Циклотимия.

Зарянка действительно, действительно старается. Но Воскресенье опаслив, пуглив и то что чувствует не говорит, потому что сам не знает как этот комок вязкого страха и слезливого стыда наружу вынуть. Потому и плачет часто. Она старшая сестра. Не мама. А маленький Воскресенье ей не сын, а брат. И как же она старается дать ему всё: внимание, заботу, еду, одежду. Всё. Зарянка над столом согнулась, рыдая в сложенные руки. Слезами не поможешь, а где-то на улице слышно, как стреляют солдаты: неважно какие, их солдаты или вражеские. Умирают на поле боя герои, честно стоящие за Родину, за семью. А у Зарянки там никто не сражается, никто не падает в землю, пропитанную кровью братьев, никто не перевязывает ран. Некому сражаться: не возьмут Зарянку на поле боя, не дадут медсестрой пойти, а Воскресенье мал и слаб. И как продукты доставать она не знает, потому что выйти на улицу не может: оставлять Воскресенье одного нельзя, разревется, а дома итак холодно; он заболеет, лекарств не достанешь. И слуги были, и их отправляли. Да меньше становилось, а людей нельзя отправлять на верную смерть, гибнут за Зарянку и Воскресенье. Столько вины, столько стыда, а без толку: Легче то не становится. Бутхиллу сейчас не напишешь, отключили электричество во всем городе, а включат только завтра. А ведь Зарянка получила кольцо, но брак они так и не зарегистрировали: не успели, война началась. У неё голосовые связки надрываются, голос частично пропадает и вместо плача она начинает хрипеть. Глаза уже болят от слёз, а рукав теплой кофты мокрый. Зарянке сложно, без родителей сложно;сколько ужаса и добра сделали эти люди, сколько защиты дали. А теперь у них ничего нет, все забрали и обратили в пепел, унося пылью на костюмах, машинах. Дома безопасно лишь за счет дорогостоящих систем безопасности, изготовленных по заказу отца, которые работают без электричества. О продуктах Гофер Древ не задумался. А зря, еще бы чуть-чуть и его дети умерли с голоду. Воскресенью два года назад шесть исполнилось и в этот же месяц началась война. И родители тогда были живы, и заботились о каждом вдохе и выдохе детей…А шесть месяцев назад умерла мать под обстрелом, под который попала случайно. В постель слёг отец, безумием водимый и видевший в Зарянке драгоценную супругу в приступах нечистоты. Месяц назад погиб и он; умер во сне, от сердечного приступа. А девушка уже закашлялась в проливании слёз, доводившем до поднятия желчи из желудка, которая царапала горло перед тошнотой. —Почему ты плачешь? – спрашивает Воскресенье, стоящий в дверях. У него в руках Библия, а сам он выглядит так, будто заплачет вместе со старшей сестрой. У Зарянки внутри что-то ломается; слышно, как в ушах стоит громкий, неприятный звук. По телу прошла дрожь, а внутри все сжалось, грудь сдавливает нехватка кислорода. —Воскресенье, почему проснулся? Я точно укладывала тебя спать, пошли ложится снова, – Зарянка утирает с лица слёзы, сопли и слюни, которые смешались в одну жидкость на лице и шее. Подбирает спавший с одного плеча рукав, приглаживает рукой чёлку, которая вздыбилась от давления рук и столешницы. Приводит себя в надлежащий вид, чтобы брат знал. Знал, что сестре легко, знал, что в ней есть стрежень воспитания Гофера. Зарянка встаёт из-за стола, шаркая по полу мраморному тапочками. Мрамор холоден так же, как оружия. Воскресенье берет руку старшей сестры, крепко держась за ее указательный палец. Зарянка худыми руками прикасается к стене, чтобы не споткнутся или упасть. Держаться ближе к стенам безопаснее, чем дальше при отключенных источниках света. Они идут медленно, проверяя каждый шаг на безопасность, а Воскресенье всё так же сжимает палец, пытаясь не потерять из виду старшую сестру. Если бы она ушла без него, он бы точно расплакался и пустил сопли. Зарянка заводит Воскресенье в большую комнату, где стоит потухшая свеча и кровати. Свою кровать и многие другие вещи Зарянка перетаскивала сама, пока младшего брата отвлекали слуги. Это было не обязательно, но то, что Воскресенье не мешался пока Зарянка царапала ножками кровати полы – было отличной идеей. —Ложись, я зажгу свечу, – скомандовала Зарянка, освобождая палец от маленьких рук. Дверь она закрывала на замок, а потом засов и дверную цепочку. Так безопаснее. Воскресенье по полу шлёпает босыми ногами, а потом Библию на тумбу кладет, устраиваясь на кровати. Зарянка садится на край кровати, пробуя зажечь уже третью спичку и у нее выходит. Мигает огонёк при передвижении, словно грозя потухнуть, а после и зажигается свеча, чуть грея теплом двух людей. На ночь Зарянка целует брата в лоб, а после укладывается и сама. Она закрывает глаза, погружаясь в абсолютную темноту. Тело теряет чувствительность и всё начинает плыть. Темно. Ни проблеска света, ни единого голоса. Она, кажется, сидит в абсолютно пустом помещении совершенно одна, отчего собственные мысли навязчиво лезут под кожу. Мысли эти обретают в ее голове собственные оболочки, и каждая из них напоминает ей младшего брата. Они тихо ей начинают шептать, что она виновата, что она предатель и убийца. Так хочется закрыть уши, но ей не удается. Руки словно связаны за спиной, а шепот пробирается все глубже и глубже, прямиком к сердцу.