До падения

      Когда в книгах описывают это состояние, почти всегда говорят, что оно чёрное. Персонаж падает во тьму, погружается в забытье, растворяется в темноте, вот это вот всё. Но Ястреб выплывает из него окончательно и может сказать, что оно не чёрное. Оно белое.       Чёрное начинается тогда, когда он открывает глаза и вспоминает.       Вокруг всё смешивается — как раз из чёрного и белого, — превращается в серый. Безликий мир окружает тишиной, редкими звуками где-то издалека, холодным, колючим ветром. До обожжённого носа доходят тяжёлые запахи, он не пытается распознать.       Для него всё пахнет одинаково.       Горящей плотью, густым удушающим дымом.       Сгоревшими перьями.       Палёной кровью.       Он не спешит двигаться, тела как будто нет. Ему даже кажется, что он мёртв. Может, от него и правда остаётся только мозг или, там, сердце, может, перегоревшая нервная система. Но, когда он фокусирует взгляд и кидает его вниз, понимает, всё тело на месте. Он просто его не чувствует.       Если закрыть глаза, так просто представить, что ничего нет. Он слишком лёгкий и невыносимо тяжёлый одновременно, его покачивает на волнах чего-то невидимого, но осязаемого. Там, под одеялом, обе его ноги, туловище, на одеяле — перебинтованные руки, к одной из которых змеится трубка капельницы. Не умер, вроде бы.       Он жалеет об этом.       Джин был хорошим человеком, не заслуживающим смерти, и лучше бы выжил он. Но перед глазами у него напуганный, маленький, непривычно сильный и решительный Цукуёми, мальчик-ворон, который не должен был там оказаться. Спина помнит прикосновение его рук, цепких и сведённых страхом. Помнит шершавые, почти бесплотные руки Тени, что держала его крепко-крепко.       Разве стоит он того, чтобы его же ученик врывался в стан врага и спасал его ценой своей жизни?       Ястребу жаль, что он не сгорел там до конца.       Да и есть ли теперь Ястреб?       Он просыпается окончательно, когда боль становится нестерпимой. Кашель рвётся наружу, каждый новый порыв раскрашивает перебинтованную ладонь в красные кляксы. Теперь она не видна снаружи, вся внутри. Он чувствует себя отравленным, но, когда врач спрашивает его, он молчит.       Это не первое его убийство, но первое настолько ощутимое. Первое, которое оставляет след не на крыльях или руках, а в самой душе. Вот теперь он и правда чувствует себя падшим. Теперь он и правда грязный. Теперь он и правда чудовище, которым представлялся, когда оспаривал любую святость.       Он смотрит на себя в зеркало. Сквозь отвращение и ненависть на него в ответ смотрит холодный, отчуждённый, жалкий, ничтожный Таками Кейго. Проклятье, от которого никогда нельзя было ни отмыться, ни избавиться, хотя он пытался. Иногда казалось, что чем выше взлетишь, тем дальше от тьмы окажешься. Ночные небеса тогда были похожи на мириады чудес, на открытый космос.       Вот здесь — он ведёт по губам — его касались мужчины и женщины, с которыми он вступал в сомнительные связи ради цели.       Вот здесь — он ведёт по шее — его сжимали, когда в горячке втрахивали в постель или запугивали, в основном мужчины. Женщины предпочитали трогать там открытыми накрашенными ртами, оставляя разводы помад по чистой, ничем не пахнущей коже.       Вот здесь — он ведёт по рёбрам — его били, когда он был ещё маленьким и слабым смышлёнышем, который едва ли стоял на ногах, но который вставал снова и снова и не собирался сдаваться. У него была мечта. Он всего лишь должен был быть послушным и готовым выполнить любой приказ.       Вот здесь — он ведёт по бёдрам — его держали, широко разведя в стороны, лет, кажется, с 12? Быть искусным любовником не умение с рождения, этому тоже приходилось обучаться. Сквозь боль и отвращение он научился сначала принимать это, потом даже полюбил. В конце концов, это всего лишь тело, которое стерпит всё. А телу легко доставить удовольствие, если правильно его подставить. Если правильно заточить.       А вот здесь… Он медлит, прежде чем повернуться к зеркалу спиной — вот здесь его касался Даби.       Даби, отомстивший за смерть Твайса. Твайса, которого Ястреб убил, напав со спины.       Больше там ничего нет.

///

      — Ты какой-то слишком тихий.       Руми смотрит на него, вальяжно откинувшись на кучу подушек. Видеть её такой — разбитой, покалеченной, наполовину уничтоженной — непривычно, больно, неправильно. Но она не теряет силы духа, и в этом вся Руми. Наверное, нет на свете ничего более сильного, чем её пробивной характер.       Кейго улыбается уголками губ, опуская взгляд. Обе его руки упираются в край стула, на котором сидит он, хотя она предложила ему достаточно места на кровати. В этой нелепой сорочке он похож на ребёнка, и ему дурно от того, как что-то такое делает его совершенно обычным. Не то чтобы он гнался за необычностью, но…       Без своих алых крыльев он сер и невидим. Он бессилен. Он ничего из себя не представляет, и это только вопрос времени, как скоро комиссия попытается от него избавиться. Страшно ли ему? Да не особо. Он ждёт того дня. И вместе с тем хочет, чтобы жизнь притормозила.       Даже забавно, что он — самый быстрый герой современности — так тяжело принимает перемены. Так медленно.       — Да как-т'… знаешь… — Говорить больно. Горло сжимается, связки поддаются с трудом. Даже дышать тяжело. Он разводит руки в стороны, представая перед ней совсем безоружным. Улыбка растёт на лице, но настоящего в ней ничего. — Словил тут… апа… тию. Затягивает… б-блин.       — Не увлекайся сильно. — Руми подаётся вперёд, откладывает планшет в сторону и смотрит в его глаза внимательно, долго, очень цепко. Её собственные слишком умные, слишком глубоко видят. — Ты ведь уже увлёкся. К чему это привело?       — Смотря про… чт-то… ты говоришь.       — Про него в том числе.       Кейго отмахивается и откидывается на спинку стула, тут же вскакивает от резанувшей лопатки боли. Руми хватает его за руку и тянет на себя, заваливая на кровать. Он не скулит в простыни только благодаря тому, что вовремя их закусывает и смыкает связки. Боль просто адская. Как бы ни пичкали его таблетками, ни обкалывали обезболивающими, ни залечивали причудами, она никуда не девается. Сидит там, под кожей, злая и колючая, и каждый раз как будто снова пламя Даби съедает его всего.       — Тебе больше не дают лекарств? — тихо спрашивает Руми, склонившись к нему. Он не очень хорошо это ощущает, но, кажется, её ладонь водит по его спине, там, где нет ожога, осторожно вырисовывая круги. Он переводит взгляд в сторону, позволяя себе просто лежать так, немного подкошено, немного переломано, немного уязвимо. Много неестественно.       — Пока… нет, — так же тихо отзывается он. — Я… справляюсь… без них.       — Кого ты обманываешь, — она фыркает, щёлкает его по уху и откидывает волосы с лица, зачёсывая одним уверенным движением. — Ты и с ними справлялся не очень.       Он задушено посмеивается: в чём-то она права. В дни, когда его накрывало особенно сильно, никто до него не мог дописаться. Он только предупреждал, что его не будет, и дальше сайдкики справлялись сами.       Руми касается его волос, небрежно поправляет торчащие в стороны пряди. Он не укладывает их тут, да и незачем. Они теперь короче, чем были, не такие пушистые. Он чувствует себя голым не только из-за того, что крыльев больше нет. Шею теперь ничто не прикрывает, спрятать глаза за чёлкой не получается. Геройского костюма — и того нет.       Он совершенно обнажён.       — Тебе следует сказать, что накатывает, — мягко говорит Руми, вороша пряди у него на затылке. — Если не продолжишь в ближайшее время, тебя снова размажет.       — Ес-сли так… подумать… — Он глубоко вдыхает носом и прочищает горло. Это мало помогает, и он переворачивается, морщится от рези в спине, но расслабляется только тогда, когда бедро Руми оказывается у него под затылком. — Какой прок… мне теперь… стараться.       Руми шлёпает его по плечу и смотрит сверху требовательно, почти зло.       — Ты идиот. Врачи же сказали, что, возможно, что-то ещё получится сделать.       Кейго разводит руками в полюбившемся ему так сильно жесте.       — Их прост'… снова… с-сожгут… — он выдыхает, успокаивая неожиданно разогнавшееся сердце. — Если… отрастут.       — Ага, дурень, если успеют. Ты же самый быстрый герой, ну.       — А ты… с-самый… очарова-ательный. — Кейго улыбается ярко и обворожительно, улыбка меркнет так же быстро, как появляется. — Тодороки… Тойя, хм? Кто бы… м-мог… подумать.       — Да уж. — Руми откидывается назад, на выставленную руку, даже не пытаясь смахнуть его с места, где его голова давит на заживающую культю. Наверняка ей больно, но она не показывает этого. Руми сильная и никогда не опустит рук, даже если от неё не останется и пальца. Кейго хочет быть таким же. Кейго таким быть не может. — Давай не думай об этом, понял? — Она хватает его за подбородок и заставляет запрокинуть голову назад, сильнее надавить затылком на культю. — Разберутся там без тебя. Говнюк выжил, судя по всему. Предоставь его устранение кому-то другому.       Кому-то другому, да?       Кейго улыбается уголками рта и показывает большие пальцы.       Что делать, если он этого не хочет?

///

      Жизнь без постоянного напоминания о святости поначалу кажется пустой и незнакомой, но он помнит, как это было до Даби. До того, как он повёлся на всю эту чушь про ангела и Бога, про падение и растление.       Примерить на пару секунд чужую роль было занятно. Кейго привыкает к ней слишком быстро. И сейчас перед ним не Даби, а Цунагу, и оба они знают, что он из себя представляет на самом деле.       — Мне жаль, — едва слышно говорит Цунагу. Кейго только улыбается, не пытаясь ни закрыться, ни уйти от разговора. Он и не уточняет, о чём речь, и так понятно. Цунагу смотрит ему за плечо. — Они мне очень нравились.       — Они много… к-кому… нравились, — размыто отвечает Кейго, привычно напрягая мышцы, которые заставляли крылья двигаться. Боль стреляет сквозь позвоночник в самую макушку, пропиливая мозг. Он жмурится почти незаметно. — Один вон… д-даже оставить их… не смог. Решил забрать. Многовато драмы!       — Ты любишь драмы, — напоминает Цунагу, и Кейго хрипло, пусто смеётся.       — Да, пожалуй… Но только… хорошие.       Цунагу — тот, кто прикасается к нему редко, но всегда, всегда, всегда бережно. По-отечески. Сейчас он кладёт широкую ладонь Кейго на голову, осторожно треплет волосы. Его руки тёплые и мягкие, бесконечно чистые. Кейго под ними неосознанно расслабляется, затихает, склоняет голову. Ему стыдно до ужаса, он чувствует, будто разочаровал Цунагу больше, чем кого-либо ещё.       Нет нужды прикидываться кем-то, кем он не является. Нет потребности надевать шутовские маски, а ведь у него их целая коллекция. Нет необходимости казаться сильным, когда сил нет.       Цунагу принимает его таким, какой он есть, несмотря на то, что Кейго его убил.       — Никаких новостей? — Голос его шелестит чуть громче книжных страниц, такой же чуткий и едва уловимый. Кейго покачивает головой.       — Никто не знает… удастся ли их… вернуть, — осторожно подбирает слова, придерживается определённого ритма. Стоит начать спешить, он будет задыхаться сильнее, боли станет больше. И это лишь часть правды, но такой хрупкой, что он сам боится верить в неё. Поэтому не афиширует. Хотя если и есть человек, с которым он хочет поделиться, то он перед ним. — Пока сил хватает… только на то, чтобы… заживить… ожог.       Цунагу понимающе мычит.       — Он зудит?       Кейго поводит плечами и посмеивается, утирая кончик носа тыльной стороной кисти. Смотреть Джинсу в глаза стыдно, но он смотрит. У него есть и разрешение, и прощение. Нет только собственного, но это он упускает. Опускает. Топит.       — О-кхх, ещё как… И страшно шелушится. Чувствую себя… з-змейкой.       — Позволишь мне посмотреть?       "Ты позволишь мне к ним прикоснуться?” — фантом окатывает спину кипятком. Кейго мелко вздрагивает, горбится сильнее, медленно ведёт плечами по очереди, разминая натянутые мышцы. Очередной спазм проносится так некстати, будто пытается наказать за всё, что он сделал. Нет больше эфемерного "за что-то", Кейго прекрасно понимает, что его всегда будет за что наказать.       Быть может, Бог и правда есть. Быть может, Ему не нравится конкуренция, и Он предпочитает устранять всех, кто способен с ним конфронтировать. Быть может, именно это Он и сделал. Наказал одного из своих сыновей, лишив его чего-то настолько важного.       Может, Ястреб подлетел в этот раз слишком близко к небу — настолько, что оставил несмываемый отпечаток.       И может, на самом деле всё не настолько плохо. Может, он всего лишь замедляет его, а не устраняет полностью. Там, сквозь грубый шрам от ожога, похожего на узоры от мороза на стекле, пробирается зуд. Он не проходит, ночами Кейго из-за него не спит и мечется в постели, хрипя и хватаясь за всё подряд, лишь бы отвлечься.       Там, где кожа нежно-розовая, и серая, и красная, он видит крошечные красные точки чехликов. Он знает — так растут перья. Он знает, если крылья и будут, они не смогут сравниться с теми, которых он лишён.       Ему страшно спугнуть собственную надежду. Страшно, что Бог опомнится и решит передумать. Страшно, что всё это лишь кажется ему, отчаянно желающему, чтобы всё было, как раньше. Чтобы он снова мог летать. Но под накидкой, там, под тугими повязками, растут новые кости — и они полые.       Он качает головой и улыбается, поднимая на Цунагу взгляд.       — Прости, но… там не на что… смотреть. Не переживай, всё… в-в порядке. Это всего лишь… естественный… процесс… з-заживления.       Цунагу понимает, он знает, он видит по глазам. Цунагу можно назвать забавным и нелепым, неуклюжим даже, но точно не глупым. Он медленно кивает в ответ, и Кейго улыбается шире.       Улыбаться ему совсем не хочется.       Естественный процесс заживления, да?

///

      Это преуменьшение века. Никогда прежде Кейго не испытывал такой боли. Никогда его спина не пылала вот так, даже когда Даби жёг её со всей яростью, что в нём скопилась. Ни одна обида не может жечь так.       Кейго в своём собственном теле тесно и плохо, его перемалывает. Он мечется, вонзает когти в простыню и стискивает зубы, сдерживая крик. Кости растут быстрее, и чем больше к нему применяют причуд, тем сильнее ускоряется рост.       Он задыхается, пот заливает лицо, стекает с кончика носа и подбородка. У Кейго нет сил, чтобы его стереть, он утыкается лицом в подушку и воет.       Агония растекается жидким пламенем по затылку, скоблит тонкие косточки рёбер, вонзается в лёгкие и сердце. Когда крылья росли в первый раз, он едва ли ощущал такое же. Ему не казалось, что его рвёт на части — его просто порвало. Кости разорвали кожу, кровь быстро остановилась. Может, она и сделала перья такими. Может, они были белыми в самом начале, а потом напитались.       Но тогда он был чист, ни одного серьёзного шрама, только всякие нелепые на коленках да локтях от падений, ведь малышом он был непоседливым и любознательным. У таких часто диагностируют синдром дефицита внимания и гиперактивности, а он просто тянулся ко всему подряд, плохо ощущая свои габариты и не имея возможности здраво оценить возможности. Кто за такое наказывает?       Сейчас он испорчен, дефектен от и до, бракован. Кожа на спине плохо поддаётся, он уже знает, что кости деформируются. Они слишком мягкие, слишком податливые. Почти молочные. Им тяжело прорываться наружу, оттого столько боли, но то, что они пытаются, не может его не заставлять… одновременно ожидать и бояться. Дрожать от предвкушения и каменеть от ужаса.       Одной из ночей он уже дома, скидывает с себя рубашку и скрючивается на полу, скукоживается в калачик. Когти вонзаются в шрам там, где на лопатках судорожно дёргаются комочки растущих крыльев. Он скоблит кожу, рвёт её в клочья, полосует от ярости глубоко и безжалостно. Боли настолько много, что она перестаёт чувствоваться, и он добавляет новой, прокусывая губу и щёку в нескольких местах.       Новые росточки прорастают сквозь кожу и кровь, и он выгибается, задыхаясь. Всё его тело слабое, мокрое, хилое и дрожит, и он цепляется за пол пальцами, только бы держаться за что-то. Мышцы, заставляющие крылья двигаться, сокращаются бешено и неистово, от этого грудь сковывает плотным тугим обручем, и он пылает, он душит.       Кейго вжимается в пол горячим мокрым лбом. Его всего морозит, он весь каменеет, не решаясь подняться и посмотреть, не решаясь просто повернуть голову. Его трясёт, он нервно сглатывает подступающую тошноту, перед глазами темнеет. Если сейчас не обратится за помощью, истечёт кровью и прибавит проблем, а ему не хочется, чтобы вокруг него танцевали и боялись дышать, это так тупо…       Он чувствует, как что-то прижимается к разодранной на спине коже, и кричит. Звонкий звук режет по глотке, рвётся наружу хрипом. Он выгибается, сжимается, пытается отбиться. Даби склоняется над ним, тяжело выдыхая. Едкий дым раздражает обожжённые слизистые, и Кейго смотрит на него сквозь слёзы в глазах, болезненные и злые.       — Не смей, — он хрипит, отползая подальше и скалясь, прижимается окровавленной спиной к стене, как будто это сможет защитить новорождённые переломанные крылья от синего пламени. — Н-не… трогай!       — Дело было не в крыльях, — бормочет Даби, и Кейго честно хочется просто ударить его, избить его, уничтожить его. Стереть это лицо, как сам Даби стёр его крылья.       Даби склоняет голову к плечу, переносит вес тела на одну ногу и приподнимает руки, показывая, будто безоружен. Будто ему и в самом деле нужно оружие, чтобы причинить вред.       У Кейго в желудке всё стынет и леденеет, он обнажает когти. Горячее дыхание сжимает горло, он близок к тому, чтобы позорно раскашляться, глаза слезятся, силуэт расплывается. В ногах Даби он видит полотенце, которое повесил как раз перед тем, как лечь спать, и тут же вонзается взглядом в это лицо, будто он и есть когти.       — В этот раз… меня..? — Он морщится, щурится. Глаза сверкают, но Даби только покачивает головой и опускается на корточки. Он не сходит с места, между ними почти вся небольшая спальня Кейго, которая никогда прежде не ощущалась настолько тесной. В гостиной в клетке тревожно чирикает попугай, но это заставляет Кейго выдохнуть с небольшим облегчением — хотя бы эта птаха цела и невредима.       Даби поднимает полотенце и почти аккуратно кидает ему. Кейго подбирает и заводит руку за спину, натыкается небрежно на дрожащие отростки и поджимает губы.       — Нет, птенчик, — пытается Даби, но Кейго всё же заставляет самые крошечные, самые первые перья вырваться из чехликов — это больно, чёрт, это так больно, — и зависнуть смертоносными иглами прямо у горла злодея. Они ещё совсем неоформившиеся, больше голые стержни, чем полноценные перья. Полые трубки, оттого острее, жёстче. То, что нужно.       — Нет здесь… никаких… птенчиков больше!       — Ты здесь.       Внешне Даби спокоен, но Кейго не позволяет себе обманываться, якобы видит в его глазах какое-то сожаление. Нет там ничего, кроме безумия. Нет там ничего здорового и адекватного. Весь острый ум Даби для него теперь ничто, только что-то, с чем приходится считаться, оружие, которое лишило его полётов под бескрайним небом и защиты.       — Разве? — Он фыркает, собирает полотенцем кровь, которая потихоньку останавливается. Эти перья тоже красные, они темнее. Они злее. Они тяжелее. Он чувствует себя чуть более уверенно. — Ты… сжёг.       — Только крылья.       — Ястреба.       — Я сжёг то, что отличало нас. Что делало тебя лучше меня, — голос Даби холоден, морозит, это кружит голову. А может, это потеря крови и болевой шок. Он остаётся недвижимым, а взгляд снова голоднеет, снова расщепляется. И вот на Кейго смотрит не просто Даби, на Кейго смотрит чудовище, сидящее у Даби внутри. Чудовище, которого не остановит ничто, если он захочет что-то сделать. Кого-то сжечь, например. Или съесть. Поглотить. — Но ошибся.       — Я не… лучше… тебя, — толкает Кейго сквозь спазм в горле, содрогаясь от того, как спину вновь режет. Предаться боли он сможет потом, сейчас главное обезопасить себя. Хотя как можно чувствовать себя в безопасности там, куда Даби каждый раз так легко пробирается? — Никогда… не был.       — Ошибаешься, птичка. — Даби улыбается, так неправильно. Как-то печально, как-то мягко. Слишком не в его духе. Кейго угрожающе прижимает колючие, едва сформированные опахала к его коже, но вряд ли он чувствует, да? Его так легко убить прямо сейчас, он даже ничего не успеет понять. — Я только что своими глазами видел рождение ангела. Ты по-прежнему выше и лучше.       Кейго вновь скалится, когти выпирают сильнее — больше это не безобидные коготки, которыми он оставлял следы у Даби на плечах и спине в те ночи. Теперь, если он подойдёт достаточно близко, вполне может остаться без глаз. Даже если сожжёт тут всё, Кейго по крайней мере будет знать, что погиб не без боя.       Но Даби не двигается с места. Только взгляд его смещается с лица Кейго по обнажённой и закрытой груди, по напряжённым рукам, по растопыренным и изогнутым в угрозе пальцам. По следам крови, что тянутся между ними алой цепочкой.       — Ты истечёшь кровью.       — Тебе-то что.       — Не надо так.       Кейго ошалело распахивает глаза. Он не ослышался? Смех пузырится в обожжённом горле, струится вверх по нему вместе с воздухом. Он смеётся, задыхаясь от боли, всё его тело трясётся, как в припадке, когда он пытается себя удержать, а вместе с тем из него рвётся что-то дикое и злое.       — Не надо… так? — выдавливает он сквозь хрипы очередным, пострашнее. — С… серьёзно, Даби? — И смеётся снова, давит спиной в стену сильнее и напрягает ноги, заставляя себя подняться.       Полотенце помогает скользить, но новые крылья от такого давления пронизывают его болью снова, и он — жалкий слабак — падает от неё, скрючиваясь. Огонь пылает повсюду, бьётся в нём, пытаясь выйти, но Кейго — Кейго тоже жадный, Кейго тоже ненормальный. Кейго тоже чёртов псих, раз держит это всё в себе, не желая отпускать.       То, что Даби оказывается совсем рядом, он замечает слишком поздно. А когда машет рукой в попытке избежать прикосновения, тот перехватывает её за запястье и вжимает в пол. Ладонь уже у Кейго между отростков, и он вжимает её в мякоть разодранной кожи и напряжённых мышц, и Кейго кричит от боли.       Перед глазами у него всё белеет, размывается и крошится, и он знает, что вонзает когти глубоко Даби в бедро, просто чтобы хотя бы как-то навредить в ответ. Конечно, это не даёт ничего, и Даби даже, может, и не заметит такой мелочи, но Кейго чувствует под когтями рвущиеся жилы и кость.       Ему не хватает сил, чтобы её переломать.       Когда он снова приходит в себя, Даби смывает кровь с его спины и промокает другим полотенцем. Каждое новое прикосновение рассекает тело молниями, рвёт изнутри на кусочки. Кейго дёргается, скоблит когтями половицы, но уйти у него не получается.       Даби снова, снова, снова пятнает его собой.       К голым пока крыльям он прижимается губами.       — Ты прекрасен, ангел.

///

      Даби заботится о нём, но зачем ему это надо, остаётся загадкой. Если он думает, что этого достаточно для прощения, то старается он плохо. С другой стороны, не похоже, что чёртово прощение ему нужно.       Даже когда он вот так опускается на колени и склоняет голову, Кейго не чувствует, что он его просит. Больше похоже на то, что он поклоняется.       Чему тут поклоняться? Покалеченному недо-ангелу?       А потом ловит простую мысль за хвост и раскручивает.       Даби — всего лишь потерянный во тьме чёрный ворон, несущий смерть на своих крыльях, хранящий мрачные тайны семьи, охотящийся на тех, кто повкуснее. Даби — всего лишь тот, кто нуждается в спасении, которого не найдёт никогда. Он нуждается в прощении, но прощении кого-то выше, чем Кейго или даже Ястреб, и его не получит тоже.       Быть может, ухаживая за ангелом, он так сильно жаждал его. Он ошибся только в том, кого именно посчитал святым.       Ястреб не в силах отпустить ему грехи.       Он отворачивается от злодея в такой провокационной позе. Возьми нож да резани поглубже, и миру станет легче. Дело не в личной обиде, тут не на что обижаться, если начистоту. Но Кейго не может смотреть на него после того, что тот сделал. Хотя казалось бы… Герой и злодей, какого ещё сценария они могут придерживаться?       Что ж. Кейго не из тех, кто живут по стандарту. Не из тех, про кого говорят "родился-отучился-построил карьеру-завёл семью-умер в окружении близких". Это не про него. Он с рождения идёт какой-то другой тропой, и Даби — Даби такой же. Тоже выбивается из стандарта, тоже живёт по-своему, так, как считает не правильным, но приемлемым для него. В своё удовольствие, преследуя свои цели, говоря о своей морали.       Он ничего не навязывает и ничего не оспаривает, кроме преувеличенного значения героики в целом. Он часто говорит, что кто-то недостоин зваться героем, и, если подумать, прав. Кейго соглашается с ним мысленно, снаружи показушно игнорирует.       Большая часть того, что случилась тогда, была ими отчасти спланирована. Они почти играли на камеру — так Кейго, может, и освободился бы. Но Даби то ли вошёл во вкус, то ли впал в азарт — зашёл слишком далеко. Может, решив избавить Ястреба от крыльев, он подумал, что сможет забрать остатки себе.       Остатки оказались с характером и кусаются. Даби не может к ним подступиться. У Даби нет права касаться, но он нарушает новый закон, снова и снова заявляя свои права на самое недоступное. На крылья.       Новые растут болезненно и быстро. Кейго ест много, Кейго много блюёт — его тело не справляется с такими объёмами вопреки всем известным о пернатых фактам. Желудок не в силах переварить столько даже самой нежирной пищи, он привык сидеть на диетах и питаться более размеренно. То, что он устраивает организму бомбардировки и поистине варварские налёты, выходит не через положенное место, а через рот. Он ничего не может с этим сделать.       В таком состоянии его находит Руми, тщательно скрывающая его местонахождение от маленького мальчика-ворона, который слишком волнуется за своего наставника. Знал бы Фумикаге, чем его учитель занимается помимо шпионажа и убийства злодеев, он бы точно ужаснулся. Он бы тоже чувствовал себя грязным.       Может, с этим умыслом Мируко избегает любых встреч с неожиданно настойчивым учеником 1-А класса, хотя до этого их ни разу ничто не сталкивало.       Она не настаивает ни на чём, только гладит чуть ниже крыльев, уже покрывающихся перьями, как будто он новорождённый или ощипанный попугай. Она наполняет его холодильник едой, благо что тратит его средства, не пропадать же добру — добром она зовёт его, а он — нет.       Он корчится каждый раз. Он отворачивается. Он слышать ничего не хочет.       Она хватает его за руку, пихает в раскрытую ладонь пакет с таблетками и крепко держит за запястье.       — Обязательно выпей.       Она говорит это так, что ослушаться невозможно.       У него нет мысли выпить всё разом. Как бы ни было плохо, он запрещает себе скатываться. Однажды он переживал боли страшнее этой, однажды он справлялся с состоянием хуже этого.       Глупо надеяться, что скорость поможет ему сбежать от проблем, они всегда будут хитрее какой-то птицы. Но с первой принятой таблеткой они больше не кажутся такими непроходимыми и неподъёмными.       Боль никуда не девается, и, корчась в постели в попытках найти положение поудобнее, он отвлекается на мысли о том, что скоро это закончится. Что перья нужно будет беречь, не разбрасываться ими так бездумно, как раньше. Если каждое новое будет расти так, он просто с ума сойдёт, наверное. Далеко не радужная перспектива для топового героя.       Так его находит Тодороки, мать его, Энджи, неожиданно пришедший к нему тогда, когда его точно никто нигде не ждёт. Даже Кейго, с юных лет смотревший на Старателя широко раскрытыми глазами и с чётко сформулированным "хочу, как он". Со знанием, что однажды они встретятся в равных условиях и уже взрослый, состоявшийся, уверенно стоящий на ногах и зовущий себя героем Кейго сможет переброситься с ним парой слов и взять автограф.       Кейго не нужны ни автографы, ни пара слов, даже одного не надо. Его в клочья рвёт от диссонанса: он знает, что Тодороки Энджи делал со своими детьми и женой, но Старатель спас ему жизнь и был движущей силой многие годы после. Даже взрослый Кейго фанател от него, как пятилетка, и сейчас… он рвётся от непонимания, как ему быть.       Он разрешает Тодороки — сейчас не Старателю, называть его геройским именем в таком обличии и состоянии непозволительно для самого Кейго, язык непослушный, не поворачивается ни в какую — хозяйничать на кухне, пока сам наблюдает за ним со своего места на диване в гостиной и изучает на ощупь одно из новых перьев. Оно плотнее старых, тяжелее, жёстче. Управлять такими будет сложнее, но Кейго знает, что у него получится.       Он кидает взгляд за плечо, туда, где только-только набираются сил новые крылья. Пока они не выглядят презентабельно, но у них есть потенциал. Конечно, да, им не сравниться с теми, которых его лишили, но если они смогут донести его до облаков…       Ох, как же он хочет сейчас взлететь. Но ещё рано. Он не готов к падению, а они — к нему.       — Голос не восстановился? — Тодороки замирает в дверях. В крупной ладони у него глубокая миска с чем-то, что пахнет мисо-супом. Кейго посылает туда небольшое перо, но, глупо было надеяться, они так и не умеют слышать запахи. Он криво улыбается.       — Потихоньку, — хрипит уже не так страшно. Уже не так больно. — Скоро смогу снова… петь по утрам и выбивать бинго… в караоке.       Конечно, Энджи не улыбается. Но по глазам видно, что ему легче от того, что он слышит. Кейго склоняет голову к плечу, размышляя о том, как всё стремительно меняется. Ещё месяц назад он бы обделался от счастья, увидь героя номер 1 в своей квартире. Но сейчас он радости не испытывает, только внутренний трепет, потому что, каким бы Тодороки ни был, он всё ещё герой. Место его заслужено.       — Рад знать, — тише говорит Энджи и ставит миску на край журнального столика перед Кейго. Сам садится в другом конце дивана, весь такой несуразный на фоне этой обстановки, заточенной только под летающего героя. Кейго против воли сжимается в своём месте, пытается показаться незаметным. — Там сейчас неспокойно.       Кейго вздыхает — в самом деле, крыльев у него пока толком нет, но с глазами и ушами всё замечательно. Лучше бы Даби сжёг ему голову. Он прекрасно понимает, что происходит снаружи, и ему стыдно, что пока он сидит тут, в то время как остальные там.       — Я знаю, — он расслабляет связки, позволяя голосу звучать спокойно и ровно. — Думаю, уже на днях я… присоединюсь к вам всем.       Энджи кивает, хмурый взгляд направлен куда-то вперёд, перед ним. В профиль его лицо всегда кажется мужественнее и надёжнее, чем в анфас. Кейго больше не позволяет себе обманываться.       И когда даже ему удаётся его разговорить, когда линия плеч Старателя ослабевает и становится мягче, когда Энджи смотрит ему в глаза, Кейго думает только:       Совсем.       Не как.       У Даби.       У Даби красивее.

///

      Новые крылья… выглядят неплохо. Конечно, если не вдаваться в нудные подробности, легче просто подытожить: летать как прежде он не сможет. Но летать в целом — вполне. Определённо плюс.       Кейго вертится у большого зеркала в гостиной, прямо напротив почти панорамных окон, изучает профиль и в основном спину. Они не такие больше пока что, ещё пара недель — и вновь станут волочиться по полу самыми кончиками маховых первого порядка.       Он не может не улыбнуться, пусть слабо и блекло. Лицо сейчас заботит его в самую последнюю очередь.       Он разворачивается к зеркалу спиной полностью и медленно выдыхает. Если не разрабатывать, они так никогда и не смогут функционировать нормально. Пусть он уже расправлял их, вот так не видел давно.       Мышцы слушаются податливо и правильно, неспешно, будто с опаской приподнимают выше и раскрывают оба крыла. Кейго рассматривает их придирчиво и детально, сводит впереди, трогает пальцами. Плотные. Тренироваться теперь придётся больше, но он и так давно уже просто прозябает без дела, как старый ржавый бьюик.       Самые мелкие перья отсоединяются легко, почти безболезненно. Процесс сопровождается в основном только зудом, который пройдёт спустя время. Управлять этими перьями не сложнее, чем старыми, хотя приспосабливаться приходится. Кейго заставляет их переносить разные вещи, поправляет постельное бельё, расправляет занавески. Одно из перьев ласково чешет попугайчика, он улыбается, наблюдая за питомцем.       Слушаются, это хорошо.       Самые крайние маховые отсоединяются болезненно, каждый раз как будто отрываются. Словно вросли в плоть и теперь приходится отсоединять их на совершенно другом уровне, не просто перья — кости, из которых крылья состоят. Но в ладонях они лежат привычно, пусть тяжесть их немного незнакома. Он взвешивает каждый из клинков, прокручивает вокруг кисти и делает несколько выпадов, просто чтобы почувствовать своё тело.       Шрам чешется и натягивается при малейшем движении, и чем их больше, тем сильнее дискомфорт. Со временем он пройдёт, со временем в принципе будет проходить быстрее. Вскоре он вовсе перестанет обращать на это внимание.       Кейго возвращает перья на место и снова раскрывает крылья, снова рассматривает их, снова трогает, снова изгибает под всевозможными углами, выискивая слабости и пределы.       Надо будет на досуге полетать по округе…       Взгляд цепляется за геройский костюм, висящий на самом видном месте. Приятный бежевый нюд греет визуально, обещает защитить, успеть вовремя. Кейго прикусывает нижнюю губу и делает шаг к нему.       Он вновь несмело примеряет на себя имя Ястреба.

///

      У него нет больше времени отсиживаться, пока остальные делают так много, чтобы помочь Деку и найти злодеев. В конце концов, Кейго может им помочь. Может выманить хотя бы одного из злодеев, а после передать его в руки судьбы.       Даби не очень похож на живчика. Зато Кейго — Ястреб — на живца — очень даже.       С высоты небоскрёба, в котором он живёт, город совсем убитый. Он мрачный, он серый, он брошенный, как дитя, которое оставили в корзинке под проливным дождём. Кейго склоняет голову, рассматривая залитые тьмой улицы. Интересно, подберут это дитя люди или уличные собаки? Или оно умрёт в одиночестве, холоде и голоде? В абсолютном непонимании и слепой попытке дотянуться хоть до кого-то костлявыми руками?       Кейго не любит ни холода, ни дожди. Он встряхивается, забирает влажные волосы назад и надевает очки от геройского костюма. Крылья распахиваются за спиной, готовые подхватить первый встречный поток, и Кейго отрывается ногами от крыши всего ничего, но самый первый полёт после потери — после падения, хах — ощущается головокружительным и свободным.       Он не взлетает высоко, крылья пока недостаточно сильны для такого, им ещё предстоит окрепнуть, а ему приспособиться к ним. Но он рад и этому небольшому прогрессу. Это его крошечная победа, которую он сжимает в кулаках и за которую держится, взмахивая крыльями, чтобы взлететь ещё выше.       Он не собирается делать ничего особо геройского сегодня. Пока его роль в системе — залатывать дыры, координировать и наблюдать, иногда выступать на телевидении, пытаясь умаслить зрителей и успокоить их. Дать надежду. Даже если сами герои её уже не чувствуют, это по-прежнему их работа.       Он загребает крыльями воздух, делает мощный гребок и разгоняется, набирая высоту. У него есть любимое местечко, то самое, где он рассказывал Токоями про свои мотивы и планы на самого Фумикаге. Где они обсуждали, что такое полёт, и Ястреб впервые показал маленькому птенчику, как это ощущается на самом деле.       "Мы птицы", — сказал тогда. Несмотря на усталость и всё ещё не проходящую боль, он чувствует себя ей. Новорождённой. Хищной. Недосягаемой.       Город кружится причудливой мириадой, стоит только сделать петлю. Кейго смеётся, слегка задыхаясь от напряжения, ему кажется, что кончики перьев искрят от эмоций, что его переполняют. Он не чувствует ни тяжести, ни боли — в воздухе всего этого словно не существует. Он отдаётся полёту так, как никому никогда не отдавался, и пусть получается не так чисто, как он привык, приземление удаётся совершить на площадке, а не на земле.       Хватаясь руками за ограждение, он вдыхает полной грудью и подставляет лицо резким порывам ветра. Город хлещет каплями дождя, холодными и колючими, а он чувствует себя так, будто во всю светит солнце. Он широко раскидывает крылья, делает неуклюжий шаг назад, чтобы не снесло вовсе, и смеётся, смеётся, смеётся.       И ему хорошо.       И он чувствует себя свободным.       Новые крылья хороши, даже если отличаются. На них отлично получается срываться в пике, они хорошо выдерживают парение. Они более гибкие и как будто бы более надёжные благодаря плотным бородкам в перьях и эластичным стержням. Кейго любит их, Кейго любит все их версии. Но есть кое-что, что всё-таки радует его больше.       Эти перья знают только его кровь. Эти перья не забрали ни одной жизни, даже если угрожали прервать единственную. Эти перья — красные, ни капли чёрного в них нет. Они злые и острые, они хищные, они совсем не пушинки. Ястреб перерождается фениксом, и Кейго улыбается так, что щекам больно.       Крылья ярости, да? Больше никаких пафосных названий.       Он складывает их за спиной, когда забирается на ограждение. Здесь высоко, голова кружится в первые мгновения даже у него, привыкшего к ленивому парению над облаками, там, где кончики перьев покрываются инеем, а ему приходится кутаться в куртку, прятать нос и уши, а потом, спустившись, отогревать дыханием озябшие пальцы рук. Он ловит ветряной поток, посылающий новый столп водяных брызг в лицо. Он отряхивается снова и шагает вперёд, подхватываемый руками неба.       Прямо там, под ним, ровно на три часа, первая жертва Ястреба.

///

      Впервые за несколько дней выходит солнце. Ястреб встречает его на крыше одной из многоэтажек, подставив лицо и зажмурив глаза. Ему так хорошо, что хочется петь. Крылья тихо шелестят за спиной, он чувствует тёплый весенний ветер перьями и расправляет их, купаясь в солнечных лучах.       Поводов для радости мало, но этот день тихий. На носу у них война, и времени у Ястреба мало, но он не летит домой. Любимый попугай остаётся на передержке в агентстве, где о нём всегда есть кому позаботиться, а тёплую постель сегодня ему заменяет небо.       Ястреб сидит совсем не по-птичьи, скорее, по-кошачьи, согнув колени и держась за край парапета пальцами рук. Новые запахи щекочут обоняние, он вдыхает их полной грудью, бесконечно наслаждаясь первыми тёплыми мгновениями. Ещё чуть-чуть — и лето, можно будет летать повыше, где прохладно, влажно и свежо, но где будет солнце. Большего ему не нужно.       Новый звук прорывается в тихие, несмелые песни города, сложившего руки в молитве. В ожидании чуда. В надежде. Ястреб поворачивается и смотрит на ворона, севшего совсем рядом. Оба они склоняют головы вбок, рассматривают друг друга, а затем Ястреб поднимает взгляд выше и хмыкает. Не заметить Даби слишком сложно.       Он не задерживается на нём. Обиды нет, но нет и притяжения. Нет ничего. Нет и страха.       В этот раз, если Даби решит напасть, Ястреб точно сделает всё, чтобы его уничтожить. Если делить мир на святых и грешных, Даби совершенно точно не относится к первой категории. Ястреб тоже, но да, в чём-то всё же злодей был прав — он выше по списку. Это не избавляет его от всего сделанного, не снимает груза ответственности. Но, если сравнить, сейчас, наверное, устранение Даби — лучший из вариантов.       Это не первостепенная забота Ястреба, пока нет. Оно может стать ею, стоит только синему пламени показаться не для чудес.       — Если опять собираешься нести чушь про святых, лучше не утруждайся, — Ястреб берёт первое слово себе, звучит буднично. Он не боится. Больше нет лжи, которую нужно красиво прикрыть, нет недоговорок, которые лучше как-то замаскировать. Нет игр. Оба они обнажены, знают друг про друга всё. Реальные имена, факты, слабости.       Ястреб спокоен. Даби тоже. Он выходит из тени в каком-то белом одеянии, которое оттеняет шрамы от ожогов, делает их контрастными, запугивающими. Весь его вид мягкий и наступающий, но он не проявляет агрессии. Ястреб больше слушает, чем наблюдает за ним, и остаётся всё таким же расслабленным, когда тот встаёт рядом. Он чувствует, как взгляд лазурных глаз облизывает крылья.       — Не буду, — говорит Даби наконец. От него пахнет дымом и сладостью, чем-то цветочным. Ястреб знает этот запах. Он знает, что конец уже рядом. С этим ничего не поделаешь. — Хотел увидеть тебя.       — Вот и повидались.       — Не посмотришь на меня?       Ястреб фыркает и поворачивает голову. Не отворачиваться же ему, как глупому ребёнку? Он смотрит. Прямо в глаза Даби, открытые, уязвимые, честные. Чего он хочет на самом деле прямо сейчас? Чтобы Ястреб вспомнил тот фильм про ворона и пообещал, что будет ждать? Или, может, что отомстит за него?       — Смотрю, — подчёркивает он, чуть склоняя голову к плечу, — и не вижу ничего особенного.       Даби криво ухмыляется, так в его стиле, но что-то всё равно не так. Нет какого-то запала, нет дерзости и вызова. Нет нахальства, так ему присущего. Нет искры, вообще ни одной, а ведь все предыдущие разы он пылал от макушки до пят, даже когда был абсолютно спокойным.       В нём совершенно нет жизни.       Эта звезда в секундах от коллапса, вот что происходит. Ещё чуть-чуть, и самый большой голубой гигант, самый горячий, самый жгучий, взорвётся.       — Я ск-       — Я не буду говорить ничего про ангелов и дьяволов, — снова говорит он, перебивая. Даби закрывает рот, немного хмурится, и Ястреб улыбается. — И слышать тоже не хочу. Это мы уже переросли. Крылья не делают меня ангелом, шрамы не делают тебя дьяволом. Мы оба далеки от святых.       — Мы оба прокляты, — шелестит Даби. Ястреб улыбается шире, позволяет глазам блестеть. Да, так и есть. Прокляты, но, если Даби и есть его проклятье, скоро он будет свободен. А что является проклятьем самого Даби в таком случае?       Ястреб складывает крылья за спиной привычно, крест-накрест, показывая, что не собирается ими пользоваться хотя бы ради убийства. Он не хочет марать их вот так.       — Каково это, быть проклятым всегда оставаться за бортом? — спрашивает он. Даби весело фыркает и убирает руки в карманы, расправляя плечи. В повороте его головы есть что-то красивое и величественное, что-то сильное. В том, как сосцевидные мышцы натягиваются под кожей, как разлёт ключиц выделяется в складках белой ткани, скрадывающей фигуру.       — Сладко, — тянет Даби, и взгляд его снова направлен прямо на Ястреба. Снова живой, снова дикий, снова одержимый. Правильный взгляд. Ястреб выпрямляется, поднимаясь, чтобы быть наравне. Чтобы встретить это взгляд достойно, без страха и отвержения. Даби делает к нему шаг, расслабленный и раскованный, тон его голоса понижается. — Пленяще. Опьяняюще.       Ястреб пускает только одно перо. Оно приподнимает лицо Даби под подбородком, предостерегающе упираясь в кожу там, где расслабляется подъязычная мышца. Ястреб прикрывает глаза, улыбаясь сладко и игриво.       — Решил зажечь напоследок? — почти урчит. Это напоминает их встречи, но отличается от них. Больше никаких масок нет, они друг перед другом настоящие. И помешательство Даби никуда не девается. Даже сейчас он делает ещё один шаг, зажимая Ястреба между собой и стеной, и совершенно не обращает внимания на перо, которое оставляет на его коже глубокий порез. Глубокий, но не опасный.       — Нет, — неожиданно говорит он. — Только спросить. Ответишь?       — Сначала спроси.       Даби ухмыляется, перехватывает перо и осторожно потирает опахало подушечкой большого пальца. В действиях его по-прежнему нет ни жестокости, ни угрозы, он всё такой же бережливый с тем, что является Ястребом.       В этот раз колени не подкашиваются, искры не летят из глаз, нет замыкания в мозгу. Ястреб улыбается шире, довольный этим всем. Больше никакой уязвимости.       — Ты целовал меня, — Даби приподнимает руку и касается опахалом нижней челюсти героя, но не для того, чтобы ранить, а чтобы ласково провести по краю до подбородка, очерчивая фигурную форму, — по своему желанию? Или это был приказ?       Ястреб слегка откидывает голову, прижимается затылком к крыльям, которые немного смещаются между ним и стеной, смягчая давление, принимая его в объятия, бережные и надёжные. Он смотрит на Даби из-под ресниц, внимательно и томительно, намеренно выжидает паузу. А Даби ждёт, он видит по глазам, что ответ ему важен. Значит, в этом он был честен.       — Я говорил, что тебе скажу правду, — напоминает Ястреб, прижимая ладонь к его груди. А под пальцами она горячая, широкая, крепкая. Сердце Даби бьётся в неё чуть быстрее, чем обычно, оно ждёт. Оно жаждет. Он даёт ему это. — Правда и была.       Словно спусковой крючок нажимают — Даби обхватывает его лицо и рвётся вперёд, но Ястреб оказывается быстрее. Между их губами оказываются его перо, и он улыбается, тихо посмеивается, когда Даби отстраняется, но не отпускает его. Горячие пальцы не дрожат, но они скованы, водят по щекам. Ястреб щекочет опахалом пера кончик носа Даби и выскальзывает из его рук, ближе к краю крыши, туда, где его ждёт и зовёт свобода.       — Я должен сказать тебе спасибо, — бодро поёт он, легко вспархивая на парапет, — ты сжёг те крылья, освободив меня от такооого невыносимого груза. Теперь я тебя понимаю. — Он оборачивается за спину, где перья — чистые, новые, крепкие — переливаются золотистыми волокнами в свете солнца. — Они замечательные.       — Ты не дашь мне к ним прикоснуться, — не спрашивает, уточняет Даби. Ястреб улыбается так широко и открыто, глаза прекращаются в искрящиеся щёлочки.       — К ним — больше нет. — Он убирает руки в карманы, приподнимает крылья, легонько поигрывает свободными перьями, заставляя их виться рядом. — Но, может, дам полюбоваться.       И срывается с места.       Эти крылья правда не такие быстрые, но они сильные, они мощные. Теперь Ястребу совсем не сложно взлетать настолько высоко, ловить потоки и держаться на них. Немного неправильная форма плечевых костей делает их не самыми удобными, однако открывает новые возможности. Летает он медленнее, но нападает теперь внезапнее. Дружелюбный сосед из него получается так себе, а вот ужас на алых крыльях — вполне.       Он смеётся, когда видит всполохи синего пламени немного позади. Даби сильно рискует, его огонь слишком приметный, но прямо сейчас Ястребу, набирающему скорость, без разницы. Даже если его поймают, так будет лучше.       В конце концов, обоих их ждёт оно.       Падение.       Оба они       давно уже       падшие.