первой катке, - Нэя морщится. «Просто неудобоваримой». Ага. - Господи, это так тупо… Она реально побаивается реакции Фенг Мин. Оказывается, люди врут, когда говорят, что им плевать на чужое мнение. Вот это поворот. - Это максимум два часа, - Дуайт расстрелял весь свой шишечный боезапас, достал из кармана фонарик и теперь пытается удержать его в вертикальном положении на кончике пальца. С неподдельным любопытством наблюдая за этой эквилибристикой, Нэя не в первый раз уже думает, что у всех сурвов, включая её саму, за годы, проведённые в тумане, конкретно перекосило крышу. - Между матчами в башню не ходят. Это ещё часа два. Плюс от часа до четырёх на то, чтобы найти саму башню. - А Дэвид? Фонарик летит на землю, но Нэя ловко перехватывает его в воздухе и возвращает Дуайту. Дэвид, конечно, тоже не подарок. Его вспыльчивость давно стала притчей во языцех, но Нэя всё равно упорно не понимает, чего Дуайт к ним с Фенг так прицепился. Одно дело дурной нрав и совсем другое личная жизнь соседки. - При чём тут Дэвид? И вообще, он не пьёт, нафига ему башня? - Есть такой общеизвестный феномен. Называется «закон Мёрфи». И ещё: вероятность того, что Дэвид захочет выпить, конечно, мала, но никогда не равна нулю. Блин, да что я тебе рассказываю, ты его сама пьяным видела. - Спасибо, что напомнил, - Нэя нервно передёргивает плечами. Где-то совсем рядом хрустит ветка, и Нэя настороженно оборачивается, навострив уши. Мика недавно говорила, что видела в окрестностях белку. Весь лагерь страшно ей завидует, потому что кроме летучих мышей в этом промозглом, сыром лесу редко кого встретишь, и у ребят резко появилась идея фикс белку изловить и приручить. Теперь везде по периметру костра разбросаны кучки лещиновых орехов и горсточки ежевики, которые кто-то периодически поджирает. И пока совершенно непонятно, белка это или кто-то из ребят. - Обращайся, - Дуайт подсвечивает кусты, но белок не видно, поэтому фонарик возвращается в карман. - Тебе нужен готовый план к тому моменту, когда всё пойдёт по звезде. Заметьте! «Когда», а не «если». - Всё уже давно идёт по звезде, дай уже чуть-чуть пожить эту жизнь, а? - Я-то что? Живи. - Чего ты вообще эту тему поднял? Ну поноют, побухтят и отвалят. Нормальные они ребята. - Эта твоя привычка всех по себе мерить, Нэя, меня просто убивает. Дэвид с Фенг - половина от «тим токсик». - Ага. А мы с тобой - вторая половина. Мы вообще все тут «тим токсик». - Не спорю. Время от времени. - Да. - Пизда. Они без фонарей в катку не ходят уже года четыре. Помнишь, что они тогда сделали с бедным маленьким Буббой? Нэя помнит. С тех пор жизнь в тумане перестала быть прежней, а Бубба навсегда запомнил, что лучшая тактика в любом матче - это фейскэмпинг. Но урок, надо заметить, извлекли обе стороны. - Ладно тебе, это было сто лет назад. Мы все тогда были молодыми и горячими. - Я и сейчас молодой и горячий, к делу это не относится. Ты выдаёшь желаемое за действительное. Вот увидишь. Они злые и им очень скучно. Устроят тебе Капулетти версус Монтекки на борту «Титаника» - никаких роялей не хватит. - Ну уйду тогда жить в башню. - Отличная идея. Идея идиотская. Нэя это понимает, Дуайт это понимает, но весь их разговор в целом был идиотским от начала и до конца. - Что они мне сделают-то? Снимать не будут? Да Фенг скорее сама сдохнет, чем продаст товарища. Что за бред вообще? Я отказываюсь так плохо думать о собственных тиммейтах. Мы тут все взрослые люди. - Взрослые люди однажды решили, что сбросить ядерную бомбу на Хиросиму - это нормально. Просто напоминаю. - Адекватные взрослые люди. - Кто? Мы? Смешная шутка. Нэя, вцепившись в отвороты его куртки, начинает медленно раскачивать его из стороны в сторону. - Ты заколебаааал, - воет она страшным голосом, телепая податливую тушку взад-вперёд. - Всё нормально будет, не гони. - Так и напишу на твоём надгробии. Дождавшись, когда Нэе надоест его трясти, Дуайт вздыхает и поправляет очки. - Я, конечно, преувеличиваю. Никто уж на тебя анафему накладывать не станет. Максимум бойкот. Может, официально объявишь? Заранее? Просто чтобы избежать недоразумений. - Я же не замуж за него собираюсь. Мы просто пообжимались немножко. Как школьники, - Нэя тянется к Дуайту, смешно причмокивая вытянутыми губами, и тот со смехом уклоняется от этих «маминых поцелуев». - Мои соболезнования. Также - фу, я в той комнате ем. Что ещё? - Дуайт смотрит на Нэю, активно поигрывая бровями. Нэя, покрасневшая до корней волос, эмоционально дёргает бровями в ответ. - А ещё, - ухмыляясь от уха до уха, она оборачивает большой и средний пальцы вокруг своего запястья. - Язык у него вот такой тол… - Так, всё! - из зарослей неподалёку вырастает массивная мужская фигура, и Нэя, напугавшись до усрачки, инстинктивно хватается за Дуайта. - Я пошёл. Это не для моих нежных ушей. Ебучие гетеросексуалы. Дуайт, - фигура, явно принадлежащая Дэвиду, указывает на Дуайта пальцем и делает многозначительную паузу, - с тобой потом поговорим. Следом за Дэвидом из кустов, как птенцы из гнезда, высовывают головы Фенг, Клодет, Эйс и Кейт. - Во-первых, от «тим токсик» слышу, - Фенг Мин подходит ближе, перешагивая через бурелом и отряхивая одежду от росы и прилипших листьев. - Во-вторых, реально, Дуайт, какого хрена? - Что? Что я такого сказал? - Дуайт невинно хлопает ресницами, и та явно борется с желанием отвесить ему леща. – Прошу все мои показания вычеркнуть из протокола. Мы вас ещё десять минут назад спалили, партизаны вы доморощенные. Да, Нэя? Нэя, понятия не имевшая о засевших в кустах партизанах, неуверенно кивает, чтобы подыграть Дуайту. Искусством оставаться незамеченным каждый первый в лагере владеет в совершенстве, так что неудивительно, что она их не услышала и не углядела тёмной-тёмной ночью в тёмном-тёмном лесу. Тут надо знать, куда смотреть. И вот Дуайт, судя по его спокойной реакции, знал. - В-третьих, - Фенг Мин какое-то время буравит Дуайта взглядом, а потом поворачивается к Нэе. - Мне пофиг. Если вдруг у кого-то остались сомнения. Придурки. Продемонстрировав напоследок Дуайту средний палец, она разворачивается и уходит вслед за Дэвидом. - Такой ты подлец, конечно, - Клодет осуждающе качает головой. – Столько гадостей наговорил. - Просто козлина, - соглашается Кейт, сбрызгивая на Дуайта воду с подобранной ветки. – Изыди, Сатана. - Да я же пошутил! Ну ребята! - обращается Дуайт к удаляющимся спинам, протирая краем футболки мокрые очки. - Речь ведь даже не обо мне! У нас тут общая проблема! - Да, ты! - огрызаются сразу несколько голосов, и Дуайт драматично отшатывается, схватившись за сердце. - Никакого уважения к старосте класса! Когда возмущённые голоса и треск валежника затихают вдали, Дуайт протяжно выдыхает, кладёт очки на бревно и устало трёт лицо. - Чувак, - Нэя с интересом разглядывает резко изменившееся выражение на его физиономии, втайне восхищаясь уровнем актёрского мастерства. - Ты меня пугаешь иногда. - Если тебя это утешит, себя я пугаю гораздо чаще. Методы для разрешения конфликтов Дуайт выбирает, конечно, неоднозначные, пусть их эффективность, доказанная годами практики, сомнений и не вызывает. Он не терпит напряжения внутри коллектива, поэтому обычно делает всё возможное, чтобы бомба взорвалась как можно скорее. Ему лучше удаётся разбираться с последствиями уже после того, как нанесён ущерб, и он свято верит, что чем быстрее все выложат карты на стол, тем меньше окружающие от этого пострадают. Нэя понимает, что Дуайт устроил весь этот блядский цирк с конями из лучших побуждений, но у неё всё равно чешутся руки прибить его за подставу. Только что из-за его гамбита её личная жизнь внезапно сделалась достоянием общественности, стремительно взлетев на первое место в рейтинге костровых интриг, тайн и расследований. Горячие сплетни здесь на вес золота - ничего странного, что пол-лагеря попёрлось следом за ними после наживки, которую полчаса назад своим воплем закинул Дуайт. А Нэя ему прямо на руку сыграла, когда потащила в лес. Только она открывает рот, чтобы нецензурно высказаться о его сомнительных лидерских качествах, как привалившийся к берёзке Эйс вдруг привлекает их внимание резким «кхе-кхем». Убедившись, что Нэя с Дуайтом его заметили, он подходит ближе, вклинивается между и по-свойски закидывает руки ребятам на плечи. - Друзья мои, - Эйс переводит заговорщицкий взгляд с одного на другую. - Всё это, конечно, очень интересно. Но ты что-то говорила про язык?.. 8. Сегодня ребята на удивление небрежно относятся к охоте. Например, дама, одетая в элегантную офисную тройку, только что опрокинула палету, но не побежала дальше, к докам, а осталась на месте, глядя на Филипа так, как будто он ей серенаду собирался спеть, а не секирой вломить. «Возмутительно», - думает Филип, разнося палету в щепки и пытаясь при этом выглядеть максимально устрашающе. Дама, ни разу не впечатлённая грозной позой, осматривает его, как будто замеры для гроба берёт. Щёки её прямо у него на глазах покрываются ярко-красными пятнами, и Филип в ужасе пятится назад. «О нет», - думает он, отходя всё дальше и дальше, пока между ними не набирается солидных пять метров. Девица кокетливо улыбается, игриво выгнув изящную бровь. Филип выбирает побег. Нервно шарахнув в колокол, он бросается на поиски новой жертвы, не давая себе зацепиться за навязчивую мысль. На пароходе точно кто-то был. Филип как раз поднимается по трапу, когда его оглушает гудком, возвещающим окончание починки. Он упрямо взлетает наверх, надеясь перехватить какую-нибудь неудачницу, и замирает, как вкопанный. Расслабленно привалившиеся к бортику Кимура (Филип прочитал шестой том) и Вонг (ребята рассказали ему про мультивёрс), которые ведут непринуждённую беседу жестами, абсолютно при этом не проявляя интереса к окружению, - это один огромный красный флаг. «Соберись», - думает Филип, на всякий случай выйдя из сумрака на некотором отдалении. Девушки, к его вящему облегчению, разбегаются в противоположные стороны, как должно, и он решает последовать за сиганувшей через борт Кимурой. Не достав её секирой, Филип, прежде чем спрыгнуть, бросает вниз раздражённый взгляд. Кимура лыбится и показывает ему большой палец. «О нет», - снова думает Филип, тоскливо глядя вслед удирающей девушке. Добредя в полной прострации до хижины, Филип сталкивается в проёме с Фенг. «И ты тоже?» - он, позабывший уйти в инвиз, грустно смотрит в подозрительно сощуренные глаза и тут же получает доской по носу. Маленькие радости. Филип окунается в погоню с чувством благодарности в груди. Следующая охота проходит без эксцессов. Добыча чинит генераторы, как положено, убегает при звуке колокола, как положено, и последовательно висит на крюках. Тоже как положено. Филип, немного пришедший в себя после пары совершенно обычных погонь, бежит мимо лечебницы, и сверху вдруг доносится свист. На втором этаже, в проёме между обвалившимися стенами, стоит Эйс и держит над головой что-то вроде плаката. На плакате нарисованы две голубки, между которыми втиснуто три слова. «🕊️НЕТ НУЖДЫ ПРЕДОХРАНЯТЬСЯ🕊️», - читает Филип. Потом читает снова, надеясь, что ошибся. Потом широко размахивается и зашвыривает секиру прямо в ухмыляющуюся рожу. Эйсу каким-то чудом удаётся уклониться. Он исчезает из виду на несколько секунд, возвращается уже с секирой в руках и вежливо, без замаха, отправляет её обратно. Эта охота заканчивается всего одним трупом. Примечательно, что трое оставшихся в живых сбежали, даже не попытавшись снять Эйса с крюка. То ли не одобрили затею с плакатом, то ли активно стерегущий повешенного Филип пробудил в них травмирующие воспоминания о былых днях. На третью охоту Филип прибывает в абсолютном раздрае и, обнаружив себя в холле полицейского участка, некоторое время заигрывает с мыслью переждать в подвале. Сущность находит идею неприемлемой, поэтому Филип собирает волю в кулак и бежит на звук громыхнувшего снаружи генератора, чтобы найти там Томас, явно подорвавшую машину намеренно. Филип позволяет себе перевести дух. Томас, конечно, заноза, но новизны в этом нет. Тайно надеясь пробегать с ней все пять генераторов и никого больше не встретить, Филип кидается следом, но, вопреки его чаяниям, первая погоня обрывается прискорбно скоро. Следующий встреченный им человек тоже ведёт себя адекватно ситуации, но Филип после выходки Эйса не позволяет себе ослабить бдительность. Кто знает, что этот кучерявый прячет в карманах. Филип так перепсиховал, что к моменту, когда дочинили второй генератор, на крюках скончались и Томас, и кудрявый парнишка. Теперь происходящее напоминает охоту куда больше. Оставшиеся неустановленные лица поныкались по углам и сидят тихо-тихо, каждый надеясь, что огребёт другой. Филип без особого энтузиазма ходит от помещения к помещению, пока внимание его не привлекает какой-то звук. Он тихонько заглядывает в крошечный кабинет в правом крыле, и, заметив знакомую спину, переступает через проём, загораживая выход. Ударив в колокол, он замирает в ожидании явно запаздывающей реакции. Нэя даже не вздрогнула. Она спокойно, не оборачиваясь, доламывает пустой тотем, снимает рюкзак, достаёт из него блокнот, и, пролистав несколько страниц, встаёт и оборачивается. Через пятку, по-солдатски. «Это Дуайт растрепал», - написано в блокноте. Уже написано. Нэя достала заготовку. «А Дуайту кто растрепал?!», - Филип возмущённо тянется к блокноту, чтобы отразить в нём внутренний вопль, но Нэя выставляет направленный к потолку указательный палец, призывая к терпению. Пытаясь сохранить мрачное выражение лица, она переворачивает страницу. «Ему растрепала я». Прочитав надпись, Филип слегка осёкся. «Мысли читает, что ли?», - он подозрительно щурит на Нэю глаза, и та снова поднимает палец. «Я телепатка. Три. Чёрные в розовый горошек». Филип, глядя на хехекающую девушку, только и может, что вздохнуть. Да, вот такой он простой и несложный человек. Ему обидно и неловко, он не понимает людей, не знает, как относиться к таким вот грубым выходкам. Нэя берёт его за руку, переплетает вместе их пальцы, смотрит сочувственно в его глупое, безэмоциональное лицо. - Всё хорошо, - беззвучно артикулирует она, сжимая его ладонь. Филип, конечно, от всего этого интима мгновенно тает, тянется ближе, и Нэя обнимает его, прижавшись щекой к перепачканной кровью накидке. Тёплая, как солнце. Филип, в душе глубоко травмированный предшествующими событиями, подхватывает её на руки, как ребёнка. Нэя смеётся и обвивает для удобства его пояс ногами. - Обижали, да? Филип кивает и, прижав Нэю спиной к стене, утыкается лицом в её плечо. Та нежно целует его в висок, и Филип жмётся к ней ещё крепче, как будто ищет убежища в её объятиях. Нэя ласково гладит его по голове. Тёплые руки отгоняют прочь и злость, и навязчивый шёпот Сущности, Филип льнёт к её прикосновениям, радуясь незатейливой ласке. Да и чёрт с ними со всеми. Успокоившись и отогревшись, Филип опускает Нэю на пол. Та немедленно усаживается на стойку и начинает что-то строчить в блокноте. Филип пристраивается рядом, несмотря на протестующий скрип стола. «Напиши, кто. Я их быстро отучу маленьких обижать». «Ты маленькая». «Нет, ты». «У вас не лагерь, а детский сад». Нэя согласно кивает. Ну хоть в этом сошлись. Они переписываются о какой-то ерунде, бесцеремонно задвинув ящик реальности в стол отрицания. Нэя хихикает, постоянно трогает его за коленку, и это до того нормально, что Филип чувствует себя на грани дереализации. Он же соломенное чучело. Пустая оболочка. Как такое возможно, что он за считанные дни из ходячего мертвеца превратился в… «В кого?», - думает Филип, глядя на забравшуюся с ногами на стол Нэю. Та улыбается ему, с любопытством разглядывая уродливый анфас, как будто и впрямь пытается прочитать его мысли. Филип, которого снова тянет рефлексивным течением на самое дно Марианской впадины, смотрит на неё уже минуты две, и ей, конечно же, хочется знать, почему. «Я тебе правда нравлюсь?», - пишет он, внутренне морщась он постановки вопроса. Филип какое-то время прижимает блокнот к груди, неуверенный, что ему так уж сильно необходимо знать ответ. Когда он всё-таки набирается смелости и показывает Нэе надпись, та смеётся и легонько шлёпает его отобранным блокнотом по лбу. Филип урчит, немного расстроенный её несерьёзностью. «Звуки Чубакки усиливаются». Убедившись, что Филипу, действительно, нужен ответ, и аллюзией на «Звёздные войны» тут не отделаться, Нэя вздыхает и перелистывает страницу. «Да». Филип растерянно смотрит на это «да», крупными буквами нарисованное посреди листа. Он был уверен, что Нэя продолжит юлить. Отшутится, задаст встречный вопрос, напишет что-нибудь по-философски нейтральное. Такого простого и краткого ответа он не ожидал. Не дождавшись от Филипа ни слова, ни хотя бы реакции, Нэя ставит запятую и дописывает ниже «детка». Филипа при виде её несколько раз взметнувшихся и опустившихся бровей начинает потихоньку отпускать. В этом хтоническом королевстве кривых зеркал он сам - кошмар любого терапевта с эмоциональным багажом, рассчитанным на десять тысяч человек, а Нэя - прохожая, заглянувшая в окно психиатрической клиники. Маяк и апогей ментальной стабильности. Не отчаивается, не сдаётся, живёт себе одним днём. Кто бы мог подумать, что девчонка с ледяным взглядом, которую он столько лет гонял по закоулкам, окажется вот такой. Лёгкой, как пёрышко, улыбчивой и тактильной. То, что она не держит на него зла, не поддаётся рациональному объяснению, но Филип на этот раз не даёт себе соскользнуть в пропасть рефлексии. После охоты времени на самокопание у него будет в избытке. И вообще, рационализировать счастье - вульгарно и глупо. Нэя легонько толкает его плечом. Филип в ответ тычет ей когтем между рёбер, несильно, но этого достаточно, чтобы Нэя дёрнулась. То, что она так бурно реагирует на щекотку, доставляет ему огромное удовольствие. Когда он снова тянется к её боку, Нэя возмущённо пищит и отгораживается блокнотом. Филип коротко, по-собачьи взлаивает в гротескной пародии на смешок. Он угрожающе перебирает пальцами в воздухе, предвкушая новый незабываемый опыт, но сделать ничего не успевает, потому что до его ушей доносится отчётливый хруст. Резко обернувшись на звук, они обнаруживают в оконце Дуайта, который смотрит на них без всякого выражения. Абсолютно индифферентный с виду, тот отправляет в рот ещё одну чипсину и делает рукой, в которой зажата маленькая пачка «Лейс» из торгового автомата, круговой жест, явно предлагая им продолжить начатое и не обращать на него внимания. Нэя скалит белые зубы в хорошо знакомой Филипу хищной улыбке, хватает блокнот и начинает листать страницы. Найдя нужную, она демонстрирует её Дуайту, который подслеповато щурится, придерживая очки, как будто это поможет ему лучше видеть. Прочитав записку, он пожимает плечами, высыпает крошки из пакета в рот и, отряхнув руки, вдруг резко стартует влево. Пустая пачка с шорохом опускается на пол. Филип переводит недоумевающий взгляд на Нэю, и та показывает надпись теперь уже ему. «Это Дуайт растрепал». И ни намёка на угрызения совести на красивом лице. Нэя зловеще ухмыляется, и Филип не менее зловеще поднимает колокол.