Не дай мне потерять тебя снова

tom rosenthal — it's ok Рассвет застенчиво заглядывает в окно, когда Сатору просыпается. Впервые за долгое время сам, без назойливой трели будильника. Рука машинально шарит по шёлковой глади простыни, чтобы ухватиться за почти что осязаемую, ненавистную пустоту. — Меня ищешь? — Тихий мурлыкающий смех, льющийся из приоткрытой балконной двери, обволакивает слух, ему хочется записать его на диктофон и слушать на повторе весь день. Сугуру, уже полностью одетый, с аккуратно причёсанными волосами, ниспадающими до лопаток, курит, облокотившись об ограждение, и держит в свободной руке чашку ароматного горячего кофе. Наверняка чёрного, крепкого и без намека на сладость, чтобы уж точно не клевать носом на смене. Непрошеная мысль колокольчиком в голове Сатору: во сколько на этот раз проснулся Сугуру — в три, в четыре часа утра? А спал ли он вообще? — Ты что, уже уходишь? — Он даже не пытается прятать в голосе тоску. — Ну да, не могу же я весь день быть с тобой, — усмехается Сугуру снова, и это, чёрт возьми, настоящая пытка над саторовыми ушами. — Меня же пациенты ждут. Он тушит истлевшую сигарету, бросает окурок в пепельницу и отпивает кофе. — Пускай ждут, — почти по-детски дуется Годжо, сползает с постели, чтобы подойти ближе и, прижимаясь к широкой спине, обнять Сугуру и боднуть кончиком вздёрнутого носа его висок. — Поцелуй меня. Гето отворачивается в противоположную от Сатору сторону. Произносит устало: — Детка, ты же ненавидишь запах сигарет. А я сейчас насквозь пропитан им. Годжо и сам не знает, что именно заставляет его краснеть и пылать внутри, словно подростка, с головы по пят: небрежно-ласковое сугурово детка или то, как он запоминает детали. Помнит, как Сатору чувствителен к запахам. Как морщит нос, стоит ему учуять табачный дым. Но, вообще-то, если курит Сугуру, то Сатору плевать. Он может вдыхать дым с пропитанных им смоляных волос, касаться смятой полупустой пачки сигарет, когда запускает руку в карман пальто, чтобы переплести их пальцы, он может жадно вылизывать его рот, даже после того, как тот скурил за пару часов целую чертову пачку Camel Blue. Ведь от Сугуру не может плохо пахнуть. Даже сквозь едкий сигаретный дым, пропитывающий поры, он может ощутить его, Сугуру, запах. Аромат его кожи, такой особенный и неописуемый, запрятанный под наслоения запахов табака, медикаментов, одеколона с древесными нотками, эвкалиптовой жвачки. Сугуру всегда и везде пахнет одинаково.

***

— Сатору, погоди. — Ему почти обидно, когда Гето говорит так, а затем отворачивает лицо, но обидеться не позволяют мягкие прикосновения к предплечью — Сугуру не забывает погладить, успокаивающе и нежно, прежде, чем отстраниться и отойти в сторону. — Что такое? Сугуру в метре от него, нагибается, упираясь ладонью в бедро, второй рукой откидывает непослушную челку назад. Выплевывает комок густой вязкой слюны на землю. Его красивое лицо искажено в гримасе отвращения. Сатору молча шарит в сумке в поисках бутылки с водой и эвкалиптовой жвачки. — Сильно плохо? — Спрашивает обеспокоенно, уже прокручивая в голове все возможные варианты выхода из положения: можно найти ближайший комбини, закупиться там всем, что когда-то однажды помогло и может помочь снова — ну, ополаскиватель для полости рта (какой-нибудь ядрёный, хвойный) или мятные леденцы. В довершение заставить Сугуру съесть приторно-сладкий яцухаси, чтобы уж точно перебить вкус проклятия. Сугуру осушает бутылку до половины в пару глотков. Вода струится по его побледневшим щекам, смешиваясь с потом. — Порядок, — хрипло произносит он, придя в себя. — Просто не хочу, чтобы ты чувствовал этот вкус. Знаешь ведь, гадость жуткая. Сатору лишь фыркает и подается вперед, нетерпеливо находя чужие губы своими. Ему в общем-то плевать, каким на вкус будет поцелуй, это же Сугуру. От него не может плохо пахнуть. Даже если он только что проглотил особенно противное проклятие, Сатору игнорирует все, кроме чуть шершавой поверхности губ, несмелого языка, что лишь слегка играется с его собственным.

***

Сугуру поглядывает на наручные часы, пока торопливо допивает уже практически остывший кофе, и, схватив портфель, направляется к выходу, но останавливается лишь на пару минут, чтобы бросить взгляд на небрежно брошенную на стол толстую рукопись, перевязанную бечевкой. На обложке выведено лишь «Автор: Годжо Сатору». — Еще не придумал название? — вопросительно поднимает бровь. — Скоро ведь издавать. Сатору неопределённо пожимает плечами. По правде, название его новой книги — это последнее, о чем он думает в последнее время, ведь его занимают куда более важные мысли. — Я мог бы помочь, если бы знал, о чем книга. — Ты обязательно придумаешь что-то скучное. — Сатору притворно закатывает глаза, ковыряя заусенец на пальце руки, спрятанной в кармане пижамных штанов. Волнение в груди нарастает, словно снежный ком. Ему всегда неспокойно от этого вида: Сугуру, который собирается выйти за дверь, Сугуру, который уходит, даже если на время, даже если это всего лишь смена в больнице, в паре кварталов, до которой рукой подать. — Ты не очень-то меня жалуешь, Сато. — Сугуру хмурится, набрасывая на плечи пальто. Сатору рассматривает его, прислонившись к косяку балконной двери. Минуло два года и восемь месяцев, почти три года, с того момента, как они встретились, а с их самой первой встречи в коридоре Токийского столичного магического техникума — невесть сколько времени. Сатору не был уверен, в каких вообще величинах можно измерять длительность их знакомства. Привычное понятие — время — не совсем подходило к их ситуации. И за все это время — за все эти жизни, вселенные — он видел Сугуру столько раз, что не сосчитать. Видел огонь в его глазах, видел ямочки на щеках, довольную, как у сытого кота, улыбку, слышал задорный смех. Он видел веселого Сугуру. Довольного Сугуру. Счастливого. Но кое-что в нём оставалось неизменным. Рано или поздно огонек в фиолетовых глазах растворялся, гас, словно подхваченная ветром горящая спичка. Количество часов, что Сугуру спал ночью, стремительно уменьшалось, взамен увеличивались набрякающие под глазами мешки, становящиеся темнее с каждым днем. В тугом пучке, в который были стянуты волосы, появлялось все больше петухов. На одежде тут и там появлялись пятна, расходящиеся швы и заломы, свидетельствующие о не очень-то аккуратном обращении со стороны их владельца. И — как же Сатору было больно слышать это из раза в раз — то, как Сугуру лгал, не колеблясь, на каждое саторово «ты в порядке?» отвечая фальшивое «да, просто стресс». В конце концов все заканчивается примерно одинаково: Сугуру становится все меньше и меньше рядом, пока присланная после сотни отправленных сообщений короткая смска с кратким «прости, больше так не могу» или сказанное в глаза равнодушное — лживое — «я хочу все закончить» не ставит точку в конце их бесконечно повторяющейся истории. А после — его удаляющаяся спина. Прямо как тогда, в Синдзюку, там, где Годжо Сатору умер дважды: впервые, когда Гето покинул его, и во второй раз, десять лет спустя, когда тело Сатору разделило пополам мировым разрезом — неожиданным подарком от Короля Проклятий. Синдзюку, прямиком из которого Сатору выбросило во вторую жизнь, в которой он снова нашел Гето. И снова потерял. А затем в следующую, где всё повторилось. И так неизвестно, сколько раз. Сатору правда устал считать. Сатору смотрит на Сугуру, во все глаза, так, как делал это во всех прожитых жизнях. Смотрел бы во все Шесть, будь у него сейчас такая возможность, но в этой он, увы, не Сильнейший и даже не шаман. Этот факт не расстраивает, ведь возможность убедиться в том, что наличие Шести глаз не всегда гарантирует шанс увидеть, была. Сатору старается, правда, несмотря на наличие только лишь двух глаз, а еще пытается услышать, почувствовать, уловить. Он смотрит, шарит по родному лицу, в поисках хоть каких-то первых признаков. Будто это хоть раз помогало. На этот раз он отмечает легкие тени под глазами, совсем незаметные, и этого достаточно, чтобы сердце в груди пропустило удар. — У тебя все хорошо? — Спрашивает осторожно, медленно, тщательно выбирая слова, наблюдая за реакцией. — Да, — тут же удивленно отзывается Гето. — А что? — Выглядишь...уставшим. — Ну, я и вправду немного устал. Много работы в последнее время. — И снова натянутая улыбка. — Но я скоро приду в норму, так что не переживай. Сатору думает, что если сейчас из уст Гето сорвется фраза «просто стресс», то он без размышлений ему врежет. — Почему спрашиваешь? — Губы Гето растянуты в улыбке, но ее отражения нет в глубине фиолетовых глаз. — Просто интересуюсь, — лжет Сатору в ответ. Просто знаю, что это не так. Знаю, что ты почти не спишь и ничего не ешь. Куришь в два раза больше прежнего. Знаю, что подолгу смотришь в экран мобильника, на очередное мое сообщение, и думаешь, перебираешь варианты, как всё закончить. — Ты же честен со мной? — Очередной бессмысленный вопрос, обреченный наткнуться на лживый ответ. — Конечно, Сатору. Что за вопросы? Ложь.

***

Гето уходит спустя два месяца после этого разговора. Сатору не удивлён. Хоть и, глотая слезы в пустоте их квартиры, не может ответить, в какой из жизней было больнее. И может ли что-то еще быть больнее, чем покидающий его Сугуру? В какой по счету, блядь, раз? И не то, что бы Сатору не готовился. Естественно, он был к этому готов. Наверное, с того самого момента, когда загремел три года назад посреди ночи в больницу со сломанной рукой, а дежурным травматологом оказался не кто иной, как Гето Сугуру. Он помнил об этом, когда приглашал его на свидание. Мысленно готовился во время их первого — далеко не первого — поцелуя. Продумывал свой план, когда помогал Гето занести свои вещи в квартиру — когда они решили съехаться. Отчаянно вглядывался в любимое лицо, в поисках ответа на давно мучающие его вопросы. Когда именно все начинает рушиться? И что он может сделать, чтобы это предотвратить? Удастся ли на этот раз? Не удалось. Спустя десять лет они встретятся. Но не факт. Он понял примерно пять жизней — вселенных? — назад: в их с Сугуру уравнении под названием жизнь было чересчур много переменных. Например, временами они знакомятся, когда поступают в одну старшую школу, порой первая встреча случается, когда обоим уже перевалило за двадцать. Иногда Сугуру умирает в результате несчастного случая, болезни, даже, бывает, от чужих рук, но чаще от собственных. Выстрел в висок, прыжок с тридцатого этажа, вскрытые вены — список можно продолжать еще долго, Сатору даже ужасается от такого пугающего многообразия. У него самого скучнее: авария да передоз. Иногда он, нелепо посмеиваясь, думает, что, как ни крути, умирать от мирового разреза было в разы прикольнее. Раз — и тебя нет. Никакой боли, хлещущей крови, предсмертных судорог. Осознать, правда, не успеваешь, но это все же лучше, чем расшибиться в лепешку при столкновении в лобовое или задыхаться, пока собственная рвота заполняет дыхательные пути, после того, как выжрал целую гору барбитуратов. Еще иногда их знакомит Сёко, но чаще она присоединяется к их компании немного позже. Однажды Сёко была подругой детства Сатору, но, когда он попытался поделиться с ней воспоминаниями об их прошлом в магическом мире, она рассмеялась и назвала его фантазёром. Иногда они с Сугуру встречаются вновь спустя десять лет, но чаще нет. И это чертовски жестоко со стороны...Судьбы? Вселенной? Бога? Сатору не знает точно, встретит ли он Сугуру снова, спустя десять лет после очередной разлуки. И не знает, кого в этом винить. Константой в их уравнении остается вот что. Первое: Сугуру всегда умирает в двадцать семь, Сатору всегда умирает в двадцать восемь. Второе: три года — столько времени они проводят вместе. Третье: Сугуру всегда уходит. А Сатору всегда смотрит вслед. Он знает наизусть, как выглядит его чертова удаляющаяся спина. И четвёртое: несмотря на на что, Сугуру всегда любит Сатору, а Сатору всегда любит Сугуру. Это именно то, что остается неизменным в каждой жизни. Словно иначе просто быть не может.

***

Когда он уходит, Годжо отзывает тираж и уничтожает рукопись, чем вызывает истерику у главного редактора издательства. А еще разрывает контракт с издательством. Книга теперь ни к чему. Сугуру прочел ее финальный вариант пару месяцев назад, даже похвалил его писательский стиль, но, естественно, ничему, что в ней написано, по-настоящему не поверил. Попробуй, поверь, словно наивный дурак, без единого доказательства, в существование каких-то шаманов, проклятой энергии, проклятий, магических барьеров и прочей ерунды. Сатору порой казалось, что он и вправду все придумал, вот только воспоминания были слишком свежими и яркими, даже спустя невесть сколько жизней. А еще люди, с которыми он учился в старшей школе, совместно посещал лекции в университете, находил в числе коллег, сталкивался на улицах Токио или...вообще, в принципе, где угодно. В какой угодно жизни. — Вы готовы сделать заказ? — Однажды так резанул по ушам знакомый девичий голос, совсем рядом, в ресторане в Роппонги, где Сатору собирался поужинать в одиночестве. Кажется, это было в студенческий период той жизни, где он учился в Токийском университете, на педагога начальных классов. Годжо тогда поднял взгляд и не смог сдержать улыбки, ведь узнал в подошедшей к нему официантке Кугисаки Нобару. Она вежливо улыбнулась ему, готовая записать заказ в маленьком блокноте, и в ее глазу — в том глазу, что не был скрыт за плотной черной повязкой — не было и тени узнавания. — Прости, у тебя ручки не найдется? — Так он вновь за долгое время услышал голос Итадори Юджи. Он оказался новеньким в старшей школе в Осаке, где учился Годжо, разумеется, в одной из прожитых жизней, и был, без сомнения, таким же солнечным, дружелюбным и улыбчивым, как и тогда. И Сатору поделился ручкой, ровно так же, как в те дни, когда был его сенсеем, и на уроках на постоянной основе снабжал забывчивого мальчишку то ручкой, то листком бумаги. — Осторожнее, мужик. — Сатору тогда лишь усмехнулся, мгновенно узнав в пихнувшем его вбок черноволосом мальчишке Фушигуро Мегуми, с привычным похоронно-хмурым выражением лица. Тогда Годжо был, кажется, репетитором по английскому, и с Мегуми они столкнулись в кинотеатре, в очереди при входе в зал, и Сатору не повезло отдавить парнишке ногу. Хотелось по привычке подколоть, выплюнуть вслед дурацкую остроту, пошутить про отца, но он прикусил язык. Несмотря на присущую Мегуми безэмоциональность, он понял сразу: он, как и Нобара и Юджи, о прошлом не помнил. С Фушигуро Тоджи Годжо довелось как-то поработать, когда он трудился в одной адвокатской конторе, и — Сатору долго не хотелось этого признавать — он был неплохим человеком, ну, когда не пытался проткнуть его горло Перевернутым копьем небес. С Утахиме Сатору столкнулся лишь однажды — они врезались друг в друга на переполненной людьми улице и разошлись в разные стороны, поспешно обменявшись торопливыми извинениями. Еще он видел Иджичи, мельком так, издалека. И еще многих. Сатору не мог похвастаться обширными знаниями о том, как на самом деле работают такие штуки, как дежавю, но что-то подсказывало ему: он не мог все это придумать. Все было взаправду. Магический мир. Шаманы. Все, кого он знал там: его ученики, его соратники, его враги, что в других жизнях были самыми обычными людьми. Все было по-настоящему. Поэтому не оставалось никаких сомнений: Сатору и вправду проживает одну жизнь за другой. И не только он. Сугуру тоже. И все, кого он знал. Вот только неясно было: почему один лишь он всё помнит? Почему помнит, как был рожден Сильнейшим, как его растили вдали от сверстников, посадив в золотую клетку? Почему помнит, как впервые его нога ступила на территорию Магического техникума? Знакомство с Гето Сугуру — настоящее знакомство, самое первое, перевернувшее все с ног на голову. Смерть Аманай. Уход Гето. Ночной Парад Сотни Демонов. Смерть Сугуру, тоже самая первая. Сибуя. Битва с Сукуной посреди безлюдного Синдзюку. Это безумно и странно. Сравнить можно лишь с бессмертием. Живешь бесконечно долго, наблюдая, как умирают все, кто тебе дорог. Вот только Сатору приходится наблюдать одну и ту же смерть, из раза в раз, и самому бесконечно умирать. Приятного в этом мало. Не это ли настоящее проклятие? Помнить всё, пока Сугуру и остальные не помнят ничего?

***

— ...Годжо Сатору? Внутри Сатору что-то рвется. Не нужно и поднимать головы, чтобы удостовериться, кому принадлежит этот мягкий, ласковый голос, так сладко мурчащий «р», чтобы в конце так чертовски прекрасно протянуть «у». Но важнее то, что обладатель этого голоса по какой-то причине уже знает, как его зовут. Сердце заполошно стучит в груди. Опаляет безумная догадка: он помнит, он знает, он ждал. Годжо натягивает улыбку до ушей, сквозь колотящую его дрожь, а очки поднимает на лоб. Думает: хочу видеть, впитать все, как губка. Поднимает взгляд. Он не сомневался ни секунды. Гето Сугуру красив в каждой чертовой вселенной. Нет, не красив, прекрасен. Идеален. Даже в этом дурацком замызганном фартуке с принтом из кофейных зерен, что накинут поверх толстовки. Даже когда стоит за стойкой захолустной кофейни, до которой Годжо зачем-то тащился пару кварталов точно, несмотря на опрятный Starbucks прямо напротив бизнес-центр, в котором работал. Теперь понятно, зачем. Сугуру улыбается, как кот, опираясь руками о столешницу, и устремляет взгляд куда-то на грудь Сатору. Тот растерянно пялится туда же, и его прошибает разочаровывающее понимание. Ну конечно. Бейджик с аккуратно выведенным на нем именем. Он возвращает Гето улыбку, заталкивая глубже беснующиеся внутри чувства. И с чего он только взял, что он возьмет и всё вспомнит? — Какой кофе вам приготовить, Годжо Сатору? — вопрошает Сугуру, снова глядя ему в глаза. Огоньки, мягко пляшущие в глубине фиолетовых омутов, убивают. В голове пусто, в горле сухо. Сатору прошибает потом. Всё как всегда. Всё, как в первый раз. Будто он не сталкивался случайно с Сугуру в невесть скольких жизнях до этой. Ему почти слышится, как отреагировал бы Гето, знай он о той буре, что происходила внутри. Ну чего ты, Сато, призрака увидел? Уже в сотый раз знакомимся. Серьёзно, пора бы уже привыкнуть. Осипшим голосом он проговаривает свой заказ, стараясь звучать как можно более непринуждённо. Капучино с двумя ложками сахара и миндальным сиропом, а еще в-о-о-о-н тот особенно крупный, приторно-сладкий клубничный моти. Да, ему сейчас определенно не помешает сахарная кома. Серьёзно, не помешает. Все равно не умрёт. Смерть, конечно, маячит на горизонте, для Сатору — через пять лет, для Сугуру — через четыре, но уж точно не сегодня. И уж точно, если на этот раз удастся что-нибудь изменить. — Любите сладкое? — по-доброму и едва уловимо усмехается Гето, приступая к выполнению заказа. Сатору в ожидании упирается локтями в столешницу, по двум причинам: во-первых, чтобы найти точку опоры и унять до сих пор скручивающее его изнутри волнение, во-вторых, чтобы удобнее было наблюдать за тем, как Сугуру готовит для него настоящую сахарную бомбу, не подозревая, что делает это далеко не в первый раз. — Люблю. Очень, — отвечает, улыбаясь и подпирая ладонью лицо, готовый вот-вот треснуть от распирающего его счастья.

***

— Я сейчас скажу кое-что странное. — Сатору впивается в него взглядом моментально, едва услышав фразу, сорвавшуюся с губ. — Только не смейся, ладно? Щеки Сугуру розовеют, а сам он явно собирается с мыслями, подбирает подходящие слова. В глазах отражаются звезды, глядящие на них с высоты темнеющего неба. Они лежат на траве, растянувшись посреди парка, найденного где-то в Асакусе, рядом корзинка с едой. Очередная саторова выдумка — полуночный пикник — которую они отправились претворять в жизнь сразу после того, как завершилась смена Гето в кофейне, почему бы и нет? Благо лето в самом разгаре, и прохладная земля после невыносимо душного дня словно благодать. — Ещё чего, конечно, буду. — Сатору беззаботно фыркает, хотя внутри всё привычно замирает. Это происходит каждый раз, когда Гето говорит что-то подобное, говорит, что поделится секретом, расскажет то, чем еще ни с кем не делился. За полгода их отношений таких моментов бывало немало. Тогда Годжо целиком обращается в слух и внимает, жадно, боясь упустить что-то из виду. Хоть малейший признак того, что Гето, возможно, всё знает или хотя бы догадывается... — У меня такое чувство, — произносит наконец Сугуру и пальцами ласково проводит по саторовой щеке. — Что я знал тебя прежде. Будто мы давно знакомы, понимаешь? В этот момент хочется рвать на себе волосы, хочется орать во всю глотку: Да! Мы чертовски знакомы! Мы знаем друг друга вечность и даже дольше! Но как он представляет себе объяснения? А ведь именно они Сугуру и понадобятся. Знаешь, Сугуру, однажды, где-то сотню жизней назад, мы с тобой были первоклассными магами, сильнейшими. Держали в страхе весь шаманский мир, представляешь? Я родился с двумя редчайшими техниками, благодаря которым был буквально непобедим, а твоя сила заключалась в том, что ты мог поглощать побежденные тобой проклятия и затем ими управлять. Но, несмотря на это, нас с тобой побил один крепкий мужик из Зенинов, без капли проклятой энергии в теле, поэтому мы с треском провалили задание по спасению Сосуда Звездной Плазмы. После этого мы как-то отдалились, я не был рядом, когда ты во мне нуждался, а ты не открылся мне и не стал посвящать в свои переживания. В итоге, ты стал манипулятором проклятий, совершил массовое убийство, а затем создал культ, и мне пришлось убить тебя спустя десять лет, потому что только я мог тебя остановить. А теперь я буквально проживаю практически один и тот же сценарий в каждой вселенной, и делаю всё, чтобы не допустить повторения нашей судьбы. Но пока безуспешно. О, кстати, через три с половиной года ты умрёшь. А я через годик отправлюсь следом. Он словно наяву видел, как Гето, выслушав эту длинную тираду, мысленно отметит напротив имени Годжо Сатору — ебнутый. Поэтому он только смеётся и бросает первую пришедшую на ум глупую шутку: — Хах, и сколько парней на это повелось? Пытаешься меня клеить? Гето лишь смеётся в ответ и пожимает плечами. — Зачем мне тебя клеить, дурак? Мы же и так встречаемся. — Его лицо снова становится серьезным. — Нет, правда. Они оба приподнимаются на локтях. Лазурные глаза сталкивается с фиолетовыми. Сугуру кусает губы, волнуется. Шепчет, словно боится, что услышит кто-то посторонний: — Я чувствую, что мы любили друг друга. Может быть, в прошлой жизни. Но потом я тебя потерял. В прошлой жизни. Сатору жадно хватает ртом воздух, не в силах поверить в услышанное. Гето садится, потирает рукой переносицу, жмурится. — Чёрт, прости, звучит как-то по-дебильному. — Мягкий голос пропитан смущением. — Мы всего полгода вместе, а я тут...Какую-то хрень сопливую... — Нет, нет. — Сатору садится рядом, прижимается плечом к плечу, переплетает пальцы. Сердце, словно выросшее до гигантских размеров, отчаянно колотится в плену грудной клетки — не помещается. — Не по-дебильному. Это я дурак, говорю, потом думаю. Даже в темноте, наступающей на Токио, виднеется, как покраснели гетовы щёки. — Может, так оно и есть, — наконец произносит Сатору. — Ты в это веришь? — Сугуру выгибает бровь, улыбаясь всё ещё смущённо. — Параллельные вселенные, и всё прочее. — Верю. Лжет, конечно, но совсем чуть-чуть. Хочется сказать другое. Хочется сказать: не верю, а знаю, видел собственными глазами, убедился сотню, а может, и тысячу раз. Хочется добавить: это я тебя потерял. И продолжаю терять из раза в раз. Но верю — слово, больше всего подходящее в этой ситуации. Не передающее и толики того, что нужно передать, но всё же... — Я верю, что где-то в других жизнях, — шепчет Сатору, глядя прямо в фиолетовые радужки. — Я встречаю тебя снова и снова. Где-то там, в одной из них, я загремел в больницу, потому что сломал руку, а моим врачом оказался ты. Вот так мы и познакомились. — Я бы никогда не поступил в медицинский. — Сугуру смеётся, искренне считая, что Сатору играется, и от этого чертовски больно. — А в другой — мы учились вместе в старшей школе, и я постоянно списывал у тебя домашку, а ты шипел, что я тебя достал. — Ему стоит огромных сил продолжать говорить, ведь в горле собирается ком. — Это точно про нас. — Сугуру откидывается обратно на траву, притягивает Сатору к себе, шепчет в самые губы: — Если другие жизни существуют, и в каждой из них есть ты, я бы хотел помнить их все. Сатору выдыхает: — Что бы ты сделал, если бы помнил? — Сделал бы всё, чтобы не потерять тебя снова. Небо над ними кажется таким огромным, необъятным. Усыпанное звёздами, бесконечным количеством звёзд. Сатору разглядывает их, сквозь щемящую в сердце боль, понимая, что каждая из них однажды неизбежно погаснет.

***

Сугуру уходит. На днях они могли бы отметить значимую дату — три года вместе. Но Сугуру ушел. Спустя десять лет Сатору получит весть о его смерти, после — начнет готовиться к своей. Сатору не вылезает из постели уже восемнадцатый день после того, как за Сугуру хлопнула дверь. Уже восемнадцатый день из головы не выходит пустота коридора и исчезающая в нём спина. Снова. И набившие оскомину слова, ни в одной из жизней не способные пробить стену, что Гето Сугуру возводит вокруг себя. С тобой всё в порядке? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне. Ты стал мало спать. Ты совсем ничего не ешь. Поговори со мной. Пожалуйста, ответь мне. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста, останься. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Сатору курит, впервые не ради компании. Находит на балконе забытую Гето полупустую Camel Blue и кашляет, настойчиво затягиваясь едким дымом, игнорируя царапающий горло вкус ненавистного табака. Сатору стряхивает пепел, смотрит вниз с балкона и представляет, как камнем летит вниз, расшибая белобрысую голову об асфальт. Думает о скопленном в квартире барахле, пытаясь вспомнить, нет ли там какого-нибудь провода, веревки или, на худой конец, галстука — смотря, на чём будет надежнее вздернуться. Представляет, как спускается в подземку и бросается под стремительно несущийся поезд. Затягивается снова, специально глубоко, чтобы сильнее пропитаться никотином. Умирать так больно. Так страшно. И совершенно неважно, сколько раз это уже случилось. Сатору кажется, что он сходит с ума. Ведь в этот самый момент он тоскует только об одном. И даже не о Гето Сугуру. Сейчас Сатору больше всего на свете мечтает о мировом разрезе Короля Проклятий, способном в долю секунды оборвать его жизнь.

***

— Привет! — Звонко отдаётся в ушах, едва распахивается дверь. Голос звучит бодро. Уголки губ тянутся вверх, образуя доброжелательную улыбку, а в фиолетовых глазах напротив снова горит огонь. — Меня зовут... — Гето Сугуру. — Сатору выдыхает это имя, не то с облегчением, не то с усталостью, перебивая неожиданного — неожиданного ли? — гостя. Но ни капли удивления в ответном взгляде. Умирающая надежда в груди Сатору глупо трепещется, из последних сил вопрошая: неужели..? — Да, верно. — Сугуру улыбается, искренне, неподдельно, слегка зардевшись, показывая большим пальцем себе за спину. Сатору прослеживает за его рукой и утыкается взглядом в дверь напротив. На деревянную поверхность чуть кривовато приколочена табличка с высеченным на ней «Гето Сугуру». — А у тебя глаз-алмаз! Сатору готов расхохотаться. От собственной наивности, наверное, на которую попадается каждый раз, словно глупая мышь, угодившая в мышеловку. — Я твой новый сосед. Переехал недавно. Ну, конечно. Он помнил, управляющая жилого комплекса, что сдавала Сатору квартиру, обмолвилась недавно, что станет на одного жильца больше. Как же он мог не понять, кем именно окажется новый сосед? Гето улыбается и тянет Сатору тарелку, на которой аппетитной горкой лежат моти, разных форм и размеров, явно самодельные. — Хотел угостить, если ты не против. Надеюсь, любишь сладкое? — Люблю, — отвечает Сатору сдавленным голосом. — Очень. Конечно, любит. Безоговорочно. Немыслимо. Неописуемо. Любит эти глаза. Любит каждую черточку этого безупречно красивого лица и каждый сантиметр родного тела. Любит то, как звучит голос. Как движется рука, привычно смахивающая падающую на глаза челку. Как изгибаются брови, когда приходится слышать очередной саторов бред или дурацкую шутку. Любит то, как Сугуру смеется. Любит то, как выглядит, когда слышит сто двадцатое на дню я тебя люблю. Любит каждую фразу, сорвавшуюся с этих нежных тонких губ. Сатору, дай мне отдышаться. Смеясь, пока тот целует его безостановочно, будто хочет выцеловать из него всю душу. Сатору, ты такой Сатору. Посмеиваясь, когда Годжо рассказывает ему за ужином обо всех своих сегодняшних злоключениях. Сато, детка, сладких снов. Нежно, гладя по вихрастой белобрысой голове, когда засыпает, прижимая ее обладателя к себе. — Ты в порядке? — Сугуру кусает губы, с беспокойством заглядывая в глаза новоиспеченному соседу, что так и не протянул рук к тарелке с моти, а лишь смотрит, неотрывно, пристально, и лазурь глаз едва-едва проглядывается сквозь пелену зачинающихся слез. Сатору не помнит, когда он был в порядке. Вернее, помнит, что в порядке он может быть только в двух случаях — когда Сугуру рядом и когда Сугуру не уходит. Первого всегда недостаточно, второе — недосягаемо. Протянутые моти станут началом лишь еще одного варианта развития событий. Сначала дежурная ознакомительная беседа — Сатору знает наизусть, что и как скажет Гето, как улыбнется, какое выражение лица сделает, может только, с некоторыми отличиями. Незначительными. Окажется, что Сугуру в этой жизни тату-мастер. Или художник. Сатору обязательно спросит его номер, и плевать, что они теперь живут буквально через стенку (вдруг исчезнет раньше времени, с него станется). Они встретятся пару раз, выпьют вместе, завалившись в ближайшую идзакаю, проведут первую совместную ночь, а после — три счастливых года до тех пор, пока Гето не уйдет снова. Это будет очередной вариант. В котором всё вроде бы по-другому, но закончится так же, как и всегда. От этой мысли хочется выть. Сколько еще им проживать этот сценарий, сколько вселенных, сколько жизней нужно протоптать, чтобы наконец хоть что-то изменилось, сколько еще он будет терять Сугуру, раз за разом — Сатору не знает ответов. Отчаяние и тоска переполняют всё его существо. И всё же, несмотря на это, он исполнен странной решимости всё исправить. Он сделает всё, что угодно. Всё, что уже сделал. Всё, что не помогло в прошлые разы. И всё, до чего только сможет додуматься. Ему ведь необязательно спасать Сугуру в одиночку, верно? Все-таки спасти можно только того, кто сам желает быть спасённым, так ведь он говорил в свою бытность Сильнейшим? И он говорит. Сквозь страх, сквозь бегущие вниз по щекам солёные дорожки. — Я не потеряю тебя на этот раз, — шепчет Сатору. — Больше никогда. Пожалуйста. Помоги мне. Не дай мне потерять тебя снова. Вот и всё. Сейчас Сугуру поднимет бровь, да-да, как обычно, стоит Сатору что-нибудь глупое ляпнуть. Шлёпнет ладонью по лбу. Закатит глаза. Или толкнёт ему тарелку с моти и скроется за соседней дверью, мысленно покрутив пальцем у виска. Хотя скорее переспросит, выдерживая нарочито вежливый тон — это же все-таки Гето Сугуру. Но то, что происходит после, заставляет сердце Сатору сбиться с ритма. Что-то сквозит в глазах напротив. И в следующий миг Сугуру притягивает Сатору к себе, обвивая сильными руками. Тарелка с моти летит на пол и разлетается на куски. Сугуру обнимает, без капли неловкости и стеснения, словно это так естественно и привычно — прижимать к себе Сатору. В его объятиях так хорошо и спокойно, Сатору кладёт голову на плечо, шумно втягивает родной запах. Сугуру гладит его волосы, нежно так, успокаивающе, позволяет утереть слёзы об футболку, покрывает макушку и висок неторопливыми поцелуями. В них Сугуру, сам не зная, почему, будто поддавшись неизвестному порыву, шепчет тихое: — Хорошо. Договорились.