Противоестественное

Кавеху казалось, что за неделю, проведённую в Фонтейне, он пропустил очень многое, и что аль-Хайтам изменился до неузнаваемости — когда на деле у него всего лишь немного визуально увеличился живот и вид был более домашним, чем в присутствии Кавеха — наверное, за эту неделю он только один или два раза был на улице. В доме было чисто, но заметно, что живший неделю самостоятельно ленивый человек не держал свою обитель в идеальной чистоте — по незастеленной кровати, стопке книг, оставленных на прикроватной тумбе, или разложенных не по своим местам средств для ухода за кожей и волосами в ванной; в кухне ждал тёплый ужин — и хотя Кавех поел перед дорогой, он соврал аль-Хайтаму, что голоден, и с удовольствием съел порцию домашней еды вместе с мужем, кушающим за двоих. Перед тем, как принять холодный душ и лечь спать после тяжёлой трудовой недели в другой стране и долгой дороги из неё домой, Кавех быстро разобрал с аль-Хайтамом сумки, отложив в сторону подарки от мамы и купленные втихую от неё детские вещи — красивые фонтейнские ажурные унисекс наряды, игрушки наилучшего качества на первое время и на потом, когда их ребёнок будет постарше, и книги про детскую психологию и правильное родительство от ведущих детских психологов Фонтейна — их позднее аль-Хайтам отнёс в детскую комнату, почти готовую для жизни там нового человека; грязная одежда, ношенная Кавехом в течение недели, сразу была отброшена в корзину для стирки, а коробки конфет и вкусного фонтейнского шоколада они оставили в кухне на столе, не найдя им место на забитых кухонных полках. Аль-Хайтам отправил Кавеха в душ, пообещав разобрать оставшиеся в сумках вещи без него, чтобы уставший архитектор поскорее мог лечь в кровать, и по истечении получаса, проведённого за водными процедурами в ванной комнате, Кавех действительно не обнаружил в гостиной полных дорожных сумок, а аль-Хайтам ждал его в спальне, уютно умостившийся на мягких подушках. Они коротко поговорили про конференцию архитекторов, мадам Фаранак и ребёнка, который вот-вот появится на свет, а затем Кавех уснул, разнеженный в объятиях аль-Хайтама. А уже на следующее утро… Кавех начал замечать странности в поведении аль-Хайтама. Которых, он готов поклясться, он не замечал ещё неделю назад, собираясь уезжать в Фонтейн. Аль-Хайтам очень много времени проводил в ванной, стал более медленным и ленивым; на следующий день после возвращения домой Кавех невольно засмотрелся на супруга немного дольше, чем он это делает обычно, и для себя отметил то, что бёдра у него стали шире, а талия — ýже; аль-Хайтам начал более неловко с ним обниматься и всячески нежничать, хотя и до этого особым фанатом поцелуев и объятий не был, а когда они разделяли ванную на двоих (это необязательно был факт принятия душа вдвоём) — он смущался больше обычного, пряча взгляд и неловко кашляя. Если изменения фигуры и медлительность можно было объяснить большим сроком беременности — возможно, изменения в теле аль-Хайтама на самом деле не были такими категоричными и ярко выраженными, а Кавеху показалось так потому, что, всё же, мужчина в положении — это не совсем привычная ситуация для жителей Тейвата, и с непривычки после отстутствия любимого мужа рядом целую неделю Кавех отреагировал на это более остро, — то смущению Кавех уж точно никак не мог найти объяснение! Аль-Хайтам — последний человек в Тейвате, который будет смущаться чего-то, и даже когда они только узнали о его положении, он сказал, что им нет смысла обращать внимание на реакции других людей — тогда почему сейчас он стесняется быта с Кавехом, его мужем, с которым у них точно не должно быть никаких стеснений? Кавех попытался найти ответ на этот вопрос в книгах на тему беременности и материнства, и объяснением такого поведения могло только быть расплывчатое «гормоны». Его это не устраивало! Он не говорил аль-Хайтаму о своих сомнениях напрямую, но аккуратно спросил, почему тот себя так ведёт — аль-Хайтам ответил, что это всё от усталости, он хочет поскорее родить и забыть это состояние, как страшный сон. Кавех одарил его жалостным взглядом, попробовав утешить — но толку от этого особо не было, а муж вежливо попросил не фокусироваться на его странном состоянии и заняться чем-то полезным. Как бы Кавех не старался убеждать его, что больше всего он сейчас переживает об аль-Хайтаме, Великий Мудрец всё равно смущённо поджимал губы и уходил в другую комнату. «Есть что-то ещё, — мимолётно подумалось Кавеху, когда он смотрел на аль-Хайтама, разнеженного заглядывающими внутрь дома сквозь распахнутое нараспашку окно тёплыми солнечными лучами. Он дремал, скрестив ноги и руки, — но он не хочет мне об этом говорить». Кавех одумался только тогда, когда стукнувший по гвоздю молоток вдруг издал не характерный трещащий звук — и тут же с ужасом обнаружил, что стукнул инструментом по деревянной фоторамке, в раздумиях взятой с комода вместо гвоздя. Он чертыхается себе под нос, кладёт молоток на стол и начинает рассматривать рамку на наличие повреждений — будет плохо, если он только что по своей неосторожности сломал одну из трёх рамок, купленных две недели назад на Большом базаре, потому что идентичные рамки он вряд ли уже сможет найти, а запасных у него нет. Он же не думал, что в процессе вешания рамок на стену будет переживать о своём муже, изменившемся без причины! В наушниках, заранее натянутых на голову для быстроты проведения времени за ремонтом — его последними штрихами — в комнате для их ребёнка, играла приятная инструментальная музыка, которую в данный момент времени Кавех, предпочитающий струнные инструменты человеческому вокалу, находит абсолютно не успокаивающей. С облегчением обнаружив, что рамка цела, он откладывает рамку в сторону и снова берёт молоток, другой рукой хватая из коробки гвоздь, который вбивает в стену в заранее отмеченное место. Кавех отходит на несколько шагов назад, чтобы убедиться в том, что измерения правильные и гвозди находятся на одинаковом расстоянии, наклоняет голову в сторону и с довольной усмешкой подмечает, что всё висит аккуратно и ровно. Кавех слышит отдалённое бормотание и шаги, но из-за музыки в наушниках определить местонахождение звуков не удаётся, и он, занятой делом, вешает три рамки на гвозди на стене. В рамках, под стеклом, заранее были аккуратно разложены три его рисунка фонтейнской профессиональной акварелью — три разных сюжета с маленьким львёнком, нарисованным в простой, присущей для иллюстраций в детских сказках техники, — и теперь эти три картинки, сюжеты которых дополняют друг друга, висят на стене в детской комнате над комодом с детскими вещами. Архитектор снова отходит назад, почти упираясь в стенку детской кровати, и довольно смотрит на проделанную работу: на цветовые решения на стенах и минималистичную их роспись, предметы на полках — пелёнки, игрушки и музыкальную шкатулку, — рамки и растения. От увиденной общей, целостной картины Кавех ловит себя на восторженном смехе, вытирая скопившийся каплями на лбу лоб. Он прикрывает глаза на мгновение, чувствуя, как послеобеденное ласковое солнце клонит его в сон, а когда открывает — краем глаза видит чёрное пятно у входа в комнату, которого не было там раньше, и чуть не подпрыгивает на месте, хватаясь за сердце. Тигнари недовольно выгибает бровь, глядя на Кавеха, и что-то говорит — архитектор поздно осознаёт, что ничего не слышит из-за надетых наушников. — Извини… что? — Кавех снимает наушники, приводя в порядок дыхание, а Тигнари только фыркает и смеётся, спрашивая, может ли он зайти. Кавех в недоумении хлопает ресницами. — Да… да, конечно. Заходи. Извини, я что-то задумался… — Да? Может просто намеренно игнорируешь моё присутствие? — Кавех в шутку закатывает глаза. Тигнари оставляет дверь открытой и с улыбкой осматривает почти законченный ремонт в комнате — Кавех замечает, что он даже слегка покачивает хвостом в одобряющем, удовлетворённом жесте. — Красиво. Мне нравится. Кавех улыбается и кивает головой. — Мы много спорили о… комнате, — Кавех соответствующе жестикулирует, присаживаясь на мягкое кресло, стоящее у детской кровати, пока Тигнари ходит по комнате и рассматривает её вдоль и поперёк, — и вышло, что вышло. Тут ещё парочку деталей добавить надо… Ковёр постелить, шторы повесить, — Кавех смотрит на окно справа от себя и морщится от яркого солнца. — Но в принципе оно уже так и останется. — Ну, да. Было бы сомнительной идеей переделывать всю комнату за две недели до того, как у вас родится ребёнок. Я бы сразу у таких папаш родительские права забрал. Кавех недовольно ойкает, а Тигнари смеётся, останавливаясь у комода спиной к трём львятам в фоторамках. — А ты что вообще здесь делаешь? — В гости зашёл, — Тигнари чешет нос, забавно морщась. — Пыльно тут как… Ты хоть поубирай перед тем, как ребёнка сюда заносить, — Кавех отвечает недовольным «Спасибо, господин очевидность, я знаю», и Тигнари поджимает губы в улыбке, подмечая, что Кавех не в настроении для шуток. — Я к Сайно приехал на пару дней, а раз уж тут идти недалеко, то подумал, что можно заскочить к вам на пару минут. Тем более, что ты как раз вернулся, а мы с Сайно потом на три недели в Гандхарву уезжаем и будем там безвылазно сидеть. Ну, то есть он будет безвылазно сидеть, отец гуляющий. — С детьми? — Нет, я к маме их отправил. Должно же у меня хотя бы пять минут найтись на парочку свиданий с моим законным мужем… Кавех смеётся, закрывая лицо ладонями, и спустя минуту раздумий и молчания вдруг вспоминает: — А, кстати, про маму… Моя тебе «Привет» передавала, и я парочку банок джема тебе привёз… из этих… как их… — Кавех смотрит в пол и сильно зажмуривает глаза, пытаясь вспомнить вылетевшее из головы слово. — О Дендро Архонт, как же они называются то… Из ромаринов и пузыринов. Он вкусный, его то ли недавно в производство только ввели, то ли я просто раньше не видел, но попробовал, вот, пока там был, и мне очень понравилось. Тоже съешь, если понравится, то я маму попрошу, она ещё потом отправит. Он такой, знаешь, кисло-сладенький, там сахара минимум, для детей самое то будет. Тигнари с улыбкой кивает. — Спасибо, — они с Кавехом замолкают на некоторое время — Тигнари слушает пение птиц за окном и оживлённые разговоры людей, выходящих с территории Академии, а Кавех задумчиво смотрит в пол, не шевелясь и не произнося ни звука. — С тобой всё нормально? — А? — Кавех резко переводит внимание на друга и тут же смеётся, отмахиваясь. — Да, расслабься. Я всё никак после Фонтейна в себя прийти не могу. Как вернулся, так на меня сразу много дел навалилось, по работе у меня там проект один незаконченный оставался, комнату доделать надо, я так вообще… Чем ближе, ну, встреча с ним или с ней, тем больше я переживать начинаю, — Кавех стучит ладонью по стоящей возле него детской кровати, и провожающий взглядом его руку Тигнари понимающе кивает головой. — И… Эм… — Кавех озирается на открытую нараспашку дверь, в моменте прислушиваясь к посторонним звукам, а затем смотрит на Тигнари, понижая тон голоса: — Можешь закрыть дверь? Тигнари недоумённо хлопает глазами и вопросительно морщит брови, но всё же подходит к двери бесшумными шагами и аккуратно закрывает её, оглядываясь на Кавеха. Он подзывает друга к себе, и когда Тигнари останавливается рядом, переходит на шёпот: — Я за аль-Хайтама переживаю. — Тьфу, — Тигнари заметно расслабляется, в недовольном жесте ставя руки на бёдра, — ты так меня заинтриговал, я думал, что ты щас что-то ужасное мне скажешь, а ты сказал мне самую очевидную вещь из всех. — Нет, я не в том смысле, — Кавех качает головой, продолжая говорить шёпотом. — Он странно себя ведёт… в последнее время. Ну, ты же тут не пять минут уже, ты с ним разговаривал? До того, как ко мне прийти, — Тигнари кивает, — ты ничего странного не заметил? — Скорее нет, чем да. Аль-Хайтам как аль-Хайтам… — А я заметил, когда из Фонтейна приехал! Он то ли нервничает тоже сильно, то ли что, но молчаливым стал… ужас просто. Из него и раньше одно слово вытянуть — проблема была, а сейчас — так тем более. Про своё состояние он вообще со мной разговаривать не хочет, говорит, что ничего не изменилось, всё — как раньше, а я переживаю лишний раз. Ну так это же нормально, что я переживаю?! Я его муж, в конце-то концов! — Ну, да, — поддерживает Кавеха валука шуна, садясь на пол и поджимая под себя ноги, накрывая их пушистым хвостом. — Но я только что разговаривал с ним о беременности и предстоящих родах и не заметил ничего странного. Он сказал, что переживает, но это абсолютно нормальная реакция человека в его ситуации, который без причины и должного адекватного объяснения вдруг забеременел, — Кавех огорчённо вздыхает, но Тигнари точно не может сказать, что вызывает у него такую реакцию. — Но я, кстати, тоже за него переживаю. Особенно по поводу родов. Всё, что я о них знаю, это то, что Нахида сказала вам не переживать, мол она всё контролирует. Ему рожать через две недели, а вестей?.. — Вестей нет, — Кавех заканчивает мысль за друга и пожимает плечами, качая головой. — Может, они разговаривали об этом, пока меня не было в Сумеру, но аль-Хайтам ничего мне об этом не говорил. Тигнари понимающе кивает и кладёт руку на колено Кавеха в поддерживающем жесте, несильно по нему хлопая. — Всё будет нормально. Если сама Дендро Архонт за этим стоит, я не думаю, что есть смысл переживать. А ты его лишний раз вопросами и переживаниями не донимай, он взрослый человек, сам разберётся, — Тигнари встречается взглядом с Кавехом и ещё раз кивает, предотвращая любые противоречия. — Я понимаю, что ты хочешь заботиться, но иногда это лишнее. Поверь мне. Был момент, когда я Сайно за его гиперзаботу обо мне чуть не удушил. Думаю, что если аль-Хайтаму что-то от тебя понадобится — он скажет, ты же его муж, а не просто сосед по комнате, — Тигнари улыбается, приободряя архитектора, и встаёт с пола, чтобы приобнять Кавеха за плечи. — И давай, возьми себя в руки, у тебя через две недели в руках уже маленький человечек будет, которому особенно в первые два года жизни нужна поддержка обоих пап в каждом его шаге. — Я буду писать тебе по поводу и без, — Кавех обнимает лиса в ответ, слыша от него недовольное цоканье, и глухо смеётся ему в плечо. — Я все эти полгода постоянно об этом думал, и то не подготовился… двух последних недель на подготовку мне точно не хватит, — Тигнари отпускает Кавеха из тёплых объятий, после которых и тревога в груди заметно исчезла, и разум очистился (неудивительно — Тигнари всегда умел найти необходимый подход!), и после недолгого молчаливого пересечения взглядами говорит: — Заботься о нём, но не переусердствуй. К твоему сведению, пока я небольшой осмотр проводил, ваш маленький львёнок, — Кавех довольно смеётся, подмечая, что Тигнари запомнил, как архитектор называл ребёнка, — меня в ладонь два раза пнул. Дядю Тигнари он уже лю-юбит, — Тигнари довольно смеётся, обнажая клыки, — потом родится, вырастет, мы с ним вообще лучшими друзьями будем. Кавех улыбается, вставая с кресла и вытирая пыль и мелкую грязь с домашних штанов. — Нахида сказала, что у этого ребёнка наилучшие родители и родственники. Пойдём, хоть чаю попьём с Хайи… Или он спать ушёл?

***

По пробуждении аль-Хайтам подозрительно промолчал, когда Кавех по привычке спросил о его самочувствии, подойдя, чтобы помочь Великому Мудрецу, теряющему равновесие из-за перевеса беременного живота, встать с кровати. Кавех бегло поцеловал натянутую кожу там, где выпирает пупок уже несколько недель — аль-Хайтам в ответ закатил глаза, коротко улыбнувшись мужу. Перед тем, как приступить к завтраку — который ещё предстояло приготовить, деля один кухонный гарнитур на двоих, стоя друг у друга под боком, — аль-Хайтам настоял на утренних банных процедурах. Кавех с натянутой улыбкой согласился, морща нос от собственного запаха пота — в их спальне было очень душно и жарко ночью. Делить ванную на двоих по утрам ещё давно, со времён Академии, вошло у них в привычку — тем более, что аль-Хайтам только бегло принимал душ, там же чистил зубы и умывался, чтобы «не тратить попросту время», и уходил, закутанный в полотенце, варить кофе в кухне, пока Кавех наносил уходовые средства перед зеркалом, высушивая голову после принятого вместе с возлюбленным душем. Здесь аль-Хайтам держал Кавеху волосы после пьяных вечеров в баре, а затем чистил зубы и уходил на работу; Кавех чесал ему спину щёткой и мыл голову, когда аль-Хайтам болел и был не в том состоянии, чтобы самостоятельно принять душ. Он мог бы, но это был простейший жест проявления заботы и любви, который Кавех любезно выражал, любовно целуя аль-Хайтама в горячее из-за повышенной температуры тела в плечо. Когда аль-Хайтам забеременел, Кавех помогал ему залезать и вылезать из ванной — Тигнари во время одной из их встреч сказал, что обыденная ситуация приёма душа может вызвать травмы, если аль-Хайтам поскользнётся о мокрую поверхность чугунной ванны или забрызганную водой кафельную плитку. К тому же, сам аль-Хайтам не был против помощи Кавеха: с большим животом залезать и вылезать из ванны действительно было трудно, и крепкая супружеская рука, заботливо предлагающая помощь, приходилась очень кстати. Возможно, это могло бы показаться со стороны унизительным, но он был дома, где кроме смешно опухшего спросонья Кавеха его никто не увидит; где на прибитых к стенам полках уже стояли заранее купленные детские лосьоны и шампуни, а все средства для стирки были заменены на менее агрессивные, чтобы не вызвать раздражение детской кожи. Этим утром Кавех сначала сбегал в кухню, оставляя чайник закипать на конфорке и позволяя аль-Хайтаму самостоятельно раздеться — он, гордый индюк, отказывался от помощи Кавеха с раздеванием. Когда он вернулся в ванную, аль-Хайтам как раз был готов к принятию душа — Кавех ласково улыбнулся, помогая ему залезть в ванну, и предложил воспользоваться привезённым из Фонтейна молочком для тела с приятным ароматом радужной розы. Кавех самостоятельно задвинул шторку, наклоняясь над раковиной, чтобы умыться и почистить зубы. Аль-Хайтам включил напор воды и переключил смеситель на душевую лейку — теперь архитектор, разглядывая залежавшиеся под глазами синяки в отражении зеркала, чистил зубы под постоянный шум напора воды. — …Кавех? — М? — с набитым пеной от зубного порошка ртом отвечает Кавех, сплёвывая её в раковину. Он тянется рукой к шторке, но вовремя останавливает себя — если бы аль-Хайтаму была нужна помощь, он бы попросил Кавеха об этом. Даже пребывая в достаточно близких — они были официально замужем! — отношениях они старались уважать личные границы друг друга и не лезть туда, куда без предварительного одобрения этого делать не стоит. — У меня… что-то не так. Кавех чувствует и почти слышит, как сердце гулко падает у него куда-то вниз. Он резко поворачивает голову в сторону шторки, глядя на едва видимый силуэт аль-Хайтама сквозь неё. — В смысле «что-то не так»? — встревоженным голосом спрашивает он, не слыша ответа от аль-Хайтама. Он молчит, перекрывая воду, а затем неловко прокашливается — но ничего не говорит. — Аль-Хайтам! У тебя что-то болит?! Аль-Хайтам выглядывает через шторку, тут же встречаясь взглядами с встревоженным Кавехом, у которого волосы дыбом встали. Великий Мудрец выглядит сконфуженно и в недоумении, пряча взгляд почти сразу. Кавех бросает зубную щётку в раковину и подходит, раздвигая шторку и бегло оглядывая голое тело аль-Хайтама. Не найдя проблемы визуально, он снова обращается к аль-Хайтаму, поднимая на него взгляд: — Ты можешь мне сказать, что такое?! Ты рожаешь?! — Не паникуй, — коротко отвечает аль-Хайтам, делая маленький шаг назад — насколько позволяет дно ванной, — и немного наклоняется торсом вперёд, глядя вниз — куда-то между своих ног. Кавех следит за его взглядом и смотрит туда же, не понимая, в чём дело — как бы странно это в его голове не прозвучало, но ему всё кажется привычным в наружной половой системе аль-Хайтама. — У меня… кхм… — Что?! Дендро Архонт, аль-Хайтам, ты меня до седины доведё-! — У меня… вагина, видимо. Появилась… Кавех глупо моргает пару раз, поднимая взгляд с полового члена аль-Хайтама на его лицо. Великий Мудрец смотрит на Кавеха — их глаза, наверное, одинаково широко раскрыты, а брови идентично вскинуты в недоумении. — В смысле… — Кавех понижает тон голоса в сомнении и непонимании, думая, что это глупая шутка, но смотрит на аль-Хайтама и видит, что он не выглядит так, будто шутит — его взгляд искренне полон вопросов и тревоги. — Ты прикалываешься? — Кавех нервозно фыркает, коротко улыбаясь. Аль-Хайтам с задержкой пожимает плечами и качает головой одновременно. — Ну… посмотри?.. Кавех чувствует себя не по себе от этого своеобразного предложения — что, казалось бы, абсолютно смешно, ибо они не один раз видели друг друга абсолютно голыми, пошло шутили на пьяную (и трезвую тоже!) голову, а в сексе иногда пробовали грязные разговоры, — и гулко сглатывает, глядя на аль-Хайтама. Когда он всё же кивает, отворачивая голову и пряча взгляд, Кавех наклоняется и немного сгибает колени. Он рукой убирает расслабленный половой член аль-Хайтама и наклоняет голову в сторону, чтобы посмотреть на то, что за ним — уменьшившиеся в размере половые яички… и не присущие мужской половой системе складки половых губ. — О Дендро Архонт, что за хуйня… — аль-Хайтам стыдливо накрывает лицо ладонью, глубоко выдыхая. Кавех глупо пялится на вагину аль-Хайтама, в неверии после секундного промедления касаясь пальцами больших половых губ. — Это не хуйня, аль-Хайтам. Это пизда… До архитектора запоздало доходит, что он сказал — когда он скользит пальцами дальше, касаясь ощутимого углубления возле входа во влагалище, аль-Хайтам, явно недовольный таким поведением и высказыванием, бьёт Кавеха по спине, заставляя мужа вздрогнуть и поднять перепуганный взгляд на аль-Хайтама. — Ты идиот? — Хайи, прости! — Кавех искренне извиняется, по привычке хватаясь за требовательно вытянутую аль-Хайтамом руку вперёд, чтобы помочь ему вылезти из ванной. Только тогда, когда муж уже опустил одну стопу на ковёр, до Кавеха доходит, что он даже не смог подмыться, обескураженный… новыми анатомическими особенностями своего тела. Он озвучивает вслух свой упрёк, за что получает от аль-Хайтама укоризненный взгляд. — Я перехотел, — коротко отвечает он на переживания Кавеха, быстро хватаясь за чистую пижаму, оставленную Кавехом для него на полке возле ванной. В глубине дома, со стороны кухни, начинает свистеть чайник. — Иди… чай сделай, я есть хочу. — Не переводи тему! Для меня это такой же шок, как и для тебя! — А что ты хочешь обсудить? Строение женской половой системы? — язвит аль-Хайтам, явно неудовлетворённый своим положением. Он выглядит раздражённым и не на шутку напуганным, поэтому Кавех решает не язвить в ответ и отпустить мужа восвояси — ему нужно время побыть одному. — Пойди в доме Даэны почитай книжки по анатомии из отсека для амуртовских медсестёр, я не компетентен в этой сфере.

***

Аль-Хайтам вздыхает, разминая больную шею, и ёрзает по постели, пытаясь найти удобное положение. Ему почти кажется, что из-за головной боли он слышит противный скрежет и писк неизвестного происхождения, но в доме абсолютная тишина: не шумит вода из-под раковины, не шуршат тапочки по деревянному полу, не перелистываются страницы книги, зажатые аль-хайтамовскими напряжёнными ладонями. Он смотрел в текст, но только машинально водил по его строчкам взглядам, не улавливая смысл — хоть и книгу о детской психологии знал уже наизусть. Нервный, накануне родов, он не мог найти себе места: кусок еды в горло не лез, сон не шёл, никакая получаемая информация не воспринималась и не обрабатывалась мозгом. Он слушал вопросы Кавеха, но не слышал, о чём он спрашивал — о пищевых пожеланиях, переживаниях или усталости. Кавех заметно нервничал, стараясь почаще брать встревоженного аль-Хайтама за руку, а он молчал, полностью поглощённый мыслями. — Красиво свет падает. Хоть картину пиши каким-то дорогим маслом, — аль-Хайтам смотрит на почти неслышно появившегося в дверном проёме Кавеха, нежно улыбающегося мужу. Его мокрые золотистые волосы были растрёпаны, домашняя рубашка помята, под глазами Великий Мудрец увидел мешки от бессонных тревожных ночей, но при этом от Кавеха, только вышедшего из душа, всё ещё приятно пахло падисарами… и он был очень красив. Именно в этой непричесанной, не парадной, домашней человечности. — Почему ты ещё не спишь? — Я не могу уснуть. И читаю. Кавех подходит ближе и садится на кровати, заглядывая в книгу аль-Хайтама, на страницы которой почти не попадает свет — он качает головой, цокая, и без капли злобы тихо смеётся, касаясь страниц книги, чтобы перелистнуть. — Ты читал эту главу вчера. У тебя закладка торчит, — он смотрит на аль-Хайтама, но он не встречается взглядами с мужем — смотрит в сторону, пряча взгляд. — Так легче думать. Кавех кивает, нервно сглатывая вставший посреди горла комок. Он осторожно опускает тёплую ладонь на бедро супруга, мягко гладя блестящую тёплым золотом в свете лампы на прикроватной тумбе кожу — не настаивает, едва её касается, словно напоминая о своём присутствии. Понижает тон голоса, словно спрашивает о чём-то запрещённом, что другие люди не должны слышать: — Что у тебя в голове? — Всё сразу, — коротко отвечает аль-Хайтам, кладя раскрытую книгу на грудь. — Я рожу в течение следующих недель. У меня болит тело. Я не могу заснуть. И… — он накрывает книгой лицо, закрывая глаза и пряча покрасневшие от стыда щёки от Кавеха. — Теперь ещё… это. Инцидент в ванной произошёл несколькими днями ранее — в течение этого времени они делали вид, будто ничего не произошло, потому что аль-Хайтам ещё в день обнаружения у себя вагины резко отрезал в разговоре с Кавехом, что не хочет это обсуждать и никак комментировать. Кавех больше не провоцировал его на этот диалог, хоть и видел, что аль-Хайтаму теперь дико неуютно и дискомфортно — он бы искренне хотел помочь, успокоить мужа, но мог лишь коротко целовать в губы и желать добрых снов ему и их ребёнку — привычка, появившаяся ещё давно. Кавех убирает книгу, отнимая её от лица аль-Хайтама — они впервые встречаются взглядами, и архитектор замечает в его глазах почти детский страх перед неизвестностью и тревогу. Кавех наклоняется к нему, прижимаясь лбом к супружескому виску, едва касаясь губами нежной кожи щеки. — Всё изменилось. Изменится через несколько недель, — продолжает Хайтам, уже шепча. — Я изменился. — Я знаю. — Кавех гладит бедро аль-Хайтама настойчивее и отстраняется, чтобы взглянуть мужу в глаза — чтобы видеть, как аль-Хайтам словит его улыбку, полную поддержки и понимания. — Я вижу. И всё равно вижу тебя. И я люблю тебя в этом состоянии. В любом состоянии буду, — Кавех качает головой, смеясь из-за того, как неправильно могли прозвучать его слова. — Ты всё ещё мой аль-Хайтам, и я считаю тебя самым лучшим и самым красивым человеком во всём Тейвате. И вообще, если так подумать, я тоже во многом изменился — стал более сентиментальным, например. Я могу расплакаться от одного твоего вида, а потом Тигнари говорит, что проблемы с гормонами должны быть у тебя, а не у меня! Они вздыхают с улыбками на грани смеха, а на тяжёлом выдохе аль-Хайтам снова теряет улыбку. Кавех смотрит на него с нескрываемой печалью в глазах. — Мне казалось, тебя тоже отталкивают изменения в моём теле, — аль-Хайтам криво усмехается, глядя на Кавеха, чей взгляд наполняется удивлением и недовольством. — Ты серьёзно? — Кавех не скрывает улыбки. Когда его отталкивал аль-Хайтам? — Ты видел мои проекты в Фонтейне? Я неделю работал с геликоидальными лестницами, которые должны были имитировать моллюска — меня вообще трудно испугать! Они тихо, бархатно смеются, и Кавех наклоняется, чтобы нежно поцеловать аль-Хайтама. Долго, чувственно — стараясь избавить его от тревог и испуга, совсем неприсущего прагматичному и хладнокровному Великому Мудрецу. — Ты молодец. Я горжусь тобой. Это скоро закончится и не повторится, — Кавех отстраняется и смотрит на круглый живот аль-Хайтама, на который опускает ладонь, ранее находившуюся на мужском бедре. Наклоняется и к животу, чтобы коротко поцеловать натягивающуюся там из-за объёма кожу, и разглаживает свой поцелуй большим пальцем, улыбаясь. — Я не знаю, каково это, но, наверное, пиздец как тяжело. Родишь и забудем про это, зато со львёночком на руках. — Забудем к счастью или к твоему огорчению? — аль-Хайтам улыбается, видя, как у Кавеха светятся глаза во время разговора о его положении. А архитектор тут же отмахивается, громко восклицает «Отстань!» и смеётся, не отнимая ладони от живота мужа. — Ты проделал большой и тяжёлый путь, — «Не без твоей помощи», дополняет его мысль аль-Хайтам, и Кавех смущается, ощущая подступивший к щекам жар. — Я бы на твоём месте, наверное, уже давно сдался. У меня были бы истерики каждый день и полное непонимание, что мне делать и как правильно это делать. Наверное… Малая властительница Кусанали знала, что делает, создавая… ну… ребёнка для тебя, более стабильного и уравновешенного человека. Может, ты и переживаешь, но этого почти никто не видит. И ты умеешь с этим справляться. — Я устал, — аль-Хайтам качает головой, поднимаясь и принимая сидячее положение. Он машинально хочет спрятать своё голое тело руками от лишних взглядов из-за набранных килограммов за последние полгода, но вовремя осознаёт, что не должен прятать это от Кавеха — человека, принимающего аль-Хайтама в любое время и любых обстоятельствах. — Мне казалось, что я привык ко всему «новому». К весу, к бессонице, к ребёнку, в конце концов, — он опускает ладонь на живот рядом с рукой Кавеха, грузно вздыхая. — Но чем ближе его рождение, тем больше я начинаю в этом всём сомневаться. Мне казалось, что если я скажу тебе об этом, ты разочаруешься во мне… или хотя бы сильно расстроишься, — аль-Хайтам ищет взгляд мужа и находит его, когда Кавех кладёт ладонь на его щёку, кивая с намёком продолжать. — Я бы без тебя не справился. Ты очень многое сделал для меня и принятия этого положения, и я думал, что если ты узнаешь, что я до конца так ничего и не принял — это тебя расстроит. — Я бы не расстроился. И уж точно не разочаровался бы в тебе. Ты ведь мой муж, как ты можешь меня разочаровать? Кавех оставляет на его губах нежный поцелуй и прижимается лбом ко лбу аль-Хайтама, чувствуя, как он сжимает его запястье, цепляясь за Кавеха — его свет в темноте всего Тейвата. По истечении нескольких минут Кавех полностью отстраняется, отсаживаясь на полметра назад, вызывая у аль-Хайтама недоумение. — Дай я тебя расслаблю. Без суеты он встаёт с кровати, берёт из ящика тумбы баночку эфирного масла и обходит кровать, тихо прося аль-Хайтама немного отсесть в сторону — но просит не торопиться и не делать резких движений. Аль-Хайтам чувствует, как сзади него прогибается под тяжестью двух тел матрас, скрипя пружинами, и выдыхает, позволяя себе расслабиться, когда Кавех опускает на его натруженные широкие плечи руки — едва липкие, но тёплые из-за того, что Кавех перед прикосновением разогревал вылитое на ладони масло. Нежными движениями, почти без силы он растирает супружескую кожу, задевая шею пальцами — аль-Хайтам запрокидывает голову, шумно вздыхая; ведёт ладонями ниже, разминая лопатки, шутливо в резком тоне прося аль-Хайтама выпрямиться и держать осанку — ленивый Великий Мудрец усмехается и фыркает, но повинуется словам мужа; Кавех неспешно массирует его спину, в моменте прижимаясь нежными губами к размятому ранее плечу аль-Хайтама — он ловит затылок Кавеха рукой, не отпуская, и архитектор опускает руки на его живот, прижимая аль-Хайтама ближе к себе в объятиях. Он обдаёт плечо аль-Хайтама горячим дыханием, целуя правое плечо супруга, переходит на шею, нежно-нежно оставляя дорожку невесомых поцелуев, как солнечные зайчики, на его коже. Приходится убрать одну руку с беременного живота аль-Хайтама, чтобы убрать с его затылка и шеи мешающие волосы, отросшие за период беременности. Кавех коротко шутит, что завтра же его пострижёт, а аль-Хайтам молчит в ответ, слушая собственный разум и полностью наслаждаясь моментом нежности, которой у них давно не было — по крайней мере в эти десять дней, в течение которых Кавех был в другой стране и занят, а аль-Хайтам… пытался справиться со своими мыслями-роем тараканов в голове. — Самый-самый красивый, — шепчет Кавех прямо ему в ухо, оставляя нежный поцелуй на чувствительной мочке уха. Аль-Хайтам ёрзает, но не отстраняется от объятий — сомневается. Кавех скользит руками по животу мужа, опуская щёку на его плечо, осевшее и расслабленное после массажа. — Он двигается, — с небольшой паузой отвечает аль-Хайтам, накрывая одну из ладоней Кавеха своей. Архитектор смеётся, пытаясь выглянуть через плечо аль-Хайтама. — Точно знает, что ты переживаешь. И я переживаю, — Кавех кивает, прижимаясь виском к виску аль-Хайтама. — Мы слишком шумные в тишине, это нас выдаёт. Кавех говорит тихо, боясь нарушить комфортную, интимную тишину, почти мурчит прямо аль-Хайтаму в ухо. Аль-Хайтам чувствует, как трезвость ума нивелируется спонтанными эмоциями — во время беременности он действительно стал более эмоциональным и открытым в отношении Кавеха и их не родившегося ребёнка, первое время воспринимавшегося экспериментом. Он приподнимается на кровати, пока Кавех вынужденно отстраняется от него — но не убирает руки с живота, — и немного поворачивается к мужу боком, чтобы пересечься с полным заботы кавеховским взглядом. Взгляд аль-Хайтама из-под пушистых ресниц томный, Кавех едва улавливает в нём ноты отстранённости и напряжения. Аль-Хайтам тянется за поцелуем, который Кавех с большим желанием ловит, обхватывая лицо супруга ладонями — мягкие щёки из-за набранного в положении веса. Поцелуй выходит мокрым, Кавех чувствует, как внизу живота у него скручивается узел, и его бросает в жар; член наливается кровью, едва натягивая ткань трусов. Аль-Хайтам отстраняется первым, интуитивно опуская ладонь на живот — это стало его привычкой за последние полгода. Кавех провожает взглядом его действие, сея сомнения в миг залитым жаром сознании. — Ты уверен, что хочешь? — мягко спрашивает Кавех, едва кончиками пальцев осторожно касаясь ладони аль-Хайтама на круглом животе. Великий Мудрец в декрете пожимает плечами, не сводя с мужа, тяжело дышащего в ставшей слишком душной и горячей комнате, взгляд. — Я не думаю, что это навредит. Ты знаешь, что у меня были скачки либидо до этого… — он стыдливо прячет взгляд в постели, вызывая у расслабившегося Кавеха смех, и сам смеётся в ответ, ловя руку Кавеха, поднесённую к животу — переплетает их пальцы, снова поднимая на мужа взгляд. — Разве тебе самому не интересно попробовать? — Кавех вопросительно выгибает бровь. — Ну… с нашими… новыми возможностями. Кавех недоумённо моргает и в моменте начинает сбивчиво дышать, нервно смеясь и пряча взгляд в потолке. Аль-Хайтам, однако, видит блеск хитрости и желания у него в глазах. — Я не знаю. Не знаю? — повторяет Кавех с нотой вопроса в голосе, неловко опуская ладонь на затылок. — Я боюсь, что… ну, вагинальный секс вызовет какие-то проблемы. Может, роды преждевременные?.. — аль-Хайтам кривится и качает головой. — Ну, как минимум какую-то травму! — Если ты будешь держать себя в руках — всё будет нормально, — Кавех испуганно хлопает ресницами, глядя на аль-Хайтама, пока он не цокает и не ложится на подушки, устраиваясь на кровати поудобнее. — Давай. Чем больше мы обсуждаем эту затею, тем меньше мне хочется, — он достаёт пальцами до ночной сорочки Кавеха, теребя её край. — Ты потом жалеть об этом будешь. Он тянет Кавеха за рубашку на себя, и Кавех повинуется, наклоняясь к аль-Хайтаму для того, чтобы сбивчиво поцеловать его с закрытыми глазами. Муж нежно гладит Кавеха по плечу, якобы прося расслабиться — и Кавех повинуется, позволяя себе полностью отдаться в поцелуй, мокрый, но всё ещё нежный, какими они были до этого. Когда они отстраняются, чтобы коротко переглянуться, Кавех долго смотрит аль-Хайтаму в глаза, затем — на его покрасневшие щёки, и двигается ближе, почти нависая над супругом. Кавех снова его целует, но в этот раз поцелуй выходит более глубоким; аль-Хайтам гладит его шею обеими ладонями, чувствуя спадающие на его ключицы волосы Кавеха — длинные, красиво блестящие на солнце. Кавех давно не стригся, и такая длина аль-Хайтаму нравится куда больше, чем она была до этого. Кавех отстраняется от поцелуя, быстро расстёгивая пуговицы на домашней рубашке. Аль-Хайтам скептично оглядывает его крепкие, до этого закрытые плечи — зачем Кавех прячет свои очаровательные веснушки и слегка обгоревшую красную кожу под тканью? — Тебе не было жарко до этого? — аль-Хайтам шумно дышит, поправляя подушки под головой для большего комфорта. Кавех отрицательно качает головой и бросает рубашку на край кровати, тянется к тумбе для того, чтобы взять с неё резинку для волос — они будут мешать. — Пока ты меня не завёл — нет. Аль-Хайтам закатывает глаза с лёгкой улыбкой, снова ловя лицо Кавеха ладонями, а губы — губами. У Кавеха приятные, мягкие щёки, но даже он, тщательно выбирающий уходовую косметику на Большом базаре, признавал, что проиграл аль-Хайтаму, ставшему более привлекательным во время беременности. Тигнари, как подумал тогда Кавех, в шутку, в начале их пути к родительству сказал, что, вероятно, изменения гормонального фона аль-Хайтама повлияют на его кожу, структуру непослушного волоса, ногти и зубы в лучшую сторону. И хотя Кавех тогда ему не поверил, уже спустя несколько месяцев, нежничая с аль-Хайтамом на диване, признал, что Тигнари был прав — кожа у аль-Хайтама действительно стала мягкая, нежная и очень приятная наощупь, он словно расцвёл, вынашивая новую жизнь под сердцем. Кавех помнит, как выглядел Тигнари в положении — он раскрылся, как цветок, был счастливым и искренним, его восторг лился через край. Архитектор почти уверен в том, что у Тигнари и кожа была мягче, и волос блестящий — не зря же Тигнари отпустил их и с момента родов больше кардинально не стригся, лишь убирая пару сантиметров кончиков для минимального удобства! Кавех помнит, с какой нежностью на супруга смотрел Сайно, пребывающий на пике своей влюблённости в валука шуна, и только думал о том, выглядит ли он так со стороны, когда смотрит на аль-Хайтама. Особенно, когда аль-Хайтам ушёл в декрет, начал, не стесняясь, носить удобные вещи — или, наоборот, не носить одежду совсем, оголяя живот, кожа на котором неприятно чесалась после контакта с тканью (коих плохих в Сумеру мало — всё же, граждане Сумеру производят приятные, лёгкие ткани для комфорта человека в жару или при аномальных условиях). Кавех обращал внимание на его внешний вид каждый раз, когда об этом вслух говорили жители столицы: когда мадам Фарузан подначивала, а Нилу искренне восхищалась внешним видом аль-Хайтама; когда по городу поползли слухи и повсюду были слышны сплошные перешептывания о том, что Великий Мудрец похорошел и сияет. Кавех засматривался на супруга каждый раз, оставаясь с ним наедине дома — на его фигуру, не объясняемую миллионами написанных диссертациях академовских учёных, но такую красивую и отнимающую дар речи, что Кавеху казалось, словно он — самый удачливый во всём Тейвате человек. Он делал много комплиментов аль-Хайтаму касаемо его внешнего вида не только потому, что сам искренне считал это необходимым в отношениях, но и потому, что видел, как аль-Хайтам в этом нуждается. Тогда, когда он стоял напротив зеркала, глядя на своё отражение и изменившееся тело, Кавех подходил и обнимал сзади, говоря, что это — лучшее, что с ними происходило; он часто говорил о том, что совсем ничего из новых изменений тела аль-Хайтама его не портит, и что Кавех всё ещё находит его привлекательным и горячим, даже в таком виде. Ведь что может быть лучше, чем знать, что твой партнёр вынашивает ваше продолжение? — Что? — аль-Хайтам выгибает бровь, не убирая руки с шеи Кавеха. — Что «что?»? — Кавех хмурится, чувствуя, как у него горят щёки, и как половой член покалывает под тканью трусов. — О чём ты думаешь? — аль-Хайтам разглаживает родинки на коже Кавеха, словно пытается их стереть — супруг вздыхает от его действий, хмурясь и качая головой. Кавех отвечает скромным «Ни о чём» и тянется за следующим поцелуем, но аль-Хайтам накрывает его губы одной из ладоней, слегка отворачиваясь, чтобы поцелуй точно не состоялся, но он мог удерживать зрительный контакт с Кавехом. — Нет, скажи. Я не люблю заниматься с тобой сексом, когда ты в прострации и думаешь не обо мне, а о чём-то другом. — Я просто вспоминал Тигнари, ладно?! — аль-Хайтам хмурится ещё больше, и Кавех понимает, как это могло прозвучать. Он рычит сквозь всё ещё накрывающую его рот ладонь аль-Хайтама, которую гневно снимает с лица своей рукой, чтобы прижать руку аль-Хайтама к кровати за предплечье. — Не в том смысле, аль-Хайтам! Я просто… Он снова задумывается, уставившись в грудь аль-Хайтама. Во время беременности она стала… мягче, визуально увеличилась — но не критично. Кавех слабо припоминает, что Тигнари, объявив о своём положении, затем жаловался Кавеху на проблемы, возникающие из-за опухшей груди. Что и спать на боку неудобно, она периодически жгла, особенно когда Тигнари надевал привычные для себя обтягивающие гольфы из дышащей ткани. Кавех немногое знал о женской половой системе — у них было всего несколько курсов, характерных для даршана Амурты, для общего развития, и мама, родившая Кавеху младшую сестру от отчима, вызвала в нём, подростке в пубертате, познающем все прелести удовольствия от мастурбации и припухлых губ после поцелуев, искреннее любопытство к тому, как у женщин всё там устроено. Он знал, что в положении женщины готовятся к тому, чтобы кормить ребёнка грудью — особенно перед его непосредственным рождением на свет, — но когда они с аль-Хайтамом говорили о таких интимных моментах, он признался, что не хочет кормить грудью, и что им, вероятно, придётся покупать молоко для кормления ребёнка. Перестал ли Кавех из-за этого заглядываться на грудь аль-Хайтама и его лицо, искривлённое в дискомфорте, при нажатии на неё и малейшем прикосновении? О, нет. Конечно нет. В какой-то момент Кавех словил себя на мысли о том, что он думает о том, как хорошо выглядит аль-Хайтам, слишком часто. «Скорее всего, — подумал он тогда, пытаясь рационально оправдать свои мысли, — это вызвано чистым любопытством к дикому, противоестественному. Это было ожидаемо, что я, как муж и учёный, буду заинтересован в том, чтобы понаблюдать со стороны, сделать заметки, жаждать прикоснуться, быть ближе». Кавех тогда сломал карандаш, который вертел в руках, сидя над раскрытым перед ним блокнотом. Он часто думал о том, а не зазорно ли это — подолгу пялиться на аль-Хайтама (пару раз Кавех был пойманным, как любопытный подросток на пике переходного возраста), думать о том, что они с мужем никогда напрямую не обсуждали. Кавех думал о том, не думал ли Сайно об этом же, глядя на своего до жути привлекательно мужа в положении. Он ненавидел себя за эти мысли, но они, как рой пчёл, селились в его голове и не хотели вылетать — ему приходилось молчать и натянуто улыбаться аль-Хайтаму, ждущего его из ванной почти полчаса. Слишком долго для Кавеха, пообещавшего быстро подмыться и прибежать в кровать — но ему же нужно было как-то снимать напряжение! Аль-Хайтам несильно толкает его в плечо, рыча на выдохе. Кавех смотрит на него ошалевшими глазами и тут же тушуется, извиняясь. — Ты… просто красивый. Очень, — Кавех быстро наклоняется, чтобы невпопад расцеловать широкую супружескую грудь, прячась от зрительного контакта с мужем. Ладонью, которой он раньше прижимал руку аль-Хайтама к кровати, он оглаживает изгиб его живота — привлекающего внимание, антинаучного — но такого завораживающего… Он выдыхает жаркий воздух прямо в грудь аль-Хайтаму, нежную и учащённо вздымающуюся из-за сбитого дыхания. Аль-Хайтам берёт Кавеха за волосы на затылке, не грубо поднимая его голову, пальцами вцепившись в мокрые волны золота, приятно блестящего в свете солнечных лучей. Они долго смотрят друг другу в глаза, неритмично дыша; Кавех разглядывает припухлые от поцелуев губы аль-Хайтама, его блестящие от гормонов и покрасневшие от возбуждения щёки, пушистые чёрные ресницы и глаза, которые хотел бы, о, как Кавех хотел бы, видеть у их ребёнка. Не слишком ли… постыдно об этом думать? — Ты что… представлял меня в своих эротических фантазиях? — Не надо было говорить об этом вслух! — Кавех встаёт, чтобы сесть ягодицами на бёдра аль-Хайтама, который лишь слегка поднимается на локтях, чтобы продолжить зрительный контакт с Кавехом. Архитектор стыдливо зажимается, пряча взгляд в смятом постельном белье, складки которого пытается разгладить пальцами, не найдя себе другого занятия. — Да, я мечтал о тебе, пока дрочил! — Кавех слышит, как аль-Хайтам фыркает с насмешкой, падая обратно на подушки. — Почему у тебя такая реакция, будто ты не знал об этом до этого?! Мы уже почти пятнадцать лет так делаем! — «Мы»? — А что, нет?! Аль-Хайтам глупо пялится в потолок, проясняя смехом забитую похотливым дымом голову. — Встань с меня, у меня болят ноги, — он дёргает бедром, приказывая Кавеху нависнуть над ним снова, и весь красный, зажатый и пристыженный Кавех снова наклоняется над лицом супруга, глядя ниже уровня его глаз. — Я же не стыжу тебя. — А что ты делаешь? — Кавех наигранно недовольно кривит уста, опуская холодные пальцы на грудь аль-Хайтама — он едва дёргается от температуры подушечек пальцев Кавеха, которые постепенно, перенимая жар его груди, теплеют. — Я не мог тебе в этом признаться, потому что это абсурдно. И потому, что я не знал, что у тебя вообще с сексуальным желанием… происходит. Тигнари же с тобой это не обсуждал. — Он чётко сказал мне, что не хочет лезть в нашу интимную жизнь. Понятное дело, он не спрашивал, занимаемся ли мы сексом. И хочу ли я этого. — О, вот не надо делать меня сейчас виноватым! — Кавех рычит на концах слов, сбивчиво дыша. Аль-Хайтам чувствует, как его член наливается кровью. — Ты… изменился, я тебя ни разу в жизни до этого таким красивым не видел! Вся Сумеру только ходит и шепчется о том, что ты похорошел, что у тебя кожа и волосы блестят, мол, беременность украшает! Конечно, я не могу просто спокойно на это реагировать! А теперь ещё и… эти… изменения в твоей анатомии, — Кавех, замявшись, ведёт ладонью вдоль вертикальной смуглой полоски на животе аль-Хайтама, спускаясь пальцами к лобку. — Я не могу просто… игнорировать это, понимаешь? Это делает меня каким-то больным ублюдком, я понимаю, но я по какой-то необъяснимой причине возбуждаюсь… от твоего вида. Аль-Хайтам невпопад кладёт руку на низ своего живота, затем опуская её на ладонь Кавеха. — Да, ты порой странно подолгу пялился на меня. На мой живот. — Не стыди… — Кавех прячет красные от стыда щёки в перекате мышц ключицы аль-Хайтама, обжигая обгоревшую из-за солнца кожу. Аль-Хайтам ухмыляется, глядя в потолок, и опускает ладонь на затылок супруга, где перебирает сухими пальцами мокрые золотистые волосы. — Я чувствую себя ужасно. — Не стоит. Ты перестанешь думать, что я пытаюсь пристыдить тебя, если скажу, что мне нравится такое внимание от тебя? — отстранившись от близкого контакта Кавех неверяще смотрит мужу в глаза, хлопая густыми ресницами. Аль-Хайтам в подтверждение своих слов кивает, пряча запутавшиеся светлые локоны чёлки за уши Кавеха. — Я впервые за всю свою жизнь чувствую себя неуверенным в собственном теле, хоть и стараюсь этого не показывать. Я цепляю взгляды других людей… и это нечто другое, чем быть объектом обозрения просто из-за высокого социального статуса. Некоторые меня боятся. Я боялся, что ты тоже будешь. — Ты что, шутишь? — Нет. Абсолютно. Можно я продолжу? — Кавех тушуется, когда понимает, что перебил аль-Хайтама, и кивает. — То, что ты относишься к моему телу как раньше — и даже лучше, — вызывает у меня чувство спокойствия. Какой-то привычной обыденности. Мне в принципе не нужно чьё-либо признание кроме твоего, и то, что ты не отвернулся от меня из-за моего… антинаучного и противоестественного положения радует. Кавех фыркает, всем своим видом показывая неодобрение слов аль-Хайтама — Кавех последний, кто отвернулся бы от него из-за их общего ребёнка, порождённого любовью (и небольшой помощью Малой властительницы Кусанали)! — Ты будто меня совсем не знаешь! Думал, что я отвернусь от тебя из-за какого-то живота?! — аль-Хайтам неоднозначно пожимает плечами, отводя взгляд в сторону, и Кавех хохочет, невпопад зацеловывая его плечи. — Тем более, что тебя украшает твоё… новое положение. То, что ты пару лишних килограммов набрал, щёки отъел и отрастил растяжки на боках тебя совсем не портит. Это мелочи, мы после родов с этим разберёмся. Вместе. Я… я просто… — Кавех облизывает губы, нависая над лицом супруга. — Я рад, что с нами это происходит. Я, безусловно, очень благодарен тебе за то, что ты делаешь это для нас, это новая романтика в наших отношениях, новый быт, новая глава в жизни… Но одновременно с этими нежными чувствами я смотрю на тебя, изменившегося и нового, и… Возбуждаюсь от твоего вида. Я по-собственнически рад, что ты только мой, и… — Повтори. Кавех выгибает бровь в немом вопросе, не прекращая зрительный контакт с аль-Хайтамом. Периферическим зрением архитектор замечает, как у аль-Хайтама с задержкой дёргается кадык. О. Кажется, Кавех знает, в чём дело. Он опускает ладонь на бок аль-Хайтама — там, где шрамами от удара молнии расходятся белёсые растяжки на поверхности кожи, где она натягивается из-за дополнительного веса на торсе Великого Мудреца, — и повторяет тихим голосом, облизывая пересохшие губы: — Я рад, что ты только мой. Такой красивый, вынашивающий нашего ребёнка, — Кавех оглаживает пальцами хрустально нежную кожу, глядя на красные щёки тяжело вздохнувшего в ответ аль-Хайтама. Он зажимает бёдра Кавеха ногами, раздвинутыми для удобства, и опускает руки на шею мужа, притягивая лицо ближе. Опаляя персиковые губы Кавеха сбивчивым возбуждённым дыханием, аль-Хайтам, глядя супругу в глаза, повторяет ещё раз — переходя на шёпот: — Ещё раз. — Ты меня возбуждаешь, джан, — Кавех едва касается губ аль-Хайтама коротким дразнящим поцелуем, прежде чем отстраниться. Они сбивчиво дышат не в такт друг другу, в их головах — туман. Перед тем, как устроиться на кровати, им определённо стоило бы открыть окна нараспашку — в спальне становится слишком жарко. — Если бы я… я мог, то… Наверное, я бы хотел почаще таким тебя видеть… В конце Кавех совсем стеснительно робеет, сбавляя тон голоса до абсолютного шёпота. Аль-Хайтам утягивает Кавеха в долгий, мокрый поцелуй, чувствуя, как длинные локоны его чёлки падает на щёки. — Каким «таким»? — Беременным, аль-Хайтам! Аль-Хайтам слабо отпихивает Кавеха от себя, толкая его в грудь, чтобы одарить осуждающим взглядом с искривлёнными в явном недовольстве и вопросе бровями — архитектор раздражённо рычит, намереваясь отстраниться, но аль-Хайтам сводит ноги сильнее, максимально блокируя Кавеху возможность уйти от вопроса и ситуации. — Ты кретин. У тебя странные фантазии. Кавех закатывает глаза, прижимаясь ноющим от возбуждения низом живота к круглому животу аль-Хайтама — так, чтобы вызвать жгучее ощущение встречающихся тел, и чтобы его крепко стоящий член утыкался в эрекцию аль-Хайтама — он вызывает этим у мужа сладкий выдох на грани всхлипа. — Ты хотел услышать правду! Можешь завтра вышвырнуть меня за дверь, если станет противно жить со мной после этого признания, — наигранно обиженно говорит Кавех (но не всерьёз, конечно), и если бы мог, то незамедлительно скрестил бы руки на груди, как всегда делает, недовольный из-за слов аль-Хайтама. Вместо этого он одной ладонью гладит его беременный живот, едва касаясь кончиками пальцев натянутой кожи, а второй упирается в матрас, застеленный небрежным постельным бельём, чтобы не потерять равновесие. Аль-Хайтам под ним качает головой, гладя плечи супруга и опуская напряжённые ноги — но не сводит, а разводит ещё сильнее, позволяя Кавеху удобнее пристроиться к промежности. — Нет. Мне… нравится. Я думаю, что мы ещё продолжим этот разговор, — аль-Хайтам прячет от Кавеха взгляд, глядя куда-то в сторону. — А сейчас — достань масло из тумбочки, будь добр… Кавех удовлетворённо и быстро кивает, открывая скрипящий ящик прикроватной тумбы со стороны аль-Хайтама, чтобы вслепую нащупать в нём бутылочку масла, которую они используют для интимных целей. Аль-Хайтам под ним ёрзает по постели, не находя себе места, и опускает ладонь на свою промежность, ведя пальцами дальше полового члена и явно уменьшившихся в размере яичек — вслепую он нащупывает внешние половые губы, которые отзываются ноющим спазмом от прикосновения в состоянии возбуждения, вызывая у Великого Мудреца громкий вздох. Кавех, обратив внимание на мужа, перехватывает его руку за предплечье, не до конца закрыв ящик и бросив масло где-то на матрасе. — Сам? Дай я тебя побалую. — Я не знаю, что именно принесёт мне… — Кавех опускает пальцы туда же, где ранее были пальцы аль-Хайтама, теперь крепко сжимающие плечо архитектора, и вызывает у аль-Хайтама небольшую заминку и едва уловимую дрожь по всему телу. Кавех присматривается к его коже, блестящей из-за включенной лампы на тумбе, и видит, как она покрылась мурашками со вставшими дыбом светлыми волосами. — Удовольствие… Кавех чувствует, как тонкая ткань трусов аль-Хайтама намокает под его рукой, и убирает пальцы с вагины, чтобы зацепить ими резинку нижнего белья. Аль-Хайтам помогает ему, приподняв бёдра на мгновение, чтобы Кавех быстро снял с него трусы. Не смотря на то, что вагинальные железы выделили уже достаточно много смазки, блекло отсвечивающей в тёплом искуственном свете, Кавех перед прямым контактом дополнительно смазывает подушечки пальцев маслом из бутылочки, быстро нагревая его между ладонями. Он пересекается взглядом с аль-Хайтамом, неловко потирающим кожу на шее одной ладонью. — Попробуем вагинальный?.. Аль-Хайтам облизывает губы и уверенно кивает несколько раз, подзывая Кавеха к себе пальцем, чтобы заманить его в поцелуй. Они оба, не до конца уверенные в своих действиях, находят в нём утешение. Кавех опускает пальцы на половые губы мужа, лёгкими и плавными движениями ведя пальцами от входа во влагалище до верха, где останавливается, чтобы провести пару круговых движений. Аль-Хайтам под ним крупно вздрагивает и стонет в поцелуй — Кавех отстраняется, пересекаясь недоумённым взглядом с аль-Хайтамом, едва не убирая пальцы с его вульвы. — Всё нормально? Как ощущения? — …Нормально, — с небольшой задержкой отвечает аль-Хайтам. У него снова дёргается кадык — он быстро сглатывает, прикрывая веки. Кавех спрашивает с волнением в голосе, искренне переживая из-за супружеской реакции — аль-Хайтам отмахивается, качая головой. — Всё правда нормально. Мне хорошо, продолжай. Аль-Хайтам снова ловит Кавеха в поцелуй, обнимая его шею, а Кавех продолжает нежно касаться его малых половых губ движениями вверх-вниз, несильно надавливая на чувствительную кожу. Он слышит сбитое дыхание аль-Хайтама, чувствует, как иногда муж подрагивает под его руками и ёрзает по постели, в притупляющем сознание пьяном похотливом состоянии не находя себе место. Кавех скользит пальцами ниже, огибая кожу там, где ощущается вход во влагалище, которого он касается подушечками двух пальцев и останавливается, с горячим выдохом отстраняясь от уст аль-Хайтама. Он тяжело дышит и крепко прижимает Кавеха к себе, томным взглядом глядя на его сведённые в неуверенности брови. Великий Мудрец касается правого плеча Кавеха — руки, пальцы которой он держит на его вагине, — и сжимает её, надавливая на супружеские мышцы в немой просьбе. Кавех проникает двумя пальцами внутрь аль-Хайтама, вызывая у него тяжёлый выдох. Аль-Хайтам прикрывает глаза, когда Кавех толкается пальцами глубже и прижимается влажными от разделённых с мужем поцелув губами к его щеке. Аль-Хайтам слегка выгибается в пояснице, приподнимая таз, и вторая рука Кавеха удачно скользит по боковой части его ягодицы, поднимаясь выше — к животу, где он пальцами разглаживает светлые растяжки. Перенося вес на торс, он убирает руку и упирается ею в матрас возле головы аль-Хайтама, сгибая её в локте. Едва касаясь пальцами размётанных волос аль-Хайтама по подушке, он накручивает длинные, отросшие во время беременности локоны на пальцы, скользя жаждущими мокрыми поцелуями к супружеской шее. Аль-Хайтам кладёт руку на затылок Кавеха, прижимая его ближе, и двигая бёдрами насаживается на его пальцы сильнее — Кавех чувствует, как стенки влагалища аль-Хайтама сжимаются вокруг фаланг его пальцев, когда он вводит внутрь третий. Через несколько аккуратных толчков на пробу Кавех вынимает пальцы из аль-Хайтама, слыша, как почти жалобно он всхлипывает и стонет. Архитектор смотрит на мокрые и блестящие в свете лампы пальцы, испачканные в природной смазке аль-Хайтама. Он бегло проходит подушечкой большого пальца по другим, прежде находящимся внутри мужа, растирая белёсую субстанцию между пальцами. Чистой рукой Кавех берёт бутылочку масла и стряхивает на другую руку достаточно много мягко-растекающейся жидкости подтваявшего масла, наспех закрывает баночку смазки и снова растирает его, грея между ладонями. Он отстраняется от аль-Хайтама, ранее пошло касающегося подтянутой груди Кавеха — комично отличающейся от опухшей груди аль-Хайтама, — и присаживается на кровати между его ногами, глядя на мужскую вагину. Великий Мудрец, увидев траекторию взгляда Кавеха, разводит ноги шире, и Кавех в одобряющем жесте кладёт одну ладонь на его колено, гладя его большим пальцем. Вторую руку он опускает на свой член и движениями вверх-вниз смачивает его маслом, грузно выдыхая от собственных действий. — Ты меня заводишь своими вздохами, — отзывается удобно устроившийся на подушках аль-Хайтам, глядящий из-под густых ресниц на Кавеха. Архитектор хохочет, качая головой, и пристраивает головку полового члена ко входу во влагалище аль-Хайтама, сначала обводя его круговым движением. — Издеваешься? — Пробую. Не издеваться, — коротко отвечает Кавех, снова нависая над мужем. Он бегло целует его в лоб, встречаясь с аль-Хайтамом взглядами. — Подрочишь себе? Аль-Хайтам кивает, вслепую кладя ладонь на свой половой член, давно налившийся кровью из-за эрекции. Он тянется за поцелуем к Кавеху, касаясь рукой его щеки, и в процессе мокрого поцелуя, когда аль-Хайтам облизывает его нижнюю губу языком, Кавех вводит член во влагалище, вызывая у аль-Хайтама хриплый стон на выдохе. Кавех недолго медлит, давая мужу совсем немного времени для того, чтобы снова привыкнуть к ощущениям, и делает первый слабый толчок на пробу, не разрывая поцелуй с супругом. Аль-Хайтам ахает Кавеху в губы от ощущения второго толчка посильнее, отстранившись и отвернув голову от супруга только для того, чтобы архитектор убрал с его лба мешающую чёлку и снова притянул аль-Хайтама во влажный поцелуй. Они оба медленно привыкают к постоянному, размеренному темпу, когда Кавех толкается бёдрами в аль-Хайтама и его действия сопровождаются пошлыми хлюпающими звуками, эхом отбивающимися от стен просторной спальни. Великий Мудрец сжимает собственный член рукой и двигает кольцом из пальцев от основания члена до головки, неспешно стараясь вторить ритму Кавеха. Когда член Кавеха внутри его влагалища особенно удачно скользит по склизким стенкам, аль-Хайтам выгибается в спине и сладко стонет, заставляя пьяного из-за собственной похоти Кавеха ускориться. Он дрожит от нетерпения — хотя, казалось бы, вот у него — всё, прямо на блюдечке! — не зная, может ли позволять себе настолько уверенно руководить интимным процессом. Кавех отстраняется от поцелуя, пересекаясь взглядами с аль-Хайтамом и замирая. Кавех наслаждается ощущением того, как аль-Хайтам сжимает его член, и его видом — домашним и откровенным, доступным только для властного и жадного Кавеха. — Двигайся, блять, Кавех, — хрипло ругается аль-Хайтам, насаживаясь рукой на свой член, и Кавех позволяет себе прыскнуть от смеха из-за откровенного нежелания терпеть в супружеском голосе. Архитектор снова возобновляет толчки, чувствуя, как у него самого пьяняще спазмирует низ живота в жажде продолжения и оргазма. Он опускает ладонь на круглый живот аль-Хайтама, нежно и ласково касаясь кожи и мягкого пушка на ней — вызывает у аль-Хайтама мурашки и мелкую дрожь по телу, хриплый стон и отчаянную хватку за плечо Кавеха. — О, Селестия… Кавех заводится от постоянного звука ритмичных и мокрых шлепков соприкосновения их тел и не желает останавливаться, наращивая темп. Он сжимает ладонь на животе аль-Хайтама, чувствуя, как на неё сверху ложится рука супруга, который снова завлекает Кавеха в чувственный поцелуй и сладко стонет от касания половым членом Кавеха чувствительной точки внутри влагалища и особенно удачного собственного толчка руки на члене. Кавех гортанно стонет и дрожит, чувствуя, что уже находится на пике. Он отстраняется от поцелуя и выходит из аль-Хайтама, кладёт руку на половой член и быстрыми толчками доводит себя до оргазма, брызгая спермой прямо на внутреннюю часть супружеского бедра и половые губы. С глубоким вздохом удовлетворения он быстро касается малых половых губ аль-Хайтама для того, чтобы ослабевшими после оргазма пальцами довести до пика и мужа: он ритмично и быстро гладит складки кожи движениями вверх-вниз, иногда — круговыми, и вместе с аль-Хайтамом, самостоятельно продолжающим мастурбировать, они доводят его до пика. Он крупно дрожит и прикрывает глаза, из его полового члена выделяется семя, и аль-Хайтам в последний раз стонет, снова обращаясь к Селестии или Дендро Архонту — Кавех не услышал… Он, снова севший в ногах аль-Хайтама, пялится на то, как спазмирует его вагина и выделяется из входа во влагалище молочно-белый секрет, стекающий на постельное бельё. Кавех приходит в себя только тогда, когда аль-Хайтам ёрзает по постели и сводит ноги, вздыхая и подзывая Кавеха к себе. Архитектор качает головой и просит аль-Хайтама подождать — сначала он тянется к салфеткам в незакрытом ящике прикроватной тумбы, вырывает из упаковки несколько штук и бегло вытирает сперму аль-Хайтама с его лобка и члена, а затем — и эякулят, выделившийся из влагалища. В последнюю очередь поухаживав за собой, он бросает грязные салфетки на тумбу — аль-Хайтам брезгливо забирает оттуда книгу, укладывая её возле собственной подушки, и вызывает этим у Кавеха смех, укладывающегося рядом и звонко поцеловавшего мужа в щёку. — Почему не внутрь? — не зазорно спрашивает аль-Хайтам, косясь в сторону мужа. Кавех, накручивающий локон золотистых волос на указательный палец, от услышанного вопроса едва не захлёбывается в собственных словах: — Чтоб… Чтоб меньше было! Аль-Хайтам смеётся, подкладывая руки под голову и глядя в потолок. С небольшим промедлением Кавех тянется к животу, нежно целует горячую кожу и быстро гладит его ладонью там, где не осталась тонким, засыхающим на воздухе слоем сперма. Затем он кладёт голову обратно на подушку, на мгновение прикрывая глаза. Кавех бесстыдно — а потом, качая головой, ловит себя на мысли о том, что всё же, думать о таком — позорно — думает об увиденном минутами ранее оргазме женских половых губ; ощущениях — которые, впрочем, не сильно отличались от анального секса, но сам факт, что это всё же была не прямая кишка, вызывал желание глубоко сглотнуть и ощущение дрогнувшего от размышлений сердца и полового члена; и о том, что до родов ещё есть время — а значит у них ещё будет возможность повторно насладиться немного отличающимися от анального секса ощущениями. «Интересно… захочет ли аль-Хайтам ещё повторить?». — Осмелюсь сказать, что это был наш наилучший секс за всё время. Кавех поднимается с подушки, подпирая голову локтем и глядя на аль-Хайтама, смотрящего в потолок. Боковым зрением заметив обращённый к себе взгляд мужа, он поворачивается к Кавеху, вызывая на его лице хитрую ухмылку. — Я думал, что больше всего тебе понравился тот раз со стриптизом на юбилей… Аль-Хайтам прыскает от смеха и качает головой, требовательно выставляя руку в сторону. Кавех берёт его за ладонь, и Великий Мудрец крепко переплетает их пальцы, поднося сжатые руки к губам, чтобы поцеловать обратную сторону ладони Кавеха. — С тобой — всё самое лучшее, хабиби.