Eye Of The Storm

      Чёрный шёлк простыни холодит разгорячённую кожу, словно ледяные ладони скользят по спине, оставляя мурашки и почти болезненный, но притягательный контраст. Комната тонет в густой, бархатной темноте, но Сергей знает её наизусть: каждый выступ стены, каждый скрип половицы, каждая тень, которая ложится на пол под определённым углом. И всё же он не узнаёт её.       Она стоит у края кровати, обнажённая, не пытаясь прикрыться, не стесняясь, не отводя взгляда. Лунный свет, пробивающийся сквозь узкую щель в шторах, лижет изгибы её тела: тонкую, почти мальчишескую талию, резко переходящую в широкие, манящие бёдра, и высокую, идеально очерченную грудь, чьи соски уже потемнели от прохлады или скрытого возбуждения. Он всегда западает на таких: высоких, с острыми скулами, с губами, которые сами просятся под поцелуй. Но сейчас… сейчас что-то идёт не так. Возбуждение, густое и тягучее, пульсирует внизу живота, затуманивает разум, заставляет кровь стучать в висках тяжёлым, ритмичным набатом.       «В другой ситуации я бы задумался», — Проносится в голове, и он почти физически слышит едкий смешок Позова: «Матвиенко, ты задумался? Да ты же не умеешь думать».       Не обидно. Позову он прощает всё. Но сейчас думать некогда. Тело ноет от предвкушения, кожа горит, дыхание сбивается.       — Почему ты стоишь в стороне? Иди ко мне… я уже готов. — Его голос звучит хрипло, почти с мольбой, выдавая то напряжение, которое он сам не может назвать ни страхом, ни желанием.       Она усмехается — медленно, хищно, обнажая чуть заметные клыки — и в ту же секунду мир дрожит. Он не успевает моргнуть, не успевает вдохнуть, как она уже сидит на его бёдрах. Тёплая. Тяжёлая. Живая. Её кожа пахнет ночью, дорогими, терпкими духами и чем-то древним, металлическим, как кровь на лезвии. Длинный ноготь, выкрашенный в кроваво-алый, скользит по его груди, оставляя жгучую дорожку, потом по шее, обводит контур губ, заставляет его застонать и выгнуть спину.       — Мой мальчик, мой хороший мальчик, — Шепчет она, и в этом шёпоте звучит не нежность, а печать.       Она наклоняется, и её губы смыкаются с его — влажно, глубоко, требовательно. Во рту разливается вкус тёмного вина, пепла и чего-то запретного. Он стонет, пальцы впиваются в шёлк, пытаясь притянуть её ближе, перехватить ритм, ответить тем же жаром, но тело… тело не слушается. Ни единого мускула. Только сердце бьётся где-то в горле, отбивая панический ритм.       — Какого чёрта? — Выдыхает он, и голос дрожит.       — Ты теперь мой. Только мой. — Она отстраняется, и только теперь он видит её глаза. Не тёмные. Чёрные. Как пролитая тушь, как бездна, в которой тонет свет, как выключенный экран, в котором отражается только он сам.       — Прикольные линзы… — Пытается пошутить он, но слова вылетают сдавленно, почти шёпотом. Он пытается повернуть голову, оглядеться, но руки просто лежат на простынях, тяжёлые, как свинец. Он чувствует каждую клетку, каждое биение, каждый нерв, но двигать может лишь шеей. Паника, липкая и холодная, ползёт по позвоночнику, сжимает желудок.       — Что происходит? — В голосе прорезается страх, тот самый, детский, беспомощный, который он прячет за цинизмом и шутками уже больше десяти лет.       Она лишь улыбается, гладит его по щеке. Её губы касаются его кожи — и обжигают. Словно раскалённое железо прижимают к живой плоти. Он кричит.       Сергей рвётся вверх, срываясь с подушки, судорожно глотает воздух. Пот стекает по спине, холодный и липкий, футболка прилипает к коже, дыхание рвётся из груди рваными, болезненными всхлипами. Сон. Опять. Уже месяц. Каждый раз один и тот же сценарий, каждый раз та же невыносимая смесь желания и ужаса, каждый раз это пробуждение с ощущением, что он всё ещё там, на той кровати, под её взглядом, в её власти.       Комната тонет в полумраке. Чёрные шторы не пропускают ни луча. Он лежит, уставившись в потолок, пытается выровнять дыхание, заставить сердце биться в нормальном ритме. Телефон звонит — резко, настойчиво, разрывая тишину. Он тянется к тумбочке. Руки не дрожат. Сегодня — нет. Это уже маленькая победа. Экран высвечивает имя, которое не меняется пятнадцать лет, сколько бы номеров ни сменил друг.       — Арс, ты чего так рано? — Спрашивает он. Часы подтверждают: ещё нет семи. Он засыпал в начале четвёртого, но сейчас всё тело натянуто как струна.       — И тебе привет, Сереж. — Арсений звучит до отвращения бодро, с той самой энергией, которая обычно лечит лучше любого лекарства. — Слушай, я спросить хотел: я сегодня приезжаю, ты меня можешь на вокзале встретить?       — На вокзале встретить и к себе привезти? Ты у меня остановишься или…?       — У тебя, если не против. Прикинь, в прошлый раз администратор выдал какой-то фанатке номер в котором я остановился…       — Представляю. Тебя не изнасиловали там? — Разговор с Арсом действует как якорь.             Сергей выдыхает, чувствует, как напряжение в плечах чуть ослабевает. Он даже радуется, что друг останется на пару дней. Оставаться одному после месяца этих кошмаров… он просто не может. Страх перед одиночеством, который он никогда не признавал, сейчас давит сильнее, чем сама тьма.       — Во сколько будешь?       — Прибытие в тринадцать двадцать. Я тебе не помешаю? Никакую красотку не спугну?       — Не помешаешь. Сделаю перерыв от девушек. Всё равно работы по горло: репетиции, Москва послезавтра, Питер через пять дней.       — Да, концерт в Москве… — Арс явно отвлекается, на фоне слышатся шаги, чей-то голос, лязг металла. Сергей понимает, что пора закругляться, но отключаться не хочется. Голос друга звучит как спасательный круг, брошенный в чёрную воду. — Сергуль, ты чего вздыхаешь?       — Да, забей. — Но секунды тишины давят, заполняют пустоту, которая остаётся после сна. — Слушай… может, задержишься в Москве? Поедем в Питер вместе?       — Не могу. У меня спектакль на следующий день. Может, ты ко мне приедешь? Ты, кстати, на моём спектакле сколько раз обещал побывать?       — Договорились. Поедем вместе. — Обещание вырывается легко, почти с облегчением.       Он выдыхает. Оставаться одному — нет. Не сейчас. Не после всего этого.       — Ладно, увидимся в обед. Я на пробежку, а ты иди досыпай.       Попов отключается. Сергей ещё долго смотрит на погасший экран. Ложиться спать он не собирается. Ещё одного такого сна он не переживёт. Его пугает не само содержание, а навязчивость, реалистичность, та физическая тяжесть, которая остаётся в теле после пробуждения, словно её отпечаток всё ещё лежит на его коже. Всю жизнь он клялся, что не верит в гадания, гороскопы, мистику. И не врал. А сейчас… сейчас он не знает, что думать. Всё это слишком похоже на реальность. И слишком страшно.       Он идёт в душ. Тёплая вода бьёт в плечи, смывает липкий пот, но не смывает страх. Он стоит под струями, закрыв глаза, и только когда пар заполняет кабину, а мышцы перестают дрожать, он позволяет себе выдохнуть. Выйдя, он наливает горячего чая, садится на край кровати и открывает рабочий чат. Тот уже ожил. Стас, как всегда, не спит.              ШМНВ:       Парни, Арс приезжает сегодня до обеда и может быть сможем собраться в офисе сегодня часа в четыре? У ребят появились идеи двух новых форматов — хотим попробовать.       ПОЗ:       Если в четыре я не против, раньше не могу — съёмки для Площадки.       АРС:       Я только за, а что за формат? Стас, подробности нужны.       ШМНВ:       Арсений, все подробности при встрече — писать нет смысла, да и я всех тонкостей не знаю — ребята придумали, им и рассказывать.       ШАСТ:       Стас, а вот обязательно так рано писать, чтобы решить вопросы?       ШМНВ:       Тох. Время почти восемь — все нормальные люди давно встали, занимаются делами. Когда я говорю нормальные, имею в виду всех, кроме тебя и Сережи.       Вы:       Эй, я вообще-то не сплю уже давно.       ПОЗ:       Вот так и начинаешь верить в чудеса — Матвиенко не спит в такую рань.       АРС:       Поз, возвращаю тебя в мир скептиков — я разбудил Сережу своим звонком.       Вы:       Я проснулся за пару минут до твоего звонка, Сеня)       АРС:       Мы с тобой скоро встретимся, Сергуль, и ты ответишь за Сеню.       ПОЗ:       Засосёшь его? Видео потом мне скинь.       ШАСТ:       Поз, а ты ревнуешь? Не бойся, твой Сережа никуда от тебя не денется.       ПОЗ:       Тош, я к твоему Арсу Серегу не ревную.       ШМНВ:       Я вас за такие шутки вырежу. Ладно, жду всех к четырём и не опаздывайте — Матвиенко, это в первую очередь касается тебя. Не знаю, что сделаю с тобой, если опоздаешь.       Вы:       Раз не знаешь, зачем пишешь? Придумаешь — тогда расскажешь.       АРС:       Стас, не переживай — Серега будет со мной, поэтому точно не опоздает. До четырёх.       Арс выходит из сети. Сергей закрывает приложение. Перепалка с друзьями, привычная, живая, чуть шершавая — она всегда возвращает его на землю. Сейчас особенно. Кошмар, ещё минуту назад давивший грудью, отступает, оставляя после себя лишь горький привкус и лёгкую дрожь в пальцах. Он даже улыбается, вспоминая её чёрные глаза.       «Сон. Просто сон».       Он возвращается в комнату, ставит чашку на тумбочку, запускает YouTube. Обзор новых спорткаров. Голос диктора, рёв моторов, сухие цифры. Всё это вытесняет ночь. Но когда на экране мелькает чёрный глянец кузова, в комнате словно дрожит воздух.       Ладонь. Невидимая, но ощутимая. Проводит по его волосам, от затылка ко лбу. Медленно. Ласково. И собственнически.       — Мой… — Голос звучит не в ушах. В голове. Глубоко, под черепом, заглушает диктора, заглушает стук собственного сердца.       Сергей вскакивает, роняя чашку. Чай плещет на паркет, но он не замечает.       — Какого чёрта?! — Хрипит он, отшатываясь к стене.       — Мой мальчик. Только мой. — Шёпот обвивается вокруг сознания, как дым. Он трясёт головой, пытаясь выгнать её, но голос только усиливается, становится гуще, плотнее.       — Я сошёл с ума. Другого объяснения нет. — Он пытается усмехнуться, но губы не слушаются. — Поз расстроится. Он думает, что Арс первым свихнётся. Как называют комика невысокого роста, съехавшего с катушек? Дурдомик.       — Мой, ты только мой, никому тебя не отдам. Ты мой и никто кроме меня не будет рядом с тобой. Не позволю тебе прикоснуться ни к одной женщине.       — Галлюцинация, а ты не перегибаешь? — Выдыхает он в пустоту, пытаясь вернуть контроль, вернуть себе своё тело, свой голос, свою жизнь. — Я не твой. Ясно? Никто и никогда не будет решать за меня. С кем захочу, с тем и буду спать…       Фраза обрывается. Горло сжимается. Не метафорически. Физически. Будто невидимая рука обхватывает шею, пальцы впиваются в кадык, ногти врезаются в кожу. Воздух исчезает. Он рвётся, но ноги подкашиваются. Колени стучат об пол. Перед глазами плывут чёрные мушки. Сердце колотится, рвётся, но лёгкие не могут вдохнуть.       «Я не хочу так умирать».       Мысль пронизывает ясно, без паники, с ледяным осознанием. Глупо. Нелепо. Страшно. Он представляет Арсена. Тот приезжает, открывает дверь своими ключами (они ведь есть у него всегда), шагает в прихожую… и застывает. Видит его на полу, с посиневшими губами, с широко раскрытыми, стеклянными глазами. Слышит крик друга, когда тот набирает Позова. Видит, как он бледнеет, роняет телефон…       — Не нравится? — Удавка исчезает. Воздух врывается в лёгкие, жгучий, сладкий, спасительный. Он кашляет, хватает ртом кислород, слёзы выступают от удушья, тело дрожит крупным, неконтролируемым ознобом.       Перед глазами встает другая картинка. Кладбище. Свежая земля. Мама, вцепившаяся в Оксанку, плечи трясутся от беззвучных рыданий. Арс в своих вечных очках, но за стёклами — красные, опухшие глаза. Он кусает губы до крови, старается не сорваться. Шаст не старается. Рыдает, уткнувшись лицом в плечо Стаса, который стоит бледный, как мел, сжав кулаки до белых костяшек. Поз прижимается к Кате, а она гладит его по спине, и сама плачет, закрывая рот ладонью.       — Больше никогда не разговаривай со мной так. — Голос снова звучит в голове, но теперь он ближе. Совсем рядом. Словно губы касаются уха, оставляя обжигающий шёпот. — Не смей мне изменять. Или то, что ты видишь, станет реальностью. Совсем скоро мы будем вместе. И никто… никто не сможет нас разлучить.