До падения

      — Ты не очень похож на святого, знаешь ли.       Внезапное заявление.       Ястреб переводит взгляд на него. На него, сидящего на краю крыши, свесившего ногу в пропасть. Него, перекатывающего палочку от леденца из одного края рта в другой раздвоенным языком. Него, черноволосого, испещрённого шрамами и ожогами, одетого во всё чёрное. И ухмыляется.       — Зато ты на Дьявола очень даже похож.       Даби лениво усмехается, прикрывает ледяные глаза. Взгляда не сводит, смотрит всё так же снизу, а кажется, что наравне. Он сидит, а Ястреб стоит, крылья сложены за спиной. Кажется, что руки тоже — в молитве.       — Скажи, — тянет Даби, толкая конфету за щёку; натягивается кожа, блестят в неоновых цветах холодные скобы, — ты веришь в Бога?       Ястреб такими вопросами не задаётся. Ему и не надо. Он человек фактов. Любит, конечно, порассуждать и пофантазировать, но зачем ему думать о Боге, когда очевидно, что им не пересечься. Когда всё, что делает Ястреб, это спасает жизни, забытые Им, отправленные Им на смерть, а Он каждый раз готовит для него новые.       Если Бог есть, Он, должно быть, очень голоден. Он, должно быть, с ума сошёл, раз позволяет таким страшным вещам твориться. Он, должно быть, хочет крови, хочет, чтобы к Нему обращались больше.       — Я думаю, он очень себя любит, — Ястреб разводит руками. — Вероятно, ему слишком не хватает внимания. Может, он видит в нас соперников. К нам взывают чаще, чем к небесам.       Даби фыркает, покачивает ногой и закидывает руку на колено. Взгляд нечитаем, он переводит его вперёд. На город, раскинувшийся перед ними мириадами звёзд, млечными путями залитых золотистым светом дорог. На все эти дома, в которых кто-то живёт, кто-то был спасён, кто-то кого-то потерял.       О чём он думает, загадка, но Ястреб не уверен, что хочет её разгадывать. Скорее, он хочет её понять. Ход мыслей Даби схож с движением астероида, часто куда-то сворачивает, но придерживается определённой траектории. Путь назначения Даби — самоуничтожение, тут и думать не надо, бесполезно.       Ястреб покачивает в воздухе пустой жестянкой из-под кофе и легонько приваливается к железному ограждению бедром.       — Ну, а ты? — Он щурит глаза, улыбаясь расслабленно, почти лениво. — Веришь?       Даби усмехается. В этой тишине, их окружившей, звук, с которым он раскусывает конфету, оглушителен. Палочку он выплёвывает. Её, как и его слова, подхватывает ветер:       — Для меня Бога попросту нет.

///

      Откровенно говоря, Даби очень идёт его образ. Даби очень идёт весь этот разрушенный, заброшенный, потёртый антураж, что он собирает вокруг себя и внутри. Даби очень идут скобы, пирсинг и торчащие в стороны волосы. Даби очень идёт пахнуть огнём и свободой.       Но ещё больше ему идёт курить. Есть люди, которые с сигаретой смотрятся до нелепого смешно, Ястреб едва может сдержать улыбку при виде них. Не по-хорошему смешно, понимаете, да? По-тупому. Как шестилетки, стащившие у папаши пачку и пытающиеся дуть где-то за гаражами.       Но Даби — Даби словно рождён, чтобы все пороки в его руках становились правильными.       Он сидит в каком-то разбитом кресле, в разбитом зале, в разбитом помещении где-то за пределами сердца города, там, где переломанных рёбер и скукожившихся от рака лёгких не видно совершенно. Они всегда в тени. И ему идёт это всё.       Тонкие струи тянутся из его ноздрей вверх, он выдыхает неспешно, и они завиваются вокруг него. Неон пробивается сквозь небрежно забитое гнилыми досками окно, зелёный луч выглядит отравленным и умирающим, когда путается в дыму у Даби над головой. Почти как нимб.       И если честно — если честно, нельзя Даби приравнивать к лику святых. Ястреб, конечно, не специалист в религии, не ярый фанатик, вообще мало что смыслит. Он и не синтоист, вообще никто, всего лишь романтичный фантазёр, наверное, вряд ли больше.       Но этот дым так красиво смотрится во всегда фиолетово-чёрной цветовой гамме Даби, в его ощущении, в том, как он выстраивает свой собственный мир. Будто заблудившийся агнец, нашедший единственную дорогу и пришедший ко спасению. Прямо к хищнику в руки.       Ястреб не знает, что он делает здесь в такой день. Ему бы повыше в небо, поближе к звёздам, подальше от копоти, смога и блуждающих в потёмках теней, у каждой из которых за пазухой по ножу. Но он здесь, и Даби курит, раскинувшись в заштопанном, как он сам, кресле.       — Летал проведать Бога? — Он хрипло посмеивается, лениво отводит руку с сигаретой в сторону. Ястреб улыбается уголком рта, покачивает головой.       — Сколько ни летал, ни разу его не видел, — отвечает легко. Даби только ухмыляется, весь он какой-то расслабленный, только Ястреб не верит. Чувствует, что это только видимо. Что там, под напускной ленностью, он собран, как кобра перед прыжком.       — Может быть, ты не там его ищешь.       Ястреб пожимает плечами и делает несколько шагов вперёд, преодолевая расстояние между ними. Конечно, Даби не похож на Бога, не похож на ангела, не похож на посланника, вообще ни на кого. Если и сравнивать, то он тот самый змей-искуситель.       И если Даби предлагает ему грех, если Даби вообще в принципе здесь для того, чтобы переломанные рёбра города стали всем городом сразу, если он тут для того, чтобы рак лёгких пустил метастазы по всему телу, Ястребу это не страшно.       Он берёт из холодных пальцев сигарету и закуривает сам.       Если Даби змей-искуситель, пришедший в далеко не райский сад за тем, чтобы совращать и грешить… Что ж, Ястреб разделит это яблоко с ним.

///

      Есть вещи, которые умиротворяют даже получше полётов под бескрайним небом. Для Ястреба оно всегда такое, даже если он знает, что рано или поздно край найдётся. Есть высота, которая слишком даже для него, но его устраивает и та, которая даётся. В конце концов, он никогда не метил выше головы.       Смешно даже.       Ручка лежит в пальцах привычно — слишком. Дело не в бесконечных отчётах, которые ему приходится заполнять поздними вечерами, порой настолько дотошно, что немеют крылья до самых кончиков перьев. В этот раз он не пишет — он рисует.       Кожа Даби не очень для этого пригодна. Более того, она может быть слишком чувствительной, настолько, что ничего не чувствует. Даби может сколько угодно кичиться тем, что давно мёртв, Ястреб знает, что это не так. Обнажённые пальцы сжимают сгоревшее запястье, он чувствует кончиками размеренный пульс, бьющийся под кожей.       Крутящийся шарик оставляет после себя чернильный след. От середины кисти Даби тянется узорчатый рисунок-мехенди. Перья и орнаменты, раскрывающиеся на середине предплечья. Хной было бы лучше, но Ястребу выбирать не из чего. Секундный порыв привязывает их двоих к месту вот уже на сколько времени, и Даби молча наблюдает. Медитирует, может. Смотрит, подперев щёку другой рукой. Молчит.       — О чём думаешь? — Ястреб спрашивает просто так. Он не ждёт ответа, ему хорошо и так. Это молчание уютное и спокойное, за дверью в Лиговском логове тоже тишина.       Но Даби удивляет его: склоняется так, чтобы оказаться даже ниже самого Ястреба. И всё ради того, чтобы поймать зрительный контакт. Удержать его. Прикипеть к нему.       — О том, сколько в тебе масок, — растягивая гласные, говорит он. И улыбается, медленно разводит уголки рта в стороны, сильнее прикрывает глаза. Он похож на искусителя каждым своим действием всё больше и больше.       Ястреб неловко посмеивается и отводит ручку в сторону, чтобы не испортить рисунок неаккуратным мазком. Оттирать несмываемые чернила тяжело, он не хочет всё запороть вот так.       — Правда? — Он улыбается, опускает плечи. Смотрит прямо, скрывать ему нечего. В том, что он делает сейчас, ни капли лживости. Он показывает Даби то, что правда любит. — С чего ты это взял?       — Ты хочешь казаться хорошим, — со скучающим видом бормочет Даби. Теперь он рассматривает ногти. Такой забавный. — Хочешь быть нужным, м? Готов принять удар на себя, принести себя в жертву. Ты в курсе, что твои страдания на небесах не зачтутся?       — Я никогда не стремился на небеса в этом плане. Мне хватает моих. Я в любой момент могу туда подняться, но знаешь, какими бы ни были сильные крылья, они не способны держать меня там вечно.       — Тем не менее, — Даби опускает ладонь рядом с его, наклоняется ещё чуть ближе, снова смотрит в глаза, — во что ты веришь? Для чего так стараешься?       — Во что мне верить, Даби? — Ястреб хмыкает, тыкая колпачком от ручки ему в лоб. — Чудес не случается, мы сами их творим. Я верю в то, что сегодня домой вернулось очень много людей. Что они сейчас отдыхают в кругу семей или за любимым хобби, а не лежат на столе у судмедэксперта в ожидании вскрытия. Или не горят в кремационных печах. Я верю, что помог достаточно, чтобы моя мечта была ближе.       — Тебе так хочется, чтобы у всех всё было хорошо… — Даби касается его пальцев кончиками своих, холод бежит вверх импульсами, пульсирует, проникает внутрь, под чувствительную, открытую без перчаток кожу. — Но чего хочется тебе самому? Что сделает тебе самому хорошо?       — Ты, верно, думаешь, что я конченный альтруист. — Ястреб слегка откидывается назад, смотрит сверху, хотя чувствует себя подчинённым. Что ж, сдаваться просто так не в его характере. Даже если он готов наклониться вперёд, навстречу, он не сделает этого просто так. Поиграть он тоже любит. — Но смею тебя заверить, это совсем не так. Если будет нужно использовать грязные методы, я это сделаю.       — Ты спал с кем-то ради цели? — Вопрос неожиданный. Ястреб пожимает плечами.       — Даже если так, то что…       — А хотел этого?       — К чему ты…       — Когда в последний раз ты делал то, чего действительно хочешь? — Даби щурится, склоняясь ниже. Всё так же смотрит в лицо, всё так же чарует голосом, играет с ним. Ястреб постукивает кончиком ручки по его предплечью, но ответить ему не дают, Даби нападает снова. — Ты так и не ответил на такой простой вопрос, а ведь язык у тебя подвешен. Ты, очевидно, считаешь, что чем больше жертв принесёшь, тем лучше о тебе будут думать. Удобный мальчик, хороший, исполнительный, готовый прилететь по первому зову к плохим мальчикам, лишь бы все были в порядке. А что, если мы тебя тут убьём? Может, нам попытаться? Меня одного более чем хватит.       — Не сомневаюсь, что у тебя это получится.       — Ты просто так это примешь?       — Нет, конечно! — Ястреб смеётся, подрагивают под тёплой геройской курткой плечи. — Без боя не дамся. Не думай, что я не способен убить кого-то из вас.       — Ты не такой безобидный, каким кажешься, хах?       — Очевидно.       — И на вопросы отвечать не намерен.       Ястреб ухмыляется, наблюдая.       — Очевидно.       Даби выпрямляется, смеряет его оценивающим взглядом. Кривит линию рта, хмыкает и отворачивается снова. Рука всё так же лежит на месте, и Ястреб возвращается к рисованию. Мехенди почти закончена, он рассматривает её и думает, что ещё можно добавить, когда сам задаёт вопрос:       — Чего хочешь ты, Даби? Я знаю про твои цели. Но мне интересно, чего ты хочешь именно сейчас.       Даби резко ныряет к нему, едва не сталкивается носом с его. Только быстрая реакция Ястреба спасает их от травм, но он соблюдает совсем крошечную дистанцию. Между лицами пара сантиметров, не больше. Тёплое дыхание пахнет сигаретами, стелется по губам едва ощутимым фантомом. Ястреб не отстраняется больше. Лазурь глаз напротив затягивает, она яркая и живая. Она красивая, захватывает дух. Она как небо там, над густым одеялом из облаков.       Ястреб влюблён в это небо, оно самое тёплое и самое нежное.       Глаза Даби — не такие. Они холодные и горячие одновременно. Они — то, что увидишь последним перед тем, как отправиться в ад. Они цепкие и колючие. Ястреб находит их особенными.       — Поцеловать тебя, — выдыхает Даби, ухмылка растягивает губы. — Развратить. Разобрать по кусочкам и узнать, какой ты на самом деле. Позволишь?       Ястреб посмеивается, мягко сжимает его горло и поглаживает подушечкой большого пальца вдоль косточки нижней челюсти. То, какой Даби в его руках податливый, непривычно и неожиданно. Но громче слов говорит о том, чего сказать просто так он не хочет.       — Всё, кроме поцелуя.       Даби вскидывает брови.       — Это почему?       — Мы даже на свидании не были. Я не целуюсь просто так.       — Пойдёшь?       Ястреб хохочет.       — Попробуй позвать и узнаешь.       — Ты находишься в стане врага. Разве ты не сделаешь это, чтобы выжить?       — Вряд ли. Я бы предпочёл другой способ.       — А если тебе прикажет твоя великая комиссия?       — Мм, вряд ли мне такое прикажут. Но если всё же да… то да.       — С теми людьми целовался? — Глаза Даби темнеют, Ястреб видит это слишком ярко. Даби, получается, ревнует? Как мило. Очаровательно. Ястреб накрывает пальцами его губы, давит легонько, оглаживает нежно.       — Так много вопросов и все они об одном… Ради цели я могу даже наговорить им о любви, — урчит он, понижая голос. — Но мы оба понимаем, что это всего лишь сладкая ложь.       — Мне ты тоже будешь лгать? — Даби тоже понижает голос, осознанно или нет. Подстраивается под ритмику, мимикрирует под тему. — Если понадобится. Для цели.       Ястреб хрипло смеётся и убирает руки. Он видит, как Даби безотчётливо, а может, наоборот, тянется за прикосновениями. Кожа у него грубая и нежная, зависит от места, к которому прикасаешься. Везде — чувствительная. Везде — он живой. Кто тут ещё лжец.       — Тебе я скажу правду, — обещает он. Даби хмыкает. Отстраняется. Успокаивается.       И толкает к нему руку с незаконченным рисунком.

///

      Прикосновения к крыльям — это всегда взрыв в мозгу, во всём теле сразу.       Ястреб не любит, когда его трогают просто так, хотя сам он достаточно тактильный. Временами. Он может обняться, взяться за руки, повиснуть на ком-то. Может положить голову на плечо, предоставить собственное. Может подставить и спину — во время боя. Может пожертвовать крыльями, если будет нужно.       Но просто так притрагиваться к ним не позволяет.       Даби это игнорирует полностью.       Даби накрывает место между ними, там, где кожа чувствительнее всего с непривычки. Ладонь его горячая и без огня, шершавая, длинная. Он вплетает пальцы в пух, слабо сжимает тонкие косточки. Ястреб не шевелится, хотя первый его порыв — вырваться, конечно. Он давит его. Потому что иначе будет больно. Больнее, чем сейчас.       Даби опускает голову ему на плечо, для этого приходится опустить крылья, позволить маховым перьям растянуться по грязному дощатому полу. А ведь доски тут скрипят, как ему удалось подкрасться так незаметно?       Ястреб ждёт. В отражении на мутном стекле лицо Даби задумчивое, он рассматривает перья вблизи так, как никогда раньше не делал. Что-то сворачивается у Ястреба в животе, когда он просто наблюдает за ним и гадает, что же такое творится у Даби в голове.       Ладонь скользит глубже в перья, зарывается в них. Каждое из них посылает в мозг сигнал, и Ястреб прикрывает глаза, пережидая лёгкое головокружение. Конечно, нервных окончаний в самих перьях нет, связь между ним и ими несколько иная. Но он чувствует, как горячее дыхание стелется по ним. Слышит, как они шуршат от прикосновений.       — Что будет, если тебя их лишить? — Голос звучит густо, как патока, как смола, затекающая в уши и рот. Ястреб мелко подрагивает от того, что этот голос он тоже чувствует. Каждое сказанное слово. Каждую растянутую букву, каждую глухую согласную. Каждую шипящую — Даби всегда катает их на языке.       — Очевидно, я не смогу больше летать, — Ястреб старается, чтобы нейтрально. Для него любое прикосновение к перьям — опасность, а уж сейчас, когда инициатор их Даби, владеющий пламенем, она зашкаливает. Но Даби не спешит жечь. Даби смещает голову в сторону, пока не тычется носом в изгиб крыла, которое сам же приподнимает.       — Может, мне сделать это, чтобы ты не смог отсюда улететь, — бормочет он. Ястреб невольно напрягается снова.       — Давай не надо.       — Ты станешь совсем безоружным, если это сделать, м?       — Сам же знаешь.       — Значит не сможешь никого убить.       — Не нужно пытаться убить меня, — Ястреб разводит руками и разворачивается лицом, освобождая крылья из чужой хватки и внутренне выдыхая. Теперь он видит склонившего к плечу голову Даби вот так, прямо, не через отражение. Своими глазами, а не перьями. Не органами чувств, которых нет у других людей. — Чего ты хочешь, Даби? Кроме того, чтобы приковать меня к себе.       — Приковать тебя к себе. — Даби ухмыляется, руки скользят не в карманы, а на бёдра Ястреба. Даже сквозь толстую ткань карго они жгут. — Звучит отлично… Но пока что мне просто интересно. Не нужно нервничать, птичка.       — Да как-то, знаешь, сложно, — Ястреб нервно посмеивается, — когда ты трогаешь их вот так. Мы оба знаем, что тебе под силу сделать всё, что ты сейчас наговорил.       — Даже привязать тебя к себе?       Ястреб щурится, рассматривает лицо напротив, изучает. Какие могут быть у Даби мотивы сделать это? Какие способы он использует, если исключить прямую угрозу?       Даби медленно улыбается, притягивает к себе так же, пока не вжимается почти всем телом. Он жёсткий, жилистый, плотный и настоящий. Там, где они соприкасаются, горячо и по-настоящему, не просто какая-то игра.       Ястреб кладёт ладони ему на плечи, готовый оттолкнуть или хотя бы удержать на месте. Он не пытается отстраниться сам, даже когда крылья больно упираются в подоконник. И даже когда Даби склоняется к нему вот так, что между ними снова не остаётся никакого пространства, когда его дыхание касается губ, сегодня почти безвкусное, Ястреб не отталкивает его.       — Я хочу тебя, — шепчет Даби, — себе. Хочу разрушить твою святость, смять её, разорвать её. Хочу, чтобы ты пал до меня, снизошёл до меня, покорился мне.       — С чего ты вообще взял, что я святой? — Ястреб искренне не понимает, что за странный фикс у Даби на святости и божественности. Наличие крыльев не делает его ни святым, ни праведным, ни, уж тем более, чистым. Из них двоих он куда грязнее, чем Даби, руки которого в крови по локоть. У Ястреба в разы больше скелетов в шкафу, и, если Даби так жаждет о них узнать, может, стоит рассказать в красках про каждый. — Я точно так же, как и ты, грешу каждый день. Нет во мне ничего святого, Даби.       Должно быть, дело в мыслях. Есть что-то у Даби в голове, что зудит и царапается, и кусается, и рвётся наружу. Что-то, что пляшет в его глазах, когда он вот так смотрит на Ястреба, пока в зрачках его закручивается спиралями бездна, в которой он живёт. В самых её глубинах. В самых адских её низах.       Должно быть, дело в крыльях, которые он снова сжимает — в этот раз не основания. Там не так больно, почти даже никак. Пальцы вновь зарываются в длинные перья, перебирают стержни.       — Ты правильный, — едва не шипит он. — Ты недосягаемый. Может быть, если я сожгу их, ты опустишься достаточно, чтобы я смог тебя достать.       Ястреб улыбается, зарывается в его волосы обеими ладонями так же, как он — в перья. Подстраивается, расслабляется, выгибает поясницу, тянет за собой. Мягко подаётся ближе, касается кончика его носа своим и трётся. Он щурит светящиеся глаза, он слышит, как сбивается и дыхание, и пульс у Даби. Он видит, как его зрачки расширяются, едва он получает хотя бы толику того, чего хочет.       Ястреб ведь не тупой, он всё понимает. Кроме этого пунктика на посланниках божьих.       Ястреб чей угодно, но только не божий.       — Если так уверен, что не в силах дотянуться до меня, что же ты делаешь прямо сейчас? — он почти шепчет, этот тон чарует Даби ничуть не хуже, чем Даби — его самого. Они равно открыты друг перед другом, равно пропитаны. Одержимы по-разному. Зависимы почти противоположно.       Ястреба всегда будет влечь небо, а Даби — тьма. Но здесь, в какой-то богом забытой квартире на задворках города, там, где даже злодеи не рискуют лишний раз показывать носа, обе эти плоскости пересекаются в руках Даби, сжимающих красные перья, и пальцах Ястреба, перебирающих чёрные пряди.       — Тебе всё ещё нужно свидание, — последнее слово Даби выплёвывает. Ястреб посмеивается в ответ и притягивает его ближе, склоняя голову так, чтобы носы не мешались. Он всё ещё только шепчет в губы, не касаясь их.       — А тебе всё ещё нужно разрешение?

///

      Откровенно говоря, правда, начистоту, нет в Ястребе ничего от святости. Нимб не висит над головой, он не созванивается с Богом каждый вечер, и перья его не белые — красные. Как кровь. Как старая ржавчина. И жизни спасать — да, но сколько он их забрал по приказу свыше?       Он рассматривает себя в зеркале, пытаясь найти хотя бы что-то, что так сильно цепляет в нём Даби. Хотя бы что-то такое, что укажет на причастность к небесному пантеону. Откуда ему падать, если в рай путь для него заказан? Бог сам бы отвернулся от него, узнай Он, что Его сын прячет в темноте.       У Ястреба светлые волосы, но вряд ли Боженька позволил бы ему щеголять с такой причёской. Он бы здорово отчитал его за небрежность, за едва заметную бородку, за кустистые брови, за россыпь золотистых веснушек на спинке носа, плечах, спине и предплечьях, ведь все знают, что ангелы должны быть идеальными. Они должны быть красивыми.       Они должны быть беспристрастными, чтобы выполнять свою работу.       А Ястреб? Неотёсанный. Красивый, да, но не ангельски. Так, симпатичный, на любителя. Смазлив немножко, мягок с виду. Ничего особенного нет в нём — он похож на подростка в период бунта, когда и пирсинг, и тату, и сигареты в тайнике. Он сам в себе взрослого не видит, хотя иногда…       Он ведёт кончиками пальцев по собственной шее, обрисовывая сосцевидные мышцы и выпирающие ключицы. Иногда его касаются в самых неположенных местах люди, которых он толком не знает, но которые хранят нужную ему информацию. Прикрепить перо не всегда возможно, на белых нарядах без карманов они слишком заметны. В шумных клубах услышать нужные голоса невозможно, а большинство засранцев предпочитают именно такие места для обмена чем угодно. Не только информацией.       Тогда ему приходится выходить под свет софитов самому, и никто не думает о том, что он не просто так отдыхает. Ястреб умеет двигаться, умеет пить, умеет играть роли и прекрасно знает, как и что говорить, чтобы соблазнить кого угодно. Это не то умение, которое ему хочется иметь, но оно есть, и порой ему приходится им пользоваться.       Иногда эти люди целуют его здесь. Иногда сжимают руки, слишком увлёкшись, и ему приходится терпеть вместо того, чтобы отбиваться, ведь он средство по достижению, прежде всего. Герой. Смерть от удушения глупа для таких, как он, тем более во время секса, но… Ему нужно держать лицо, и он знает, как покрасивее перевернуться, чтобы подмять любовника под себя и взять контроль в свои руки. Так, чтобы это не было заметно.       Пальцы скользят ниже, на грудь. Прямо под ними бьётся сердце, ровно и выверено, точно механизм. А жив ли он? А может, он и правда всего лишь оружие. Послушная кукла, выполняющая приказы, какими бы они ни были, безоговорочно и правильно. Так, как нужно комиссии. Комиссии, которая торгует своим воспитанником, героем, которого создавала с детства, точно строгая мать.       Он не думает о любви. В жизни его такого понятия не существует вовсе. Он не знает, способен ли ощутить её к кому бы то ни было, ему не доводилось проверять. Но есть что-то, что он испытывает к Даби. Интерес, азарт, некую потребность во внимании. Желание прикоснуться. Страх испачкать то, что уже считает себя грязным.       Ястреб качает головой и прижимает ладонь к зеркалу. Там, на уровне живота. На боку, прямо под ладонью, вырезано чьё-то имя. Он не пытался от него избавиться, но отказывается читать чисто из принципа. Он не помнит, кем был тот человек, но помнит, какой был у него пульс, как страх сделал глаза выкатившимися, как давление на горло — на артерии в нём — заставило их стать стеклянными.       Он помнит, как ощущается на открытых ладонях кровь, его собственная и чужая. Он помнит, каково это, отмывать всевозможные жидкости с кожи, пока она не начинает сначала краснеть, потом шелушиться. Пока ранки не покрывают её от слишком усердного трения грубой мочалкой. Как когти раздирают её в тщетных попытках избавиться от нервного зуда.       Что же в этом святого?       Ястреб прижимается к зеркалу лбом. От долгого тяжёлого выдоха оно покрывается пятнами пара, он закрывает глаза. Не может видеть себя, не хочет, чтобы кто-то ещё видел его. Он грязный, использованный, давно уже падший. Но Даби считает его святым, это так глупо. Это так слепо.       Даби хочет, чтобы он пал, и чего стоит Ястребу дать ему желаемое, в самом-то деле?       Нежелание втягивать его в эту паутину.       Герои должны спасать людей, неважно, плохих или хороших. Герои должны быть правильными, но что делать тому, кого неправильным сделали?       И кто, в случае чего, спасёт злодея от такого героя?

///

      У Даби совершенно очевидно есть какой-то пунктик на перья, это понятно. Ястреб наблюдает со своего места за тем, как он крутит перо, красное, как кровь, как море крови, как кровавая крошка. Чувствует, как на самом деле осторожно он его держит. Насколько его пальцы сухие и мозолистые, насколько они прохладные, несмотря на то, что легко воспламеняются, будто жара внутри настолько много, что не сдержать.       Даби не пытается его сжечь. Даби просто изучает. Но перо само по себе совершенно обычное — необычным его делает Ястреб. Оно мягкое и гладкое, у очина пушистое, это щекотно. Он водит опахалом по внутренней стороне ладони, а Ястреб думает: "Это линия сердца, это — ума, а это — судьбы". Даби не даёт ему почувствовать линию жизни, прячет эту тайну, наверняка и сам знает, но не хочет делиться. Только кривовато ухмыляется, наблюдая из-под чёлки, глаза его расслабленно прикрыты. Хитрый блеск выдаёт.       "Это, — читает Ястреб, смотря ему в глаза, — бугор Юпитера, дальше — Сатурна, Аполлона и Меркурия. Чуть ниже — линия Солнца, за ней должен быть верхний бугор Марса, а сразу под — Луна". Но их там нет. Они выжжены и располосованы скобами, холодными, жёсткими, грубыми.       Даби ведёт дальше, по внутренней стороне запястья, по браслетам, которых тоже больше нет. Вместо них он обводит сухожилия, уцелевшие только чудом, и тонкие мышцы. Ястреб чувствует каждую линию, каждый толчок крови в венах на внутренней стороне.       — Ты что-то ощущаешь там? — шелестит тихо. Даби ухмыляется шире, очевидно чувствуя себя победителем в этой глупой игре. Игры-то толком никакой и не было, но он любит всё обращать в прелюдии. Перо у него оказывается по той же причине.       — Нет, — он выдыхает это с каким-то удовольствием, с придыханием, с лёгкостью, которую Ястреб в себе совершенно не находит. Внутри что-то до щемящего крепко сжимается, стискивается — Даби поднимает перо до уровня лица. — А вот ты ощущаешь, не так ли?       И дует на нежные бородки.       По спине у Ястреба проносится волна жара вперемешку с мурашками, он зябко ёжится. Это не укрывается от взгляда пытливых глаз, и под ними Ястреб правда чувствует себя так, будто его пытают. Будто прямо сейчас его всего растягивают на дыбе или жгут заживо в железном быке, а он запекается медленно в собственном соку, изнемогая, теряя рассудок.       Его пробивает мелкой дрожью, а Даби наблюдает за ним с удовольствием самого настоящего садиста. Только обмануть острые ястребиные глаза не получится — Ястреб видит, что садизма там меньше, чем мазохизма.       Даби ненавидит себя, иначе как ещё объяснить, почему он видит в этой комнате только одного ангела несмотря ни на что. Несмотря на цвет перьев, несмотря на невидимые следы от чужих рук у Ястреба под одеждой, несмотря на то, что на кончиках его пальцев тонкие острые коготки, которые он спиливает, но которые созданы явно не для того, чтобы чесать зудящие места на спине.       Даби видит то, что хочет, но совершенно игнорирует факты.       Даби совершает ошибку: он трётся о перо носом, трётся щекой. Он целует его.       У Ястреба подкашиваются колени, но он чудом остаётся на ногах. Это абсолютно новое ощущение, оно ошеломляет. Слишком много в нём нежности, полностью незнакомой и непонятной. И Ястребу от этого только хуже, его тошнит, его мутит, его ломает изнутри.       Даби понимающе мычит, прокручивая перо в пальцах. Он, чьи руки привыкли причинять вред и пачкаться во всяком дерьме, обращается с главным оружием Ястреба так, словно это нежный цветок. Словно оно не заострится, стоит только этого захотеть, и не вскроет глотку. Словно оно никогда вовсе не знало ни крови, ни жертв, ни разрушений.       — Никто прежде не касался тебя так, м? — Даби не ждёт ответа, он и так его видит, и так его знает. Он качает головой. — Какое упущение.       И целует снова, жарко, более чувственно. Ястреб тихо мычит, обхватывая себя руками. Его учили контролировать тело, он знает, что такое боль, он приучен к ней с маленьких. Но что делать с этим — без понятия. Всё его тело горит от простых прикосновений, которых никто никогда не позволял — и сам Ястреб не позволял тоже. Никому.       Даби не ждёт разрешения, всё правильно, больше ему это не нужно.       Ладонь его, обхватившая нижнюю челюсть Ястреба, ощущается уже привычнее, хотя её текстура непривычна. Даби смотрит сверху, точно удав, спокойно и уверенно. Ястреб стоит, но у него чувство, будто на коленях. Будто он молится, но не тому божеству. Будто умоляет, но мольбы его слишком размыты, и Бог слышит их по-своему.       — Они прекрасны, — шепчет Даби, и Ястреб дрожит. Скольжение пальца по стержню перебирает все его нервные окончания, посылает импульсы в кончики пальцев сквозь тело, словно он — оголённый провод. И, словно этого мало, Даби решает его добить — проводит по нему языком, прямо между двумя извивающимися кончиками.       Ястреб стонет. Ястреб тонет, он задыхается, ему горячо, а не жарко, ему плохо и хорошо. Он вцепляется в руку Даби, выдыхая его имя неосознанно, будто это единственное, что способно удержать. А держит его именно Даби, второй рукой обвивая талию и зарываясь в перья в основании крыльев.       — Падай, — шипит он. — Я поймаю.       И Ястреб — Ястреб падает.       Ничего в нём святого и правда нет.

///

      Сложно представить его кем-то, кроме засранца, но Даби умеет удивлять, это стоит признать. Не сказать, что у Ястреба на нём стоит крест — если и есть, значит в руках у него карта сокровищ, а не список кандидатов.       Случаются такие дни, когда крылья ощущаются неподъёмными. Когда Ястреб берёт на работе несколько отгулов за свой счёт, обещая, что обязательно отработает. Отпускают его всегда нехотя, но с уверенностью, что не подведёт.       Порой, кривя линию рта в переломанной полуулыбке, он прикидывает: каково это будет, просто взять и подорвать такое доверие. Как сильно изменится его жизнь с того момента. Как скоро его лицо и имя пропадут из новостных сводок после оглушительного скандала.       Это один из таких дней, второй по счёту. Как и весь вчерашний, этот он проводит лежком, закутавшись в крылья. С ними в кровати тяжело, неудобно, жарко, всё мешается, перья сминаются, а ведь их нужно держать красивыми — у него пусть немного небрежный, но всё же есть имидж.       Но он не скидывает перья. Он держит их в руках, вцепившись до побелевших костяшек.       Когда трогаешь их сам, боли нет, ничего нет. Никаких взрывов в мозгу, никакой слабости в ногах, никакой тахикардии. Обычная часть тела. Самая первая аналогия приходит в голову — с щекоткой, она же становится последней. Всё и так ясно.       Он утыкается в мягкие упругие стержни носом. Он проводит по ним кончиками пальцев, цепляет крошечными коготками. Он всё равно чувствует, как они пахнут — ничего приятного в этом нет.       Мыть крылья ему не очень нравится, но есть в этом что-то медитативное. В том, как они становятся тяжелее. В том, как Ястреб сам опускается на дно душевой и прочёсывает мокрые перья щёткой, чтобы равномерно распределить мыло и совершенно точно промыть все труднодоступные места. В том, чтобы смывать потом пену лейкой, вода горячая, клубы пара настолько густые, что кончики маховых перьев почти не видно.       Ястреб не спешит покидать душевую, даже когда тишина резко выключенной воды обрушивается на него металлическим звоном. Он сидит с закрытыми глазами, дремлет даже.       У него совсем нет энергии в такие дни, у него нет никаких желаний. Всё, что он делает, это спит или залипает в стену. О еде можно забыть, он просто не испытывает голода до первой оттепели. Сон не спасает, после него он ещё более выжатый и тугой. Максимум его возможностей — уход за своим оружием, вдумчивый, неспешный, кропотливый.       Едва вода немного стекает, он стягивает к себе на пол несколько махровых полотенец и начинает промокать всё, до чего может достать. Были бы крылья поменьше, с них можно было бы просто смахнуть всю влагу. Но здесь, в этой комнатушке, раскрыть их в полную длину невозможно, да Ястребу и не сильно это нужно.       Ему… чем-то нравится это занятие. Он просто погружается в него. Тихое, спокойное, медленное. Ничего не требующее. Всё полностью зависит от самого Ястреба, от того, насколько хорошо он постарался и насколько ему не плевать.       Перья пахнут водой, немного металлом, немного отдушками мыла. И всё равно недостаточно, чтобы перекрыть запах. К этому, в принципе, тоже можно привыкнуть. Он просто делает вид, что ничего не замечает, что ему только кажется. Что будто бы перья даже посветлели чуть-чуть, уже не такие тёмные.       В этот день меняется что-то. Он замирает, едва замечает крошечное чёрное пятнышко.       Это не запёкшаяся кровь, повторяет он себе, это не кровь, нет, не кровь, это… что угодно, но только не кровь. Он скоблит перо когтями, но попытка не даёт ему ничего, кроме лёгкого зуда в стержне. Тогда он не открепляет перо даже, сразу вырывает и рассматривает более внимательно.       Это не кровь, всё верно. Не грязь, не чей-то плевок. Не сожжённые бородки.       Он просто

      медленно

      портится.

///

      Даби находит его в таком состоянии, хотя Ястреб не помнит, чтобы давал ему адрес своего дома. Думать о том, как именно он проникает в квартиру, не хочется, да и смысл в этом, если он уже здесь.       Ястреб в голой постели. Обычно вокруг него ворох одеял и подушек, он всегда что-то обнимает, всегда что-то обхватывает ногами, всегда у него что-то под поясницей, ведь так удобнее. Но сейчас ему ничего из этого не нужно. Он полностью окутан крыльями, как коконом. После помывки они выглядят небрежно, он не довёл уход до конца. У него правда, правда, правда нет сил на это.       Горячая ладонь Даби касается его лодыжки, сжимаются длинные узловатые пальцы. Он всегда инициирует прикосновения первым, а Ястреб не бежит от них. И сейчас, несмотря на то, что прячется, он позволяет им случаться.       От себя не спрячешься всё равно.       Стоит ли размышлять о том, кто не смог убежать от Даби в этот раз? Убил ли он кого-нибудь, сжёг ли в своём пламени?       Ястреб знает, что спина у него открыта — там, где маховые второго порядка её не прикрывают. Знает, что Даби рассматривает гибкий росчерк позвоночника и бугры выпирающих позвонков, он чувствует этот взгляд. И когда Даби прикипает к старым следам от чужих рук, невидимым, но оставшимся навсегда там, под кожей, глубоко-глубоко, чувствует тоже.       Пальцы едва ли ощутимо, никуда не спеша, проходятся от самого затылка до поясницы, переползают на бок. Слабо сжимают его. Подушечка большого почти ласково оглаживает тонкую чувствительную кожу.       — Я чувствую каждое твоё ребро, — тихо говорит Даби, и ладонь полностью прижимается к ним. — Ты точно герой?       Ястреб сильнее кутается в крылья, свет сквозь них не проходит, они слишком плотные, пух в основании густой. Левое затекает в плече, неудобно изгибается в локтевом суставе. Но это даёт ему возможность оставаться в тени, пока самые уязвимые его части прекрасно видны. Все его несовершенства, все старые шрамы.       Даби перечисляет их кончиками пальцев, и его прикосновения проникают под кожу теплом, окутывают под ней. Он словно пытается вытеснить усталость, поселившуюся в каждой клеточке тела Ястреба, всю ненависть к себе, копившуюся годами и достигшую апогея в этом. Даёт ли Даби всем этим следам имена? Может, числа? Может, порядковые номера?       Ястреб не отвечает, но очевидно, что не спит. Даби слегка наваливается сбоку, отодвигает кисть крыла вместе с длинными маховыми перьями первого порядка. Он смотрит в лицо, и то, как бережно обращается с крылом, должно подстрекать. Но в кулаке у Ястреба сжато то самое чернеющее перо, и он смотрит на Даби с мольбой.       До шуток никому нет дела. Даби мягко обвивает его запястье и тянет на себя, заставляя подняться. Далеко идти не надо: придерживая второй рукой за талию, он усаживает Ястреба к себе на колени и прижимает, он такой бережный, такой аккуратный — разве заслуживает Ястреб такого обращения? Разве достоин он того, чтобы о нём заботились вот так? Как так получается, что никому нет дела, но есть — злодею?       — Ты совсем неважно выглядишь, — Даби шепчет, шёпот щекотно и тепло окутывает изгиб шеи, перекат плеча, обнажённую ключицу. Ястреб неосознанно жмётся ближе, полы чужого плаща прикрывают его, как будто у Даби тоже есть крылья. Чёрные, кожистые, стёганные, как покрывало.       Почему это так приятно?       — Чувствую себя так же, — отзывается глухо, пробираясь под плащ руками так, чтобы обвить ими чужую грудь. Под щекой у него бьётся медленно и ровно вовсе не его сердце, он неосознанно концентрируется на этом звуке. И ему становится спокойнее. Это заземляет его.       Руки Даби неспешно водят по его обнажённой спине. Красные крылья бессильно опущены, ниспадают на пол с края кровати, как водопад, перья вплетаются в складки небрежно сброшенных одеял. Даби мягко ворошит смявшийся пух в основании, перебирает пальцами. Тепло разрастается от его прикосновений дальше, но его не хватает, чтобы согреть всё.       Интересно, будет ли он по-прежнему считать Ястреба святым, если все его перья станут чёрными и гнилыми? Если все они выпадут и никогда больше не отрастут обратно? Если вместо густого оперения останутся только тонкие, переломанные ветки костей?       Если весь Ястреб на самом деле окажется таким же?       — Что случилось, птичка? — слышит он. Смешно, как в пустой квартире второго героя оба они шепчутся, словно кто-то может их тут засечь. Словно со всех углов к ним тянутся любопытные глаза и тычутся пальцы, мол, смотрите, это ведь так неправильно.       Ястреб отстраняется всего чуть-чуть, только чтобы просунуть между ними кулак и раскрыть его. Показать смявшееся, влажное, сильно потрёпанное чернеющее перо. Он ничего не говорит, Даби молчит тоже. Рассматривает, а о чём думает, неизвестно совершенно. Его лицо сложно прочитать, в этот раз Ястреб и не пытается, не смотрит даже.       Он чувствует себя плохо, но это не физическое ощущение. Оно внутри, там же, где все эти мысли. Оно липкое и такое же чёрное, каким становится оперение. Это не единственное такое перо, что он смог найти. Их всего три, но они есть, а причин Ястреб не знает, хотя догадывается. И оттого только сильнее накатывает нечто — нечто вязкое, нечто холодное, нечто удушающее.       Даби сжимает его ладонь и закрывает её, обнимает своей небольшой слабый кулак. Губы невесомо касаются волос, а Ястреб только ниже опускает голову, рассыпаясь в его руках так ничтожно и совершенно жалко. Даби прижимает его к себе второй рукой, ладонь лежит прямо между основаниями крыльев, гладит не их, а кожу.       — Ты позволишь мне к ним прикоснуться? — снова шепчет он. Ястреб посмеивается, хотя хочется ему совершенно не этого. Он тычется Даби в шею носом, весь какой-то пассивный и ведомый. И Даби держит его такого, Даби смотрит на него всё так же спокойно, уверенно и многосмысленно, в голове у него много всего, но он не спешит озвучивать.       У него замечательный шанс напасть, убить, уничтожить. Но вместо этого он бережёт, защищает, прячет. Никто не подойдёт. Никто не тронет больше.       — Ты и так их трогаешь, — почти насмешливо напоминает Ястреб, слабо тыча его в бок костяшками кулака.       — Ты не понял, — Даби криво улыбается уголком рта, обнимает его лицо обеими ладонями и смотрит в глаза, прижавшись лбом. — Ты позволишь мне их расчесать?       А Ястреб — он широко раскрывает глаза от удивления, забывает вдохнуть, а когда вдыхает, вместе с кислородом ему в кровь проникает что-то ещё. Что-то о боли, о жизни снова, это как первый вдох после рождения, когда только и можешь, что кричать.       Никаких слов больше не нужно, он просто кивает. Даби поглаживает его за ушами, подушечки больших пальцев скользят по скулам, под глазами, обводят острые метки во внешних уголках, а ко внутренним он прижимается губами в едва ощутимых поцелуях.       Сколько же в нём нежности, это так сильно обескураживает.       Ястреб тянется к нему, льнёт всем телом, как с теплу, как к свету.       В самом деле… Кто позаботится о герое, когда он сам не может?       Кто поймает его, когда он падает в бездну?

///

      Когда впервые встречаешься с Даби, думаешь о нём, что он напористый и решительный. Что весь этот его размеренный темп в движениях и текучесть речи, прикрытые с ленцой глаза, расслабленные стойки и позы — всего лишь показуха.       Но также непременно почувствуешь, что напускное оно только на первый взгляд: потом узнаёшь, что он так охотится. Ему некуда спешить, он умеет получать удовольствие от игры в долгую, ему нравится выстраивать стратегии и следовать им шаг за шагом. Все эти игры по большей части в его голове, а потом обнаруживаешь, что уже давно в его ловушке.       Интерес к Ястребу — факт, как фактично и направление. В долгих взглядах, в редких, но томительных прикосновениях, в тембре голоса, который он использует только в отношении него, есть что-то про любование. Как будто в жизни Даби так мало красивых вещей, а вот Ястреб — одна из них, самая главная.       Это не преувеличенный, не раздутый интерес, не какое-то тёмное влечение. Взгляд Даби постепенно теплеет от "только попробуй сделать что-то не то" до "сделай, я подхвачу", и Ястребу под ним жарко. Ястреб в полном геройском костюме, но чувствует себя обнажённым, уязвимым и — защищённым чувствует тоже. Это приятно.       Но в то же время Даби столько раз говорил про падение, про грехи и всё прочее, что Ястреб невольно тоже на этом зацикливается. Все эти слова звучат в голове снова и снова в одной и той же тональности, с лёгкой вибрацией в груди, с крошечным изломом в гласных. Даби говорит, что ждёт этого, а Ястреб — Ястреб ждёт тоже. Он уже и сам хочет упасть, но что именно Даби под этим подразумевает, не до конца понимает.       Даби кособоко усмехается, лениво развалившись на стуле и закинув руку на спинку. Он смотрит из-под прикрытых век, из-под чёрных длинных ресниц, из-под лохматой чёлки. Он красивый до ужаса, неоновый свет из заколоченных окон падает на него, как лучи софитов на сцене в прокуренном клубе. Он гвоздь программы, он тот, ради кого все здесь сегодня собрались.       Ястреб стягивает перчатки, обнажая руки перед ним вот так.       — Это значит, что ты всё ещё недосягаемый, — растянутые гласные тянутся по полупустой комнате лёгким налётом эха, хриплой рекой, сигаретным дымом на выдохе. — Паришь где-то высоко, — Даби поднимает руку и медленно ведёт из одной стороны в другую, будто показывает этот полёт, — а вот сюда, — он вытягивает руку перед собой и раскрывает ладонь кверху, — пока не садишься, и я не могу… — Он сжимает ладонь в кулак, ухмыляясь. — Так понятно?       Ястреб вскидывает брови, очки снимает тоже и кладёт их на край стула у двери. Разве чернеющие перья не доказательство того, что он уже давно-давно не так высоко летает, как Даби кажется? Даже если он скинет все перья, Даби будет наблюдать за ним снизу. Только в моменты, когда Ястреб находится с ним рядом, он наконец видит его наравне или около того.       — Я уже столько запретов нарушил, — выдыхает он, убирая руки в карманы, — прилетая сюда не по делам Лиги, а к тебе. Ты видел уже всё. Я не знаю, что хочешь увидеть ещё.       — Больше, — просто отвечает Даби, сильнее наваливаясь на спинку стула и делая новую затяжку. Голубой огонёк на кончике вспыхивает и горит дольше предыдущего. — Хочу увидеть действительно всё.       Ястреб смеётся, разводит руки в стороны, приподнимает, расправляет крылья. Вот он, весь, тут, на виду, смотри-не хочу, трогай, изучай, разворачивай, как новогодний подарок, пробуй, погружайся.       — Не знаю, что ещё тебе показать, честное слово. Ты видел меня почти убитым, ты видел меня в этой дурацкой и нелепой депрессивной фазе, ты видел мои гниющие перья… — "А ещё шрамы, и чужие руки на мне, и кровь, и грязь, и тебе всё ещё мало?".       Даби медленно выпускает дым, а тот стелется из уголков его рта, из ноздрей, окружает голову не нимбом уже — рогами. Фиолетовый неон выкрашивает их, вырисовывает в почти беспроглядно-тёмном пространстве росчерками, расставляет акценты. Даби поднимается со стула и подходит к нему, а кажется, что подплывает так же, как дым, только шаги на пол кладутся тихим шорохом, каждый чёткий, каждый реальный.       Ястреб вскидывает голову, и ладонь Даби ложится на его горло. Не душит, обнимает будто бы, большой палец поглаживает край челюсти. Даби делает последнюю затяжку и выдыхает ему в лицо неспешно, тонкой струёй, и Ястреб прикрывает глаза, приоткрывая рот, чтобы поймать её.       Он видит, что Даби это нравится, очень. Он видит, как загорается адское пламя в глазах напротив, как расширяются зрачки — не от темноты вовсе.       Подушечка пальца скользит по подбородку Ястреба, смазывает уголок рта, замирает на долю секунды и обводит нижнюю губу. Он никуда не спешит, и Ястреб расслабленно опускает плечи, показывая, что не против, что сдаётся, что это не белый флаг, но что-то похожее. Он трогает солёную кожу кончиком языка, и тот скользит внутрь, прямо по нему, вглубь горячего мокрого рта. Ястреб обхватывает его губами и легонько сосёт.       — Я всё ещё не видел тебя падшим, — шёпот Даби — захватывает, шёпот Даби — чарует, шёпот Даби — порабощает. Ястреб несильно сжимает его палец зубами, упирается острыми клыками в кожу. Тепло заливает щёки, крылья послушно складываются за спиной крест-накрест.       В самом деле, что ему ещё терять, да?       Он опускается на колени.

///

      В баре Лиги почти всегда тихо, даже если все члены в сборе. В барах, куда они ходят, тихо не бывает никогда.       Этот принадлежит кому-то из Сопротивления — все присутствующие тут отсюда же. Знакомые, празднующие, шумные, раскрепощённые. Словно в каком-то американском фильме, они хвастаются пушками, пьют на спор, показывают друг другу разные части тела, хватают друг друга за разные части тела, бьют тату прямо на столе в углу на разных частях тела.       Даби находится за барной стойкой, там, где лампы над головой только слегка вылавливают его из плотной полутьмы. Он не приобщён ко всеобщему веселью, его пальцы обвивают запотевший стакан с янтарным виски, кубики льда тихо позвякивают — Ястреб уверен, что слышит этот звук даже с такого расстояния, даже сквозь все тела, отделяющие их друг от друга.       Сигарета тихо тлеет, зажатая между указательным и средним.       Он складывает крылья, плотно прижимает их и прилизывает перья, чтобы никто не прикоснулся, чтобы никого не задеть. Когда чья-то рука неаккуратно мажет против них, он слегка щерит их — глупец тут же поднимает руки, едва столкнувшись с его взглядом.       Ястреб не любит грубить, не любит угрожать и не любит причинять вред. Но есть вещи, которые неприкосновенны даже несмотря на его миролюбивый и неконфликтный нрав. К тому же, крылья теперь не только его гордость. Они немного всё же принадлежат Даби, к которому он садится на колени почти сразу же, как до него добирается.       Даби не отрывается от созерцания чего-то перед собой, не выплывает из мыслей, отражающихся у него на лице густой тенью. Но его вторая рука, свободная, перемещается с края столешницы Ястребу на спину, прямо между крыльев. Пальцы зарываются в пух, в маленькие пёрышки в основаниях, пока сам Ястреб обвивает его плечи одной рукой, второй хватаясь за край стула. Так, из-за его плеча, ему прекрасно видно, как к ним прикипают взгляды. Это легко можно почувствовать. Это легко можно предугадать.       Ладонь Даби немного нагревается, тепло растекается по спине, согревает пространство между лопаток. Он подносит стакан с виски, делает глоток и беззвучно опускает обратно на подставку. Прямо напротив груди Ястреба его сердце бьётся всё так же ровно и сильно, выверено, правильно.       — Смотрят? — густой голос обволакивает, горячий выдох стелется по той части шеи, что к нему ближе и не прикрыта высоким воротом куртки. Ястреб утыкается в его плечо носом, не пряча глаз.       — Смотрят.       — Правильно. — Даби чуть поворачивает голову, зарывается в волосы у него на виске носом и едва ощутимо трётся. — Пусть смотрят. Пусть знают.       — Ты не против?       Даби посмеивается, бархатистый звук пробирает до костей мурашками. Это приятно. Это волнующе. Это ощущается правильным и нужным. Вторая ладонь ложится на длинные маховые перья, мягкие, аккуратные, ухоженные. Перья, которые он расчёсывал сам, в которые зарывался лицом, которые выцеловывал. Перья, которые так сильно его влекут, что он не скрывает этого даже на людях.       — О чём ты, птенчик? — Он улыбается, прохладная скоба слегка задевает край ушной раковины Ястреба. — Мне всё совершенно нравится. Ты мой.       Ястреб улыбается в ответ — это не та улыбка, которую он надевает для интервью, фотосъёмок или позирования с фанатами. Это не та улыбка, которую он дарит на дежурствах, не та, которой делится с теми, с кем работает и кого может называть друзьями или около того.       Он улыбается хищно, хитро, он улыбается по-настоящему, когда пробегает пальцами в волосы Даби и сжимает их чуть ниже затылка.       Так ему куда удобнее отстранить его от себя, увидеть лицо, увидеть эти жадные, неистовые глаза, смотрящие на него в ответ именно так, как Ястреб любит, чтобы они смотрели.       Единственное, о чём он жалеет — перчатки. Он бы хотел прикоснуться к Даби без них.       — Ты знал, что ангелы жестокие? А ещё очень жадные? — понизив голос, он почти мурлычет. Даби перемещает обе ладони ему на бёдра и сжимает, притягивает к себе ближе, вжимает в себя, а себя — в низкую спинку стула — лопатками.       — О? — Уголки его рта расходятся чуть шире в стороны, один привычно выше другого, изламывает рисунок улыбки, но не портит, нет, не портит, конечно же. Человеку вроде Даби идут такие — нахальные, ленивые, самодовольные. Человеку вроде Даби идёт смотреть глазами, которые медленно затуманиваются, которые никогда не раскрываются полностью, будто он всегда уверен в том, что лучше всех. — Мне попался самый жадный из них, м?       Какой смышлёный. Полностью проигнорировал часть про жестокость.       Ястреб почти любовно обводит край его щеки второй рукой, оглаживает скулу и наблюдает за тем, как Даби едва заметно льнёт к ней, как слегка трётся о неё. В черноте его зрачков есть что-то острое и затягивающее, чему Ястреб никак не может подобрать правильного названия.       — Попался, — шепчет он почти ему в губы, но в самый последний момент отстраняется. — Кто знает, может, я вознесу тебя на небеса.       — Ты знаешь, где мои небеса находятся, — Даби фыркает так же лениво, как и всё, что делает сейчас. Так же томительно. — Выше мне и не нужно.       Ястреб пропускает его волосы сквозь пальцы, мягко поглаживает заднюю сторону шеи, будто извиняется за возможно причинённую боль. Он бы так и сделал, если бы только Даби не любил эту боль. Если бы ему было неприятно. Не заметить такое невозможно, но Ястреб не видит в упор. А ведь он знаком с этим недовольством.       Прямо сейчас он лицом к лицу с точной противоположностью этому.       Искреннее наслаждение Даби выглядит, как неутолимый голод, как одержимость, как крепкая хватка на бёдрах, как тёплые руки на крыльях. Как мерно горящее пламя в лазурных радужках, которых почти не видно за чернью зрачка, когда он смотрит на него. Всегда черно. Всегда бездонно.       — Думаю, тебе пора подниматься. — Ястреб сжимает его шею напоследок и слегка откидывается назад, вжимаясь крыльями в край столешницы. Даби ухмыляется, подаётся следом за ним и выдыхает в его губы:       — Это тебе самое время падать.       Ястреб накрывает его губы кончиками пальцев, улыбка растягивает его собственные, ласковая, светлая.       — Так урони меня.       Он уже знает, что сзади него — зеркало.

///

      В комнате нет отопления, нет батарей, нет обогревателя, но Ястребу жарко. Воздух тяжёлый, пахнет странно, но ему так нравится, что всё здесь быстро напитывается их с Даби запахами. Как они смешиваются. Как это кружит голову, которую он медленно склоняет к плечу, затем — отклоняет назад, обнажая шею, выставляя ключицы.       К ним Даби прижимается открытым ртом. Жар его языка обжигает, густые выдохи опаляют кожу.       Это так вкусно.       Руки Даби неторопливые и цепкие: сжимают бёдра, стискивают задницу так крепко, что даже сквозь карго геройского костюма легко ощутить, насколько они горячие. Его волосы щекотно скользят по коже, когда он выцеловывает ключицы, будто это его новая религия и он всецело ей отдаётся.       А ведь для него не существует Бога.       Ястреб притягивает его к себе ближе, чувственно выдыхая в потолок. Под закрытыми веками пляшут огни, почти все они синие. Почти у всех них цвет глаз Даби, неповторимый, незабываемый, особенный до самой последней прожилки и крапинки. Такие, которые топят. Такие, которые захватывают сразу душу. Такие, в которых не страшно пропа́сть.       Такие, которые и есть про́пасть.       Ястреб приподнимает бёдра и двигает ими, медленно, вперёд, вниз, чуть выгибает поясницу, прижимаясь плотнее. Даби сжимает ладони крепче, туже, притягивает ближе. Он такой жадный, хочет вплести его в себя, себя — в него. Хочет поглотить всего полностью.       Проблема в том, что Ястреб такой же. Только грязнее.       Он сам тянется к нему, сам замирает напротив губ, выдерживая небольшую томительную паузу. Сам целует. Рот напротив открывается тут же, готовый для него, со вкусом виски, пламени и греха. Язык касается сначала несмело, на пробу, но Ястреб принимает его, пускает его. Обхватывает губами, посасывает и втягивает дальше, наконец-то углубляя поцелуй.       Это так отличается от всего того, что они делали раньше. Это так кружит голову, так спирает дыхание, так воспламеняет низ живота, что мышцы сводит.       Даби под ним словно распадается на части. Он не закрывает глаза, смотрит из-под ресниц, подрагивающих, бросающих колючие тени. Он направляет его руками, приподнимая и опуская так, чтобы они тёрлись друг о друга, чтобы Ястреб ощущал, что именно делает с ним, какую реакцию вызывает. И Ястреб повинуется, танцует на его коленях, показывая и получая в ответ то же самое.       Оба они друг перед другом открыты до невозможности этой тёмной безлунной ночью.       Оба они друг за друга держатся, делят дыхание на двоих, распаляются.       Оба они горят и оба пропитываются.       Раздевать Даби то же самое, что снимать обёртку с подарка. Когда знаешь очертания того, что ждёшь там, но непременно хочешь ощутить обнажённым, увидеть своими глазами, изучить досконально.       Даби подставляется под его руки, встряхивает плечами, скидывая плащ. Даби не подставляется под его губы — он ловит их, снова и снова, своими и целует, и целует, и целует… Откуда в нём столько всего этого? Столько граней, столько сторон?       Ястреб дрожит в его объятиях, но не от страха. Всё его тело пылает и горит, хотя ни одной синей искорки нет. Он тает и плавится, выгибается в спине и прижимается грудью, наваливаясь, а Даби ловит его вес, держит его, сжимает только крепче и шепчет в кожу:       — Покажи мне, — как заклинание. Как будто у него в кармане таинственный ключ, а он вставляет его в единственную подходящую скважину и открывает дверь — Ястреб поднимается с его колен и —       Физический контакт нарушен, но ему не холодно. Одного взгляда Даби достаточно, чтобы Ястреб продолжал гореть.       То, как именно Даби смотрит, звенит в нервных окончаниях, эхо рассыпается на осколки глубоко у Ястреба в голове, падает в грудь. Он стягивает с себя карго с утягивающим бельём и забирается обратно, и Даби ловит его, Даби смотрит на него, не отрываясь, Даби шумно вдыхает его и касается губами.       Быть с ним — само по себе что-то за пределами реального, за границами возможного, за чертой неизведанного. Оказавшись с ним в одной постели, на одной плоскости, впервые, впервые Ястреб ощущает себя так. Как будто он на коленях, но в коленопреклоненной позе перед ним — сам Даби.       Горячие пальцы касаются его между ягодиц, мнут упругие мышцы, оттягивают, сжимают, и он толкает бёдра вперёд, трётся о грубую ширинку штанов Даби чувствительной кожей члена, оставляет едва заметные влажные следы. Даби задыхается от открытости и готовности, Даби тесно в своей старой шкуре — он её скидывает.       Ястреб не ждёт, что его будут готовить, он привык к тому, что всё проходит быстро и резко, буквально пятиминутный механический процесс. Но Даби растягивает его пальцами, и это не больно, он осторожен, неспешен и последователен. Настолько, что сам Ястреб под его губами и руками извивается, взвинчивается и готовится взлететь без крыльев, но ему не дают, удерживают в крепкой хватке.       Этой ночью ему самому хочется вести. Может, Даби и предлагает отличную площадку для посадки, предлагает ему падение с кружащей голову высоты — Ястреб решает, что будет руководить этим сам. Он отбирает инициативу, втянув Даби в долгий, глубокий, грязный поцелуй, от которого воздух в лёгких заканчивается и голова кружится, и сам опускается на него. Даби стонет ему в рот, Ястреб глотает все звуки, что он издаёт, и обнимает крепче. Когти слабо вонзаются в ткань футболки у Даби на плечах — он не даёт её снять, Ястреб решает располосовать достаточно. Он ненавидит её сейчас.       Под кожей Даби горят пожары, в глазах — Инферно. Ястреб смотрит в них, туманные и голодные, и улыбается уголком рта сладко, заманчиво, обещающе. Ладонь прижимается к центру груди Даби, туда, где сердце бьётся далеко не ровно, но сильно, почти судорожно, загнано. Он давит, вонзает когти в кожу, он видит, что Даби нравится это, он видит, что Даби тащится от этого. Он видит, что Даби мало этого, он хочет ещё.       Он толкает его, и разметавшийся по простыням Даби — произведение искусства, самого запретного и скрытого от посторонних глаз. Ястреб никогда ценителем не был, но этим любуется, склоняя голову то к одному, то к другому плечу. И начинает двигаться.       Медленно, томительно, по всей длине он скользит неспешно, так, что у самого пальцы на ногах подгибаются. Он только хочет проверить реакцию, поднимается почти до конца и резко опускается, и Даби задыхается. От его ладоней на влажной коже бёдер расползаются лёгкие ожоги, но это хорошо, это замечательно.       Это именно то падение, которого Даби ждал. Не пошлое, не вульгарное. Оно о принадлежности, и Ястреб вверяет себя ему, наконец переводя вес на ноги и убирая руки. Он поднимает их над головой, выгибает поясницу и следует собственному ритму. Он чувствует, как изнутри его распирает член Даби, как его глаза пожирают всё, что Ястреб показывает ему сейчас. Чувствует, как мышцы напрягаются, сжимая крепче, и как Даби внутри него пульсирует.       Он расправляет крылья, нависая над ним самым настоящим ангелом, распятым и порочным, и Даби ловит его. Даби изгибается волной, чтобы толкнуться в него, Даби ненасытен и безудержен, и Ястреб принимает его полностью. Ястреб стонет его имя, наращивая темп, но руки перемещаются на задницу и притормаживают его.       Тогда он не пытается играть с длиной — он ухмыляется, ловит взгляд сильно потемневших сияющих глаз и ведёт бёдрами по кругу, медленно, давая почувствовать себя во всех направлениях. Даби стонет низко, протяжно и так разбито, по коже у Ястреба от этого звука бегут мурашки. Перья пушатся и вибрируют, он расправляет их, и Даби пропускает выдох.       Они на самом деле так подходят друг другу: вечно одинокий и носящий маски Ястреб и предельно настоящий Даби, в котором так много любви. Даби, которому отчаянно нужен ангел, и ангел, который отдаёт себя полностью во власть искусителя с лицом, глазами, голосом и руками Даби.       — Прекрасен, — шепчет Даби на выдохе, погружая ногти в мягкую золотистую кожу. — Ты выглядишь так, будто молишься.       Ястреб посмеивается, смахивает влажную чёлку с лица, зачёсывает её когтистой ладонью. Рука Даби тут же перемещается по боку и груди на его лицо, накрывает щёку. Ястреб льнёт к ней, трётся, а глаз не сводит, и Даби так открыто сглатывает прямо перед ним.       — А ты — будто перед тобой сам Бог, — шепчет Ястреб в ответ и упирается обеими ладонями в кровать рядом с его плечами. Даби плавно толкается в него снова, и снова, и снова, наполняя до самого конца, и Ястреб протяжно стонет, но глаза не закрывает. Он хочет видеть, он чувствует, что Даби этого хочет тоже.       Даби ухмыляется, весь немного подбирается.       — Лучше, — он шипит, сытый и ещё более голодный одновременно, — передо мной ты, ангелочек. Можешь молиться мне.       И переворачивает их одним рывком. Крылья раскидываются по постели, натягиваются, подрагивают в напряжении. Ястреб стонет в голос, как только Даби начинает двигаться быстрее, жёстче, глубже. Нависая над ним, Даби правда похож на хищника, даже больше, чем обычно. Всё его тело подвижно, всё его тело вытягивается и изгибается, когда он толкается вот так, когда трётся о него, когда Ястреб елозит по простыне влажной спиной, сцепляет ноги на чужой пояснице, тянет к себе ближе и бьётся в удовольствии.       Даби шепчет: "Дааа, птенчик, даааа, вот так, покажи мне всё", — и наваливается сверху, и Ястреб не может, просто не может сдерживать голос, не может не стонать, не может не вскрикивать от удовольствия, не может не звать его. Не может не взывать к нему. Он правда умоляет его, правда молит, правда молится.       Даби целует его — жадно, грязно, с языком и зубами, и пьёт все его звуки.       Пальцы его зарываются в пушистые дрожащие перья. Ястреб кончает с его именем на губах — именем человека, к которому он пал.

///

      В комнате прохладно, воздух остывает быстро. По мокрой коже он стелется засыхающей неприятной плёнкой. Ястреб рассеянно поглаживает лежащую у него на бедре ладонь, обводит подушечками пальцев скобы, изучает текстуру шрамов.       Даби курит, он снова ленивый, расслабленный, сейчас ещё и остывающий. От него в стороны исходят волны жара, и Ястребу не холодно только благодаря этому, хотя от душа он не отказался бы всё равно. Он поворачивает голову, как только чувствует, как чужая ладонь касается перьев.       Даби выглядит довольным. Глаза его щурятся, он зарывается в перья второго порядка, перебирает их, пропускает сквозь пальцы, как сам Ястреб — его волосы. Это уже ритуал, который они делят между собой. Оба они обнажены друг перед другом больше, чем телами. В этих прикосновениях всё то, чего они не могут сказать вслух, но всё равно понимают.       Ястреб поворачивается к нему боком, склоняется и ворует сигарету из его рта. Дым проникает в рот, бежит по дыхательным путям прямо в лёгкие и сворачивается там. Он не спешит выпускать. Даби наблюдает внимательно, глаза его темнеют снова.       Он выглядит одержимым. Ястребу нравится видеть его таким, если задуматься. Нравится, что Даби так на нём повёрнут, но что они могут существовать отдельно друг от друга.       Никакой созависимости.       Он выдыхает неспешно, через нос, и Даби растягивает губы в кособокой улыбке, больше похожей на клыкастую ухмылку.       — Хорошим мальчикам разве можно курить? — хрипит он. Ястреб фыркает и склоняется, чтобы сорвать игривый поцелуй с его рта. Сигарета возвращается к Даби.       — Я никогда не был хорошим мальчиком, — насмешливо парирует он, зарываясь снова в чёрные волосы. Под пальцами они мягче, чем кажутся, гладкие и приятные. Он прочёсывает их, закапывается в чёлку, зачёсывает её назад и целует в лоб. Даби подаётся навстречу этому прикосновению, едва слышно выдыхая. Он наслаждается таким вниманием. Ястреб легко улыбается, наблюдая за ним. — Я хуже, чем ты думаешь.       — Не верю. — Даби тянет его на себя. Он не действует грубо, даёт право отказаться, отстраниться. Даёт пространство для манёвра. Не настаивает. Ястреб совсем не против: перебирается ближе, забирается на него, расставив ноги по обе стороны от его бёдер, и опускается грудью поверх чужой. Крепкая рука обвивает его под крыльями, она осторожна, не сминает мягкие перья в основании.       — Ты же видел, — Ястреб неожиданно смеётся, — как я замаливал свои грехи. И даже этого недостаточно, чтобы смыть их.       — Мы всегда можем повторить, — Даби скалится в улыбке. Ястреб смеётся снова, складывает руки у него на груди и опускается подбородком на предплечья. Даби поглаживает кожу у него на боку, вырисовывает спирали и зигзаги. На боку, где вырезаны чьи-то символы, а он сверху перекрывает своим. Отпечаток горит и кусается, но Ястреб принимает его.       — Да… Думаю, одним разом мы точно не отделаемся.       Даби насмешливо фыркает, притягивает его ещё ближе и неожиданно целует в спинку носа. Ястреб инстинктивно закрывает глаза, и Даби пользуется этим, чтобы прижаться губами к закрытым векам по очереди. Это задевает где-то глубоко внутри, и Ястреб не сдерживает трепетного выдоха.       Он совершает ужасную, ужасную, страшную ошибку, доверяя так злодею. Он здорово косячит, пуская его так близко к себе. Ему бы лучше ударить по тормозам, развернуться и дать дёру, подготовиться и напасть первым, но.       По тормозам он не бьёт, а сдаёт.       — Всегда к твоим услугам, — обещает Даби ему в губы, и Ястреб снова легко улыбается. Ему тепло и спокойно, крылья окутывают их, как одеяло, надёжно и мягко. Свет из окон, опять неон, просвечивает сквозь расправленные перья. Даби немного приподнимается, делает предпоследнюю затяжку и выдыхает. Ястреб ловит дым губами, горячий и насыщенный. Даби расслабленно откидывается, оглаживает его волосы и неожиданно улыбается. — Ангел.       Лёгкие завитки дыма над головой Ястреба складываются в кривой и танцующий нимб, он золотистый и неровный. Ястреб ухмыляется, прикрывая глаза.       — Давно уже нет.       Он чувствует тонкий укол в крыле и поворачивает голову. Даби держит в пальцах одно из перьев за очин, медленно поворачивает из стороны в сторону, рассматривает. Любуется. А оно в чёрных кляксах, и Ястреб… просто закрывает глаза.       Таких перьев в его крыльях больше и больше, приходится подключать вторую руку, чтобы посчитать. Иногда он не укладывается в десяток. Иногда их больше. Он вырывает их, не сбрасывает, и они отрастают… и снова становятся испорченными.       — Мой маленький ангел медленно теряет святость, — бормочет Даби, и неожиданно широкая, около-маниакальная улыбка растекается по его губам. — И всё из-за меня.       Ястреб улыбается в ответ — жестокой, холодной, острой улыбкой. Он приподнимается, разрушая и так уже практически рассеявшийся нимб затылком, встряхивает волосами и зависает прямо над лицом Даби. Крылья приподнимаются, изгибаются, выламываются почти угрожающе, и он урчит:       — Из нас двоих грязнее теперь вовсе не я, — и оглаживает край щеки Даби самыми кончиками когтей. Скоба цепляется за них, он тихо мычит. Тонкие царапины краснеют на мёртвой коже, и Ястреб смазывает их подушечками. — Нет здесь больше ангелов, Даби. Мы оба давно уже пали.       Даби делает последнюю, самую глубокую затяжку и отправляет бычок щелчком пальца куда-то на пол. Если тут всё загорится, они будут танцевать в этом пожаре, пока не останутся одни угли на пепелище. Вот что обещают его глаза, и Ястреб приподнимает немного бёдра, чтобы сместить их и прижаться к вновь стоящему члену злодея.       — Добро пожаловать, детка, — выдыхает Даби вверх, чуть выше его головы, туда, где над ними нависает алое оперенье, и сплетает их пальцы, стискивает тугим замком. — Прямо ко мне в руки.       Ястреб сдувает чёлку с кончика носа и опускается на него, принимая до самого конца.       Почти полностью чёрное перо сгорает в синем пламени.

///

      Как же всё же непривычно видеть его в стенах собственного жилища…       Ястреб рассеянно ведёт по перьям щёткой, а сам следит за скитаниями Даби в пространстве. За тем, как он изучает каждый угол, перемещаясь, словно призрак, беззвучно и плавно. Он не торопится, им обоим некуда спешить в этот день. И Ястреб сам его пригласил, раз уж всё равно злодей в курсе, где он живёт, и даже больше.       В светлом убранстве Ястребовой квартиры много свободного места — самое то для могучих крыльев. У него есть просторный зал, в котором он занимается в свободные дни растяжкой или смотрит сериалы на диване. На кухне мебели почти нет, за исключением гарнитура, раковины, плиты и маленького холодильника. Он редко там что-то делает: у него либо нет времени, либо нет желания, и это не то чтобы плохо… Но иногда он находит домашнюю стряпню очаровательной и жалеет, что сам далёк от этого уюта.       Спальня меньше зала, и, если честно, Ястреб не совсем сам для себя понимает, для чего она ему, если он сам спокойно дремлет на диване напротив телевизора. Просто каприз, небольшая вольность. Ему иногда нужно пространство поменьше, такое, которое легко обставить, обвесить всяким, как-то украсить. Ему нужно гнездо, и куда удобнее вить его в маленькой комнатке, чем в большой гостевой с выходом на такую же свободную лоджию с панорамными окнами.       Даби ходит по его квартире без привычного плаща и в одной футболке и джинсах выглядит до умилительного беззащитно, совсем безвредно. Обычный молодой человек, немного панк, немного психопат. Ястреб понимает, что не столько контролирует его, сколько любуется им.       В солнечных лучах, падающих в квартиру сквозь незашторенные окна, он совсем другой. Юный, незнакомый. Ястреб перед ним в домашней одежде и с заколотыми назад волосами, щётка в руке подрагивает, когда он в очередной раз проводит по одному и тому же месту. Перья мягкие, чистые, блестят после полного ухода, включающего и помывку, и сушку, и защитные масла. Их приятно трогать, на них приятно смотреть.       Даби исчезает на кухне, шуршит там пакетами и посудой. Возвращается с двумя кружками с чаем, которого у Ястреба нет и в помине. Он конченный кофеман, он любит газировки, он без ума от энергетиков. Но чай пахнет вкусно, чем-то липовым и медовым, и он вытягивает забавно шею. Даби ласково щёлкает его по кончику носа и всучивает кружку, забирает щётку и замирает.       — Это попугай?       Ястреб вспоминает, что да. Что клетка его, большая и куполообразная, стоит в зале прямо перед лоджией, и там всегда солнечно и свежо — самое то для его маленького дружочка. Он посмеивается, а Даби всё рассматривает птицу у него в волосах.       — Он самый. Подарок от… фанатов.       Даби скашивает на него взгляд хитрых глаз, снова смотрит на попугая, судя по всему очень уютно устроившегося в пшеничных волосах. Там всегда бардак, нет ничего такого в том, что сегодня чуть больше. Сегодня он не Ястреб, сегодня он больше… кто-то другой, кто-то свободный, кто-то не обременённый геройской работой, кто-то обычный гражданский с небольшим бонусом.       — Похож на тебя, — Даби тянется, чтобы встрепать ему волосы, но не делает этого. Останавливается. Не хочет спугнуть уснувшего и наверняка всего распушившего перья розового попугая.       Ястреб находит это без малого очаровательным. Он прячет улыбку за краем кружки, глубоко вдыхает медовый привкус и делает первый маленький глоток. Тепло растекается внутри такой же патокой, приятно и легко. Так нежно.       — Ты напоминаешь мне ворона, — щебечет он, отдаваясь лёгкому утру так же расслабленно, как себя чувствует. Облокачивается на кровать свободной рукой, пока Даби ставит свою кружку на пол и перетягивает ближайшее крыло к себе на колени. Ястреб изгибает его поудобнее и расправляет перья.       Даби только хмыкает, показывая, что слушает. Ястреб смотрит на него, не в силах перестать улыбаться. Потому что в этот день происходит столько всего необычного, и ему кажется, что всё это — только для него одного.       Он ведь тоже достаточно жаден.       — Они такие… одиночки, которые могут находиться в стае, — неспешно перечисляет он, полностью передавая процесс расчёсывания перьев Даби. — Чёрные, пугающие, ассоциируются со смертью, всем таким загробным и мистическим. Но также очень умные, можно даже научить их разговаривать.       — Ты пересмотрел тот фильм, м?       Ястреб смеётся, лишь слегка откинув голову назад. Птица в его волосах крепче хватается за пряди, и он выпрямляется, извиняется перед ней тихим воркованием. Пара перьев переставляет обе кружки на комод в углу комнаты, ему слишком не хочется подниматься и прерывать приятные прикосновения.       — Да, вчера, — признаётся честно, глаза его лукаво блестят. — И пару десятков документалок, кстати. Но послушай! От главного героя исходит твоя энергетика. Тебе очень идёт такой стиль.       — Рокер, трагически погибший за пару дней до свадьбы с женщиной всей своей жизни, — тянет Даби, так же медленно проводя щёткой по перьям, красиво переливающимся у него на коленях, — и вернувшийся спустя год с того света, чтобы отомстить обидчикам за её страшную и мучительную смерть. Звучит пафосно, согласись?       — И романтично.       Даби поднимает на него взгляд из-под чёлки, слегка щурится. Резко подаётся вперёд и замирает в нескольких сантиметрах от лица Ястреба, тепло окутывает их обоих. Ястреб не отшатывается, он как раз тот, кто преодолевает эти последние жалкие крупицы расстояния, чтобы прижаться кончиком носа к его.       — Так ты у нас конченный романтик, — Даби ухмыляется. Ладонь ложится Ястребу на щёку, он обводит подушечкой пальца метку на внешней стороне глаза так, будто касается лепестков. — Что ж. Тогда я вернусь к тебе после смерти.       — Будешь мстить? — Ястреб находит своё безопасное место, вновь запуская руку ему в волосы и пропуская их сквозь пальцы. Даби млеет от таких прикосновений, это приятно — видеть, что он получает удовольствие не только от разрушений и мести.       — Каждому, кто посмел тебя коснуться. — Он серьёзно кивает. Ястреб вновь воркует, звук струится из самой груди, вибрирует в горле. Даби опускает взгляд на его губы, облизывает свои и растягивает в этой своей фирменной кособокой ухмылке. — И не уйду никуда.       — Я бы предпочёл, чтобы ты не умирал.       — Не могу гарантировать.       Ястреб посмеивается, хотя ему не весело.       Он сам целует его, растворяясь в солнечных лучах и тепле, исходящем от Даби волнами. Они всё же заваливаются в постель, перепуганный попугай взлетает, громко хлопая крыльями, и садится на напольную вешалку для одежды. Там же куксится, сонно моргая. Ястреб провожает его взглядом, а стоит Даби чуть сместиться, и ему больше не видно ничего, кроме этого лица, нависающего над ним.       Пальцы Даби скользят по внутренней стороне его предплечий, щекотно и чувственно, проникают между пальцами Ястреба и сплетаются с ними. Ястреб прикусывает нижнюю губу, задерживая дыхание.       — Только попробуй умереть тоже, — шепчет Даби. Ястреб обвивает его бёдра своими, фиксируя так близко к себе, насколько это только возможно.       — Не посмею, — обещает он. — Иначе куда тебе будет возвращаться?       — Всё верно, птенчик. — Даби замирает прямо напротив его губ, касается их, но не целует. Голос падает ниже и ниже, покрывается хрипящей корочкой, когда он продолжает говорить: — Ты только мой ангел. А я — только твой ворон.       — Самый чёрный.       Даби мрачно улыбается.       Ястреб сам подаётся вперёд.

///

      Наверное, он всё же какой-то неправильный. Наверное, ненормальный. Наверное, с головой не дружит, иначе как объяснить то, что вокруг всё плавится и трещит от ярости синего пламени, а он не пытается сбежать. Он нападает, сам идёт в огонь, прекрасно понимая, чем это для него кончится.       Потерять перья — да не страшно, он отрастит их снова. Самое главное закончить то, ради чего он вообще сюда пришёл, ради чего так долго старался, ради чего позволял очень многое и членам Лиги, и себе. Джин корчится, хватается за перила сведёнными пальцами. Осталось совсем чуть-чуть.       Между ним и Ястребом вырастает огненная стена, но сам Ястреб её словно не видит — перед ним только цель. Сгорбленная в агонии спина, перекатывающиеся мышцы, обнажённая плоть. Кровь.       Что стоит ему испачкаться ещё один раз? На давно грязных перьях такой красный уже не заметен. Он совершает рывок, разрывая стену пламени прямо перед собой. Ещё один мах наконец звенит выполненной задачей. Он не чувствует ничего, кроме сожаления, кроме пустоты внутри, кроме усталости.       Он правда этого не хотел.       Пламя Даби воет и клокочет, набивает тесное помещение густым дымом. Собственное имя, забытое, потерянное, звенит в голове его голосом. Надрывом в нём, лёгкой паникой. Даби знает его, но Ястреб представляет, откуда. Понятно, что на прямой вопрос ответа не получит, он и не пытается узнать.       Прямо сейчас, малодушно и трусливо, он просто пытается сбежать. Теперь, когда задача выполнена, здесь его не держит ничего.       Но Даби не из тех, кто упускают добычу. Он говорит что-то, кривит лицо, корчит жуткие гримасы, но почти все слова проходят мимо, теряются в эфемерном звоне пламени, его окружающего. Ястреб видит струи дыма, он понимает, что Даби тяжело поддерживать такую высокую температуру. Он знает, что Твайс был ему близок по-своему — настолько, насколько вообще можно быть близким к кому-то вроде Даби, всех отталкивающего и держащего на расстоянии, которое не сократить ни ногами, ни крыльями.       Насколько бы ни был Ястреб к нему приближён, всё равно этого недостаточно, чтобы простить убийство товарища. Он понимает и бежать пытается вовсе не от гнева Даби — от его пламени.       Крылья немеют, плохо слушаются. Он слышит, как трещат полые косточки, как сворачиваются с шипением обгорающие перья. Он чувствует боль в каждой клеточке тела, невыносимый жар марева, который легко сожжёт его всего целиком, не оставив ни крошечки.       — Вот ты и пал, — Даби открыто, жутко, безумно улыбается. Тяжесть его тела отпечатывается протектором ботинка на спине, Ястреб тяжело вдыхает, преодолевая спазм в лёгких, боль в груди.       Мёртвое тело прямо перед глазами, он видит его, прижимаясь к шершавому полу скулой. Пламя не щадит и его тоже. Здесь совсем не за что зацепиться, нечем отбиться. Перья больше не спасут его, он знает, что их нет. Даже самые маленькие пёрышки в основаниях крыльев уже догорают, он совсем безоружен перед хищником, который не будет больше с церемониться.       Даби хочет играть, а игры эти ничем хорошим не кончаются никогда.       Ястреб хватается за его голень, сжимает из последних сил, вонзает когти сквозь перчатки в кожу. Его сил не хватает, чтобы стащить Даби, тот наоборот разворачивает ступню так, чтобы больнее упереть её в то, что остаётся от крыльев. В жалкие обрубки, которые будут зарастать долго и болезненно.       — Я никогда и не был святым, — шипит Ястреб, полосуя когтями то, что может достать. Даби скалится шире, жутче, склоняется ниже. Давит сильнее. Так дышать становится почти невозможно, перед глазами темнеет от нехватки кислорода.       — Теперь я это вижу, — растягивая гласные, он ликует, но что празднует, непонятно. Глаза его светятся, такие живые сейчас, какими Ястреб никогда прежде не видел. Такие настоящие. Всё сидящее внутри безумие пылает на кончиках его пальцев, когда он сжимает одно из крыльев. — Тогда это тебе больше не пригодится, не так ли?       Огонь раскрывает алый сжигающий бутон прямо у Ястреба на спине.