медленно и нежно;

Володя откидывает голову к спинке кровати, ударяется макушкой, беззвучно пытается схватить ртом воздух. Задеревенелый, замерзший, непривыкший — ему и Шуриных поцелуев, невинных и незамысловатых, и тех много. Весь изрезанный, шершавый, неровный, прокуренный, он напрягается всем телом, стискивает зубы, старается дышать размеренно и спокойно, и слышно только то, как он шумно втягивает и выпускает воздух. Держится, старается, как будто Шура ему за любой звук в нос даст. Шура кусается, лижется, нежничает жарко и щедро. Руки бесконтрольно текут по Володиной коже — грудь, живот, талия, гладят, как в последний раз. У Шуры это получается легко, совсем без усилий, даже дышать, наверное, посложнее будет, чем нежить Володю. — Это ты пресс так качаешь? - фыркает Шура ему в шею, влажными поцелуями поднимаясь выше, к скуле. Ладони замерли у Володи на животе. Шура отлипает, только чтобы заглянуть Володе в глаза. - Кот, расслабься. — Нервничаю, - выдыхает Володя в ответ неспокойно. Он притягивает Шуру к себе и утыкается лицом ему в самый изгиб плеча, ластится, и правда кот. Его неровное горячее дыхание жжет кожу, дразнит, а руки, сухие и шероховатые, неуверенно поддевают низ Шуриной толстовки. Шура охотно поддаётся, дает Володе себя раздеть, и с гордой ухмылкой принимает его завороженный взгляд. Откидывается чуть-чуть назад, чтобы Володе было лучше видно, и его голодные, влюбленные глаза ощущаются на коже солнечными лучами. — Какой же ты… - Володя говорит скомкано и неумело, но Шура принимает всё. - Какой же ты красивый. — Да? - поддразнивает. - Нравится? Шура знает, что охуенно выглядит. Знает, как на нем смотрится золотой загар, знает, что хорошо сложен, каждый раз смотрит в зеркало с кайфом. Но с еще большим кайфом смотрит на то, как смотрит на него Володя. —Очень,- Володины ладони гладят его спину и Шура наклоняется поближе снова — не касаться и не целоваться даже полминуты оказалось прямо пыткой. — Ты тоже, Володь, - мурлычет Шура ему прямо в губы. - Ебать какой красивый. Володя морщится неприятно, целует Шуру первым, чтобы замолчал и не продолжал с комплиментами (хотя Шура даже не начал). И Шура, как дурак, ведётся, потому что целоваться хочется прямо до одурения. Он нагло влизывается Володе в рот, ладонями хватается за его лицо по обеим сторонам, прикрывает глаза, и заводится, как спермотоксикозник, стоит Володе довольно промычать. Как же Шуре хочется Володю довести не просто до довольного мычания, а до неконтролируемых стонов, всхлипов и неразборчивых просьб. Володя — чувствительный, шугается пока и отвечает подрагиванием на любое прикосновение, Шуре кажется, что если постараться, Володя и заплачет от ощущений. Этого тоже хочется — чтобы Володя под ним трясся, плакал и стонал, чтобы удовольствие накрыло его с головой, как цунами, замутило напряженный мозг, чтобы Володя улетел к хуям собачьим в сабспейс или как это называется, чтобы ему наконец-то былохорошо. — Красивый, - повторяет Шура нежно и упрямо, когда отклеивается от его губ. Володя снова морщится. — Шур, - просит, а Шура закатывает глаза. — Хорошо, объективно уёбище, - хитрит он, по-лисьи лыбясь. - Просто у меня вкус хуёвый и мне очень-очень-очень нравится, как ты выглядишь. Он снова тянется, на этот раз не целоваться, а целовать, и снова шею, уж больно вкусно и неровно Володя дышит над ухом. — Ты выглядишь, как сигаретный дым, - в перерывах между влажными жадными поцелуями говорит Шура. - Горький, неприятный, вроде, а хочется и нравится. На вид грубый такой, а на деле — одна телячья нежность. Блять, да у тебя даже шрамы красивые, Володь, не смешно уже. Я тебя вижу и либо сижу пялюсь, как дебил, либо как собака в течке себя чувствую. Володино дыхание сбивается тем сильнее, чем дольше Шура говорит, и становится тем громче, чем ниже он спускается губами. — Ты иногда стоишь так, хмурый такой, серьёзный, делами какими-то занимаешься, а мне так и хочется тебя подойти и прямо там нагнуть, - Шура оттягивает ворот его футболки, чтобы оставить засос где-то на ключице, возможно, даже не один. - Или отсосать тебе, чтобы с заглотом. До трясучки тебя довести, чтобы тебе так хорошо было, что имя бы своё забыл. И это когда ты хмурый и серьезный, а ты знаешь, что случится когда увижу тебя, когда ты кончаешь? Приходится снова отстраниться, чтобы посмотреть на Володю. Он откинул голову назад, дышит тяжело, руками сжимает Шурину талию и стискивает зубы. Шура наклоняется к самому его уху, обдает горячим дыханием и мурчит нежно: — Я с ума нахуй сойду, Володь, - гладит его плечи с нажимом, ведет вниз, по рукам, кончиками пальцев чувствует шершавые шрамы. - Я эту картину до конца жизни из головы не вытащу. Знаешь, сколько раз я это представлял? Володя не отвечает, а Шура-то ответа ждёт. Возвращает ладони обратно к плечам, ведёт по груди и торсу и берется за низ Володиной футболки. Володя дергается, так что Шура не торопится его раздевать, а даёт время привыкнуть к мысли. — Язык проглотил? - дразнится Шура. - Ну Володь, ну нежный мой, ну поговори со мной, а? Он, как чеширский кот, расплывается в зубастой улыбке. Володя издает совсем уж неприлично-шумный вздох, прямо еще чуть-чуть звучнее — уже можно за стон считать. Он кусает и так потрескавшуюся губу и открывает глаза, чтобы посмотреть на Шуру. — Сколько? - сдаётся Володя. Голос хриплый, с нотками чего-то, чего Шура от него еще не слышал, чего-то разморённого, покорного и полного желания. - Раз. Представлял. — Не знаю, - Шура невинно пожимает плечами. Володя фыркает. - У меня с математикой плохо, сбился разе на двадцатом. С тех пор, как мы познакомились, только о тебе и думаю, когда дрочу. Из головы у меня не выходишь. Прям с ума сводишь, не стыдно? Под журчание Шуриного похабного пиздежа, Володя расслабляется, расплывается даже. И зубы разжимает, и бедра, на которых Шура расселся, больше не ощущаются каменной скамейкой. — Если честно, то не очень, - шепчет Володя и, Шура клянётся,усмехается. А потом, совсем немного помедлив, поднимает руки, чтобы Шура снял с него футболку. Шрамы у Володи есть по всему телу, где-то больше, где-то меньше, где-то скопились беспорядочной нелогичной кучкой, где-то идут ровным рядом, где-то выскакивают единичными крапинками, но от этого Володя не становится ни на йоту менее привлекательным. Будь он весь сделан из рубцовой ткани, Шура все равно смотрел бы на него голодными глазами: он не замечает следов Володиных болезней и попыток справиться с кромешным пиздецом вокруг, он замечает плотные, как будто вычерченные влюбленным художником, мышцы, замечает родинки на коже, замечает геройские шрамы, те самые, которые, согласно народной мудрости, украшают мужчину. Красота, говорят, в глазах смотрящего? Так вот, у Шуры эта красота, видимо, вместо самих глаз вставлена. Хочется сказать ”я тебя хочу”, но Шура смотрит на Володю, на его хмурые, немного неуверенные глаза, на его вновь напрягающуюся челюсть, и вместо этого говорит, положив руку ему на щеку: — Я тебя люблю. Говорит это не как говорит все остальное. Это не поток сознания, это вдумчивое, взвешенное. Володя широко распахивает глаза и машинально, совсем себя не контролируя, ластится к Шуриной руке, голодный до нежности. — Что? - беззвучно переспрашивает он, а Шура улыбается и готов повторять это, пока язык не отсохнет. — Я тебя люблю, - снова говорит Шура, прижимаясь губами к шраму у Володи под глазом. Нежными мокрыми поцелуями мажет по всей щеке, по скуле, по виску, и добавляет тихо, горячим дыханием в самое ухо: - И хочу. Очень сильно. Сука, не представляешь, как. И в ответ на это — на ”люблю” и на ”хочу” — у Володи снова вырывается то самое довольное мычание, которое Шура так старательно выбивал, трахая языком его рот. — Нравится тебе? - Шура лукаво улыбается ему в ухо. - Нравится слушать, как я от тебя теку, как сука какая-то? Или нравится слушать, как я тебя люблю? — Нравится слушать, - просто отвечает Володя хрипло и в голосе слышно подкашивающиеся колени и бабочки в животе. Руки у него подрагивают, лёжа у Шуры на талии. - Просто нравится тебя слушать. И говорит тихо, как будто боится что-то сделать не то: — Я тебя тоже люблю, Шур, очень, - почти шепчет. Нежный до ужаса. - И хочу. Ты тоже не представляешь, как. Шура расплывается в довольной ухмылке. Володя дышит прерывисто, неровно, громко, его потряхивает, и это Шура его только излизал всего. — Ну мне тебя тоже слушать нравится так-то, только пока я тут распинаюсь, ты, гадина, язык проглотил, - он ведёт самыми кончиками пальцев по Володиной шее, спускается по груди к животу и чувствует, как Володя ловит неровный вдох и сладко-пресладко напрягается. Шура снова целует его в висок, совсем целомудренно, но Володя и на это мычит еле слышно. Снова шепчет ему в самое ухо: - Поговоришь со мной? Расскажи, что мне с тобой сделать? Чего хочется? От вопроса Володя теряется. Замирает, хмурится, смотрит рассеянно и непонятливо, как щенок, как будто ждет подсказку. Шура гладит его по щеке большим пальцем. — А тебе? - неумело переворачивает вопрос на сто восемьдесят. — А я тебе уже рассказал, - Шура никак не может избавиться от ехидной лыбы. - Мне хочется смотреть тебе в лицо, пока ты кончаешь. А как мы к этому придем — это уже ты рассказывай. Володя, который в их первую встречу показался ему суровым, холодным и, если по чесноку, стрёмным, сейчас выглядит бесконечно недолюбленным, непозволительно недотраханным и жутко растерянным. Пальцы Шуры скользят по низу чужого живота. Хочется уже стянуть с Володи штаны, но без его желания Шура ничего делать не будет. Только целует в шею снова, тут сдержаться совсем никак не получается. Володю хочется выебать, чтобы до трясучки и красных щек, но еще больше хочется залюбить, как он этого заслуживает. В Шуре столько любви, что хватит и на него, и на Володю, и это оказывается открытием: Шура — человек не очень любвеобильный, вообще-то, и никогда таким не был, а тут вот. Володя. На которого, внезапно, любви хватает. С головой при том. И похабщины на него тоже хватает. Но это уже не открытие, похабщины в Шуре всегда было много. — Можешь рукой? - спрашивает Володя неуверенно, как будто не знает, в какой форме такие вопросы вообще задаются. Но Шура только рад любой подсказке. — Еще как могу, - немного даже гордо. Дрочки Шура любитель, а то и профессионал. Наконец-то получив свой долгожданный зеленый свет, он спускает руку ниже. У Володи стоит. Крепко так, основательно, результат их долгих телячьих лизаний. Шура расплывается в ухмылке и облизывается — пошлый, как бульварный роман, возбужденный, как мартовская кошка, влюбленный, как дебил. — Как ты любишь? - Шура поглаживает Володин член пока так, через одежду, дает привыкнуть к прикосновениям. - Медленно? Помучить тебя немного? Хочется Володю раздеть уже окончательно, спуститься на колени и взять в рот прям до основания, чтобы слезы в уголках глаз и горло еще неделю болело, а на коленках синяки осталось. Но Володя ведёт себя так, как будто его вообще никто и вообще нигде вообще не трогал последние лет двадцать, и Шура знает, что если делать, как ему хочется, то Володе будет слишком много. Не сладкое порнушное “много”, а реально много, слишком быстро — у Володи уже и дыхание сбилось, и все звуки на стоны похожи, и от любого прикосновения его буквально трясёт и мажет, и это Шура его только облизал, обкусал и через два слоя ткани еле-еле гладит. Так что Шура будет медленным, осторожным даже. У них впереди еще целая куча времени, и Шура надеется приучить Володю к нежностям и ласкам настолько, что когда-нибудь и до ”раздеть окончательно и взять в рот” дойдёт. — Прямо помучить? - усмехается Володя, поглаживая Шуру по голой спине. Усмехается, а сам нервничает. — О, да, - Шура зловеще щурится. - Запытаю. До смерти задрочу. Медленно и нежно. — Медленно и нежно, - Володя выдыхает. Выдыхает, а сам нервничает. — Медленно и нежно? - Шура выгибает бровь, ждет окончательного ответа. Володя кивает. — Медленно и нежно. Машинально, себя не контролируя, легонько подается бедрами навстречу руке Шуры, тут же стыдливо жмурится, а Шура только рад. Где-то в беспорядке из поцелуев, рук, жара и ласк, от Шуры — уверенных и еле сдерживаемых, от Володи — сырых и умильных, теряются и штаны, и бельё, Шура снова оказывается у Володи на коленях, и где-то в этом беспорядке не находится ни секунды, чтобы они друг друга не касались. Всё время — поцелуи, руки, и жар. Где-то в этом же беспорядке Шура додумывается дотянуться до тумбочки за смазкой, чтобы шло полегче, где-то в этом же беспорядке Шура не перестает мурлыкать Володе на ухо что-то похабное и нежное. Где-то в этом беспорядке Шура чуть не звереет, когда чувствует, как в руку ложится чужой член, и уж точно звереет, когда Володю под ним откровенно размазывает. Володя принимает все ласки неумело, неуклюже, но очень благодарно. От простой дрочки буквально задыхается, брови сводит так, что аж смотреть больно, кусает губы, внутреннюю сторону щеки, мычит, поскуливает, шумно дышит, а Шура наблюдает. Шура, как настоящий посвященный своему делу учёный, изучает Володино лицо. Как же это, блять, горячо. Такой Володя — растрёпанный, трясущийся, он так хочет, и его самого так хочется, что у Шуры стоит уже буквально колом. Шура вглядывается и вслушивается в каждую реакцию — под какой темп Володю сильнее трясёт, на что громче мычит, от чего слаще поскуливает. Когда Шура на пробу проводит большим пальцем по самой головке, влажной от смазки, Володю ведет так, что звук заглушить самому уже не получается, и он кусает ребро своей ладони. Жмурится. Это Шуре нравится, так что он хитрит. — Погоди, - с нарочитым беспокойством в голосе. - Открой-ка рот, у тебя там чё-то… Рассеянный и сбитый с толку, Володя послушно убирает ото рта ладонь, и тогда Шура снова мажет пальцем по головке, нажимает на текущую уретру и теперь Володя, который не может себя ничем заглушить, уже в открытую стонет. Это неровный, неотесанный, живой гортанный звук. От него Шуру пробивает на дрожь: звучит в тысячу раз лучше, чем во всех его фантазиях и эхом отзывается в стояке. — Вот так, - шепчет Шура и чувствует, что у самого щеки красные. Голос подрагивает. - Распелся наконец-то. —Блять,- Володя хрипит, снова откидывая голову назад. Шура не упускает возможности снова приклеиться к открывшейся шее. В ход идет всё — губы, зубы, язык, Шура кусается и лижется, а потом снова кусается. Хочется по-вампирски запустить в Володю клыки, но Шура осторожничает, старается нежно. Почти извиняясь, зализывает укусы, но не кусаться совсем не может. Володя снова стонет. Шуре кажется, что если Володя сделает это еще раз, то получится кончить, даже ни разу к себе не прикоснувшись, настолько этот звериный неумелый звук заводит. Володя задыхается, Володе много, слишком много, он запускает руку Шуре в волосы, чтобы заземлиться, сжимает слишком сильно, до боли. — Прости, - тут же шепчет беззвучно почти, спотыкаясь, опять кусает губы. Шура улыбается ему в шею. — Дёргай-дёргай, не парик — не вырвешь, - он нежно-пренежно трется щекой о Володину шею, тычет носом ему в изгиб челюсти, и от контраста этой платонической абсолютно ласки и руки, которая совершенно бесстыдно и, блять, вообще-то, умело ему надрачивает, Володю прямо мажет. Новый стон выходит коротким и очень-очень громким, почти вскрик. Володя ломано выгибается, то ли пытается убежать от ощущений, то ли наоборот Шуре в руку толкается. То ли и то, и другое. — Шур, - зовет Володя слабым голосом. - Шур, Шурочка, пожалуйста, можешь… Запинается, хватает ртом воздух. Такой недолюбленный и недотраханный, думает Шура, что от обычного хэндджоба, вообще ни разу не замысловатого, уже с ума сходит. — Можешь помедленнее? - Володин голос ломается где-то на середине предложения. Шура замедляет движение руки, не успевает Володя даже закончить. Привыкая к новому темпу, Володя снова скулит, низко и протяжно, почти что ноет, и ослабляет хватку у Шуры на волосах. Гнёт спину, запрокидывает голову. Хочет. — Конечно, - сипит Шура ласково. - Умница, Володь, говори побольше, я сейчас от твоего голоса в штаны спущу. На слово “умница” Володя реагирует совсем уж пошло: открывает рот в беззвучном всхлипе, и второй рукой хватается за Шурино бедро. Впивается, сам себя не контролируя, до синяков и побелевших костяшек. — Нравится, когда я тебя хвалю? - Шура скалится, любовно гладит изрезанную руку у себя на бедре. Дрочит Володе медленно, наслаждается. Володя бездумно кивает, на лбу испарина. - Вслух скажешь? Володя снова пытается схватить губами воздух и Шура целует его в шею, на этот раз не кусает, а ласкает. — Нравится, - Володю всего встряхивает, пробивает крупной дрожью. - Нравится, не останавливайся, блять,пожалуйста… Больше не кусаться не получается. Шура проезжается по Володиному бедру, даже не стараясь себя контролировать, пытается получить хоть какое-то трение, и по-шлюшьи стонет. — Умница, - Шурин голос тоже подрагивает, но закрыть себе глаза он не разрешает — голодно разглядывает Володю. - Послушный такой, податливый… так сладко стонешь, не сдерживайся, кот, не сдерживайся. Следующий стон у Володи выходит намного выше, и Шура чувствует, как сильно он тянет его волосы и как пальцы впиваются в бедро. — Вот так, - шепчет, потому что на большее голоса не хватает. - Молодец, не держись, блять, какой же ты… Шура снова дергает бёдрами, проезжается стояком по Володиной ляжке и обрывает себя стоном. — Я… - Володя начинает задыхаться, вьется все сильнее, всем своим видом просит. - Шур, Шурочка, Шура, Шур, я сейчас… я… Всхлипывает. Громко, хрипло, сладко-пресладко. — Ты сейчас что? - Шура издевается. Рука на Володином члене скользит легко, не встречает никакого сопротивления — Володя весь течёт. - Сказал “а” — говори ”б”. — Кончу, - ноет Володя в лихорадке. - Шур, Шура, только не останавливайся, только… — Чш-ш, - Шура успокаивает, носом ведёт по его шее, целует так нежно, что губы немеют. - Не останавливаюсь, я тебя держу, всё хорошо. Володя стонет так громко, так рвано и хорошо, что Шура сейчас с ума сойдет. Дыхание Володи учащается, он мечется из стороны в сторону, извивается и гнётся. Шура замечает влажный блеск у него в глазах и Володя поднимает руки, чтобы закрыть ими лицо. — Нет, смотри на меня, - звучит не как какой-то приказ, а как отчаянная мольба. Шура перехватывает в воздухе Володино запястье и Володя, все такой же послушный и податливый, открывается. В глазах блестят слёзы, рот открыт, волосы растрепались, Володя хнычет. Шура уже не может терпеть и запускает руку к себе в штаны. Себе он надрачивает не медленно и любовно, как Володе, а остервенело и яро. Стонет низко, губы влажные. Володя крупно вздрагивает, его трясёт. С ресниц слетают крупные слёзы. Он пытается вдохнуть, не может, хочет закрыть лицо, останавливается, выгибает спину почти до хруста, всхлипывает совсем бесстыдно и оглушительно, и кончает Шуре в руку. Это лицо Шура хочет набить себе на внутренней стороне век, чтобы видеть каждый раз, когда моргает или засыпает. Сведенные к переносице брови, открытый рот, влажные глаза. Шура мучает его до последней капли спермы, не перестает двигать рукой, и Володя хнычет, не замолкая, ноет, всхлипывает, толкается в Шурин кулак, а потом отскакивает обратно — много. От этого вида Шура кончает сам. Сперма — и его и немного Володина — пачкает спортивки. Тяжёлое дыхание. Володин остаточный скулёж, когда Шура убирает руку. Сердце никак не вернется к обычному ритму. После оргазма Володя тоже красивый до ужаса. Разморённый, нежный, еще не пришел в себя. Шуре нужно приложить нечеловеческие усилия, чтобы встать с кровати. Володя хватает его за руку и смотрит жалобно, как будто Шура сейчас уйдёт. Глаза мокрые, щенячьи, Шуре аж жалко. — Володь, я в конче весь, дай мне две минуты штаны в стирку закинуть, - Шура беззлобно посмеивается и целует его в лоб. Володя стекает по нему бесформенной жижей, обнимает за талию, прижимается щетинистой щекой к голому животу. — Вернёшься? - бормочет куда-то в Шуру. — Вернусь, конечно, даже не думай от меня отделаться, - Шура тянется погладить Володю по волосам, но руки тоже в конче. Володя отпускает его нехотя. Полторы минуты, которые уходят на то, чтобы дойти до ванной, помыть руки, закинуть штаны и трусы в корзину для стирки, надеть новые, сцапнуть свою полную еще со спортзала бутылку с водой и вернуться в комнату, кажутся абсолютно невыносимыми и бесконечными. Володя ждёт его, одинокий в пустой кровати, и Шура заныривает к нему сразу, чуть ли не спотыкаясь. Тут же начинает жалеть, что вообще вылез: как будто засохшую сперму на штанах потерпеть можно, а Володины жалобные глазища — нельзя. Как только Шура оказывается рядом, Володя обхватывает его обеими руками. Прижимает к себе, прижимается сам, утыкается лицом Шуре в шею, а лицо мокрое — от слёз, от чувств. Шура его обнимает в ответ, наконец-то может погладить по голове. Перебирает пальцами волосы, нежничает, и пытается отдышаться. — Бля-ять, - тянет Шура лениво и довольно. - Я так не кончал уже лет двести. — Я так не кончал, - фыркает Володя где-то под ухом. Слова оседают на шее горячим воздухом. - Всё. Точка. — Довольный хоть? - улыбается Шура и ласково целует Володю в лоб снова. Володя подается навстречу, тычет носом в щеку, мажет нежным поцелуем, ластится по-кошачьи. Теплый и нежный. — Спрашиваешь, - Володя немного неловко хмыкает. Кладёт голову Шуре на грудь. Ощущение, что сейчас замурчит, ну реально кот. Греется в остатках оргазма и в Шуриных руках. Шепчет: -Я тебя люблю. Шура фыркает и прижимает Володю к себе покрепче. Тоже шепчет: — Я тебя тоже. Если не понял.