Февраль-март. "Заброшки"

             Зефирно-розовый член уже вовсю пускает тягучие нити, и глядя на это невыносимо охренительное безобразие я вот-вот миную точку невозврата и как последний Ханикатт ворвусь в «благословенные небеса». Чтоб отведать, блядь, «вожделенного блаженства».       Счастливчик, твою мать.       Не дай бог случится — позора не оберешься: Великий Кинни не смог «обслужить» нижнего…       Потому что не ведется, сволочь неуемная!       Небось мысленно насмешивал красочек и, жарко сопя от усердия, дорисовывает мне вислые сиськи и толстый живот. Или воображает, будто его тараню не я, а мисс Аннабель, экипированная многодюймовым девайсом. Да пусть хоть банально «бредущих овец» считает, факт остается фактом: чертов паршивец даже не думает вписываться в отведенный десятисекундный регламент! — Какая ты… трудолюбивая маленькая пчелка, Перси, — зло констатирую, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. — Сдаешься? — не открывая глаз, ехидно скалится.       И бесит: снова так сжал, что шевельнуться страшно. — Хрен тебе… — Сграбастав остатки воли, резко толкаюсь в горячую тесноту. Раз, еще… — Могу… «всех слуг и всех служанок, и даже лошадей твоей… кареты…» — Сдае-е-ешься… — Утвердительно тянет паршивец, ловко уличив во лжи, и возвращается к «пересчету овец» с еще большим усердием.       Куда ушла его юношеская «впечатлительность», заставляющая приходить к финалу со скоростью спринтера?       Наверное, съебалась следом за моей марафонской выносливостью. Что ж дальше-то будет?.. — Никакой сдачи, Перси, — продолжаю врать, попутно пытаясь нащупать «нужное место». — Я просто элементарно боюсь обуглиться: у тебя в заднице пожар четвертой степени… — Ну так расчехляй… брандсбойт и гаси… — выдает, почти задохнувшись.       Похоже, мысль о том, чтобы сделать это прямо вот так не у одного меня отзывается внутри сладкой щекоткой… — Хочешь, чтоб я трахал тебя без резинки?.. — Да-а-а… — Жилка на белой шее бешено пульсирует. — …и кончил в твою тугую маленькую задницу?.. — Лучше не воображать, иначе сразу… со всеми вытекающими. — Сделай это… — Хватает простынь яростными горстями. — Тогда… смотри… — иду сразу с козырей, на самом деле блефуя.       И, наивный, подчиняется.       Самовольно возвращая мне почти отнятый титул непобедимого.       Стоит стянуть резинку и «попробовать», нарочно попадая мимо, как он тут же начинает полосовать себе грудь прозрачно-блестящими лентами. А секунды через три и я добавляю немного своих, бледно-опаловых.

***

— Ты… обманул меня? — шепчет мне в ухо, когда обессилев сваливаюсь прямо в эту теплую лужицу. — Зачем? — Нам пока рано думать о детях… — Как скажешь, милый, — моментально вступает игру, легонько целуя в губы.       А когда я подхватываю его под затылок, желая углубить поцелуй, он уже спит. Так крепко, будто всю ночь только это и делал.