Глоточек крови для одинокого вампира

Чонгук сидел на скамейке в парке. Солнце почти уже скрылось. Меж деревьев, в серебристых сетях из паутины путались вечерние сумерки. Холодало. Мимо Чонгука пролетел крупный комар, что-то пропищал на комарином и присел на скамейку чуть поодаль. Они посидели вдвоём пару минут, и каждый думал о своём. Комар, например, размышлял, где бы добыть свежей крови. Чонгук... собственно, Чонгук задавался тем же вопросом. Чон Чонгук — вампир, и он об этом не просил. Он не мечтал, как будет сидеть в парке, на самой плохо освещённой и безлюдной аллее, в ожидании кого-нибудь теплокровного, кто бы поделился с ним своими эритроцитами. Такое себе, по правде сказать, лакомство, но у Чонгука выбора нет — если он не будет пить кровь, то ослабнет, потеряет сознание, а потом и вовсе уснёт вечным сном. Прямо тут, на скамейке под плакучей ивой. Последнее, чего бы хотел для себя Чонгук — это соревноваться с кровососущими за пропитание. Ещё более удручающим было понимать, что москиты в этом противостоянии стабильно выигрывали. Комары — они те ещё беспредельщики. Куда хотят, туда летят, кого хотят, того кусают. Теоретически, Чонгук бы тоже так мог, хоть это и противозаконно. Но на поверку оказалось, что самая большая беда Чонгука не в том, что он был вампиром, а в том, что он был вампиром совестливым. Чонгуку было неловко нагло и по-бандитски отбирать у прохожих содержимое их артерий — он просил разрешения. Потому, вполне закономерно, всё время голодал. — Кыш, халявщик! — шикнул Чонгук и смахнул комара ладошкой. Тот недовольно выругался — по крайней мере Чонгуку так показалось — и улетел куда-то в ночь на свой кровавый промысел. Одинокий вампир Чонгук так и остался сидеть с пустым желудком на скамейке под плакучей ивой. «Ну хоть кто-то сегодня поужинает», — подумал он и в очередной раз, к своему глубокому стыду, позавидовал насекомому.

***

Он не питался двое суток. Ещё одна ночь, и это станет проблемой. Вампиры посмелее ошивались ближе к центру парка, где народу ходило побольше. Они самыми разными способами выманивали у людей кровь: давили на жалость, запугивали, обещали снять старинное румынское проклятие или «случайно» толкали, чтобы человек упал и поранился, а потом слизывали кровь с асфальта. Сомнительный ужин, но многие этим не брезговали. Чонгук в центр соваться боялся. Во-первых, люди могли шум поднять и позвать полицию, которая ни в одном споре не становилась на сторону вампиров. Во-вторых, свои могли по шапке надавать: у них, как у животных, — каждый на своей территории. Поэтому Чонгук выбрал пустынную часть парка, куда ни полицейские кентавры, ни другие вампиры почти не заглядывали. К сожалению, люди туда почти не заглядывали тоже. За две ночи на аллее Чонгуку встретилось всего восемь человек. К семи из них он даже подойти не осмелился. Красивая молодая пара — худшая идея для того, кто просит кровавую милостыню. Девушка наверняка бы нос скривила, а парень и стукнуть бы мог. Пробежали двое мужчин с собаками, и непонятно, кто оскалился на Чонгука сильнее, — псы или их хозяева. Было ещё несколько старушек, но их просить неудобно. Что там в них самих-то этой крови осталось? В итоге Чонгук подошёл только к одной девушке, но даже сказать ничего не успел, как она вскрикнула и убежала. И ведь не осудишь её — вампиры выглядят жутковато: кожа неестественно бледная, зрачки всегда расширены, а от голода ещё и венки на щеках выступают синие, что в полутьме ночного парка выглядит как ночной кошмар. Чонгук так-то парень симпатичный и старался, как мог, произвести приятное впечатление: носил светлое, улыбался и почём зря клыки не выпускал. Но от него всё равно частенько пускались наутёк. Как жаль, что Чонгуку для выживания нужна кровь, а не отчаяние. Питайся он слезами обиды, никогда бы не голодал. И вот на третью ночь без еды он сидел в одиночестве на пустой аллее, ощущая как силы постепенно оставляли его. Грешным делом подумал отловить десяток сытых комаров и хорошенько их отжать — возможно, получилось бы выдавить хоть пару капель крови. Потом представил, как будет гоняться по парку за комарами, и из последних сил рассмеялся. Вдруг вдалеке показалась фигура. У Чонгука как у хищника зрение отменное, он сразу разглядел, что это парень: невысокий, светловолосый, в полосатой рубашке и джинсах с дырками на коленях. Незнакомец, не торопясь, шёл по аллее, изредка притормаживая у деревьев и прихватывая их то за листик, то за веточку. Он словно здоровался с ними, отбирая по ему одному лишь известному принципу: пожал ветку берёзе, проигнорировал клён, залюбовался совершенно прозаичной липой. Потом на добрую минуту завис над неглубокой лужей, потыкал в неё носком беленького кеда, пожал плечами и продолжил оказывать знаки внимания деревьям. «Не спешит, никого не выгуливает, выглядит слегка сдубарухнувшим. То, что надо!» — думал Чонгук, всматриваясь в незнакомца, что потихоньку к нему приближался. Такие отстранённые парковые прогульщики, бывало, соглашались отдать свою кровь случайному вампиру. Чонгук пришёл к выводу, что люди, бесцельно гуляющие в парках ближе к сумеркам, обладают какой-то особой причудливостью... неординарностью... проще говоря, с припиздинкой они. К таким вполне можно обратиться с необычной просьбой и получить согласие, а не в глаз. И это именно то, что голодному Чонгуку сегодня было нужно позарез. По мере приближения незнакомца Чонгук всё активнее обозначал своё присутствие: снял капюшон толстовки, пару раз откашлялся, бросил жестяную банку в пустую урну, чтобы звякнуло погромче, ударился ногой о корягу и выругался — это уже не намеренно, просто споткнулся. Чонгук сделал всё, чтобы незнакомца не напугать, но тот, похоже, был слишком глубоко погружён в свои мысли. Потому, когда Чонгук к нему обратился, ойкнул и слегка подпрыгнул на месте. — Добрый вечер, извините, я не хотел вас напугать, — затараторил Чонгук, вставая на пути незнакомца. — Меня зовут Чон Чонгук, я вампир, но, пожалуйста, не беспокойтесь, я не опасен. Обычно люди улепётывали на слове «вампир». Некоторые даже «ир» не дожидались, им хватало «вамп», чтобы сделать о Чонгуке выводы и самоустраниться. Но этот незнакомец был явно не таким: спокойно стоял напротив, хлопал красивыми серыми глазами, румянился щеками, словно специально показывая Чонгуку, какой он полнокровный. — Добрый вечер, меня зовут Пак Чимин, я муза, и, если это требуется уточнить, то я тоже не опасен. «Муза. Теперь понятно, чего он с деревьями любезничает», — подумал Чонгук. Музы среди магических существ как фантасты среди писателей: на своей волне и не поймёшь, чем вообще занимаются. — Извините, что отвлекаю от прогулки, но мне необходима ваша помощь, — Чонгук продолжил говорить давно заученный текст. — Дело в том, что я пока не получил работу, а государственное пособие для вампиров очень невелико и пропитание, которое нам выдают, непитательно. К сожалению, его не хватает даже на несколько дней. Поэтому я вынужден обращаться вот так, к незнакомцам на улице. Понимаю, никто не любит попрошаек, но моя ситуация безвыходная и, если вам не трудно... Вампиру сложно попросить еды, не упоминая слова «кровь», «дай» и «я голоден как чёрт». Однако именно эти слова всегда отпугивали потенциальных доноров. Поэтому Чонгук ходил вокруг да около: — Это совершенно безопасно. Я учился три года в медицинском университете, поэтому провожу процедуру со всеми необходимыми мерами предосторожности, никакие заражения или другие неприятные последствия вам не грозят. И я с удовольствием окажу вам услугу взамен. Я много что умею делать и могу быть полезным. Но только ничего криминального. И ничего эротического. Например, я могу отнести ваши вещи в химчистку или подстричь кусты... — Кусты? — переспросил Чимин. До этого он признаков жизни не подавал, только молчал и слушал. — Кусты, — повторил Чонгук и несколько раз кивнул для пущей убедительности. — Но у меня нет никаких кустов, — почему-то очень печально сказал Чимин. — Тогда я могу их... посадить? — растерянно предложил Чонгук. — Но мне негде сажать кусты. Беседа медленно, но верно заходила в тупик. Чонгуку показалось, что его голодная смерть уже замаячила на горизонте, довольно потирая костлявые ладошки, когда муза ни с того ни с сего произнёс: — Вы голодный, да? Вам крови надо? Чимин не выглядел напуганным или хоть на толику удивлённым, будто интересовался, хороша ли погода за окном и не стоило ли взять с собой зонтик. — Да, — честно признался Чонгук и голову опустил. Каждый раз ему казалось, что он готов к отказу, что после стольких раз очередное «нет» его не заденет. Каждый раз он ошибался, и «нет» не просто задевало — оно напильником проезжалось по гордости с противным звуком «хррыыынь». — Вы можете взять мою, — предложил муза с улыбкой. — Только не пейте много, пожалуйста, я сегодня ещё не ужинал. У Чонгука в душе расцвела маттиола, наполняя изнутри ароматом мёда и тепла. Много ли нужно одинокому вампиру для счастья? Щепотка понимания, крошка улыбки и глоточек свежей крови. Чонгук даже не заметил, как перешёл на шёпот: — Спасибо, большое спасибо! Пойдёмте, пожалуйста, вот сюда, на скамеечку. — Вы укусите меня на скамеечке? — с любопытством спросил Чимин. — Нет, что вы, я не буду вас кусать, — замахал руками Чонгук и указал на место под ивой, — у меня тут вот, видите, иглы, бинт и спиртовой раствор, чтобы обеззаразить. Я не буду вас кусать, я только наберу немного в пробирки. Они вакуумные, вот. Это просто, как на анализы кровь сдать, — объяснял Чонгук, не будучи в полной мере уверенным, сдают ли музы анализы. — Я учился это делать, экзамен сдавал. Я не причиню вам вреда. — Как... — муза задумался в поисках подходящего слова, — предусмотрительно. Вы очень ответственный вампир. — Спасибо, — смущённо ответил Чонгук. Ответственность Чонгука играла с ним злую шутку. Вампир на тёмной аллее в парке — это ещё ничего, но вампир с сумкой, набитой иглами, жгутами и одноразовыми перчатками — это уже совсем другое дело, которое, кстати, на него не раз обещали завести местные служители правопорядка. Чонгук привык, что из-за всего этого мединвентаря его называли странным и считали то ли наркоманом, то ли маньяком, то ли маньяком, охотящимся на наркоманов. А Чимин не только не испугался злосчастной сумки, но даже похвалил за предусмотрительность. Они присели на скамейку. Чимин завернул рукав полосатой рубашки выше локтя и протянул руку, улыбаясь головокружительно красиво. — Разве вампирам разрешают учиться медицине? — спросил Чимин, когда Чонгук надел перчатки и закрепил жгут. — Не разрешают, поэтому мне пришлось уйти из института. Я не родился вампиром, меня обратили семь месяцев назад. — На вас напали? — взволнованно спросил Чимин, так увлёкшись, что даже не дрогнул от иглы, проткнувшей стенку вены. — Эм... нет. Меня бывший обратил, — признался Чонгук, заполняя первую пробирку. Систему вакуумного забора крови наверняка придумал вампир. Пробирки закрыты, запаха крови не слышно, а значит, больше шансов не слететь с катушек. Но даже от вида её, такой густой, бурой и манящей, у Чонгука в дёснах зудело. Порядочный вампир держал клыки при себе, отвлекал сам себя рассказом: — Он ревнивый, боялся, что я уйду. Хотел вечность со мной провести. Я ему говорил: «Дай мне доучиться, чтобы образование было. Выпущусь, тогда и обратишь», а он не вытерпел и среди ночи... в общем, укусил и напоил меня своей кровью. Говорил, что хочет совместного будущего, а по итогу моё будущее отнял. Да и настоящее тоже. — Какая ужасная подлость, — пролепетал Чимин, — а я ещё на своего бывшего жалуюсь... Наполнив три пробирки, Чонгук осторожно забинтовал Чимину руку, по ходу дела отмечая, какая у музы нежная кожа. Выудил из сумки шоколадку: — Это вам. Ещё раз большое спасибо! Что я могу для вас сделать взамен? — Ничего, — ответил Чимин. — Как? Совсем? — Совсем. Меня с детства учили, что жадничать нехорошо. Вы голодный, а я — ходячая фабрика по производству вашей еды. Свинством с моей стороны было бы не поделиться. Тем более, раз вы не кусаетесь и такой... хороший. Маттиола внутри Чонгука запахла ярче, привлекая бабочек, стрекоз и прочих жужжалок. Вся эта мелкая полевая шушера отчаянно забила крылышками, затеребила лапками у Чонгука в горле, за рёбрами и ближе к животу. Чонгук судорожно вдохнул. А нет, показалось. Какие ещё вздохи, он же труп? Но что-то точно залетело к нему в лёгкие через рот, когда Чимин поднялся и намерился уходить, протягивая руку для пожатия. Залетело и полоснуло пониманием, что он, возможно, музу больше не увидит. Вот этого, доброго и красивого, у которого в каждой улыбке звёздная пыль, солнечные зайчики, драгоценные камни и просто тонны конфет! Чонгук пожал протянутую руку так бережно, как только мог, и до боли захотел позвать на свидание. Даже рот уже открыл, но со словами не справился. Выручил Чимин: — На сколько вам хватит этой крови? — Дня на два, если экономить. — Два дня — это, значит, до пятницы. Я тогда к вам в пятницу приду в это время. Вы же здесь будете? У бабочек в животе был то ли концерт поп-группы, то ли партийное собрание, потому что рукоплескали... крылоплескали... короче, хлопали своими разноцветными крыльями со всей силы, Чонгука аж пошатывало. — Да я... я буду здесь. Вы правда придёте? — Конечно. Доброй ночи! Чимин ушёл, заботливо провожаемый восторженным взглядом Чонгука, покуда его крохотная фигура не скрылась в конце длинной аллеи. Где-то в глубине парка угукнул филин, и Чонгук готов был поклясться, что его сердце издало такой же звук, совершая кувырок. Странно было ощутить трепет в груди впервые за семь месяцев с момента, когда насос, толкавший жизнь по его венам, навеки замер. Странно, но до одури знакомо. В конце концов, он не первый раз влюбился. Но никогда прежде это не происходило так быстро — всего за пять минут и три пробирки крови.

***

Кровь — это невкусно. По крайней мере не вся. Как минимум не та, которую пробовал Чонгук. Те, кто был рождён вампирами, как бывший парень Чонгука, кровь обожали. Понятное дело, ведь наследники вампирских кланов питались хорошо, покупая на деньги из семейных капиталов самую дорогую, премиальную кровь фей и эльфов. Чонгуку же доставалась кровь тех, кто изредка с ним делился в парке, и льготная, которую выдавали в качестве социального пособия новообращённым вампирам. По правилам, если на кровососущего за год не подали жалобу за насильственный укус, он мог получить работу. Многие с этим правилом спорили, называя его несправедливым, но позиция власти была железной: если год не кусаешь, значит, можешь себя контролировать и имеешь право на работу и деньги, чтобы покупать приличное пропитание. В обратном случае — побирайся. Чонгуку до возможности покупать себе что-нибудь сытное оставалось потерпеть ещё пять месяцев, но даже один месяц на льготной крови можно было смело засчитывать за год. Стоя в длинных очередях, чтобы получить свой гемакон с жидкостью розоватого оттенка — бесплатную кровь разбавляли, это всем известно — Чонгук слушал разговоры других вампиров-новичков. Они с нетерпением ожидали свою порцию, заявляя наперебой о том, какая же кровь — вкусная штука. Чонгук их не понимал. Забыли они, что ли, каков на вкус жареный бекон? А взбитые с сахарной пудрой сливки? А спелая сочная черешня прямо с ветки? После всего этого разнообразия назвать деликатесом жижу с привкусом металла, которая забивается между зубами, у Чонгука не поворачивался язык. Он пил кровь, насыщался, но не наслаждался ни разу. Ни разу до встречи с Чимином. Чонгук сделал первый маленький глоток ещё на аллее, когда убедился, что вокруг никого не было. Сделал и тут же запечатал пробирку, укладывая поглубже в сумку, чтобы не выхлебать всю за раз. Он откинулся на спинку скамейки, прикрыл глаза и поймал себя на том, что не мог перестать облизываться. Муза вкусный: сладкий и терпкий одновременно, с лёгким солёным послевкусием. Захотелось замычать от удовольствия, но Чонгук сдержался. А вернувшись в свою крохотную комнатку в общежитии, открыл пробирку и допил до дна, довольно постанывая. Он не был так уж голоден, мог подождать до утра, но не захотел — пить музу было слишком приятно. Валяясь на кровати и наслаждаясь вкусом Чимина на губах, он представлял скорую встречу. «Скорей бы пятница», — думал Чонгук, проваливаясь в грёзы наяву, в которых они с Чимином гуляли по аллеям, а комары завистливо зудели в сторонке, потому что самый вкусный парень в парке достался Чонгуку, а не им. Любовь к вкусу крови стала не единственным последствием встречи с Чимином. Уже на утро следующего дня Чонгук выудил из-под кровати запылившийся этюдник. Он не касался красок больше полугода, а тут вдруг нахлынуло. Чонгук не замечал, как пролетали час за часом, пока стены комнаты покрывались набросками и зарисовками, приколотыми маленькими гвоздиками с разноцветными шляпками. На всех и каждой: плакучая ива, скамейка и муза-муза-муза с губами-бантиком, зефирными щеками и глазами такими удивительными. — Скорей бы, скорей бы пятница, — шептал Чонгук вторую ночь подряд, трогая подушку за разные места и мечтая нескромно, что однажды за разные места ему разрешит себя потрогать Чимин.

***

Чонгук — несостоявшийся медик, но врачом быть не надо, чтобы знать, что мёртвое болеть не может. Однако же, вопреки всем законам мироздания, его мёртвое сердце ныло, сжималось и шло глубокими трещинами. В пятницу он сидел на скамейке под ивой с обеда. Чонгуку не нравилось выходить из дома днём. Он не горел и не блестел под солнечными лучами, как писали в романах, но вампиры — существа ночные. Днём им слишком жарко, шумно, светло и вообще фу. Но в эту пятницу он никак не мог усидеть в своей комнате — ноги сами несли его в парк, как будто чем раньше он бы пришёл, тем раньше вновь увидел музу. Но день прошёл, и прошёл вечер, солнце покраснело и обрушилось куда-то за вековые сосны, и вот уже безлунная ночь, как строгая мачеха, заперла свет на все засовы до завтрашнего утра. А Чимина всё не было. Чонгук долго ходил из стороны в сторону, а к ночи, совсем уже отчаявшись, сел на скамейку и окончательно раскис. Вампиры не были изгоями. Да, их побаивались, как побаиваются всех, у кого есть длинные смертоносные клыки, но с ними общались, встречались, заключали браки. Чонгук и сам тому пример — выбрал вампира из нескольких ухажёров, среди которых, между прочим, был привлекательный волшебник и очень-очень богатый лепрекон. Но почему-то после своего обращения Чонгук прочно уверовал, что никто теперь с ним не захочет целоваться. Он ведь фактически мёртвый, кому такое понравится? Ладно, кому-то понравится, но с теми, кому такое нравится, Чонгук и сам бы целоваться не хотел. Чимин всё изменил, Чимин подарил надежду. А потом забрал её, так и не явившись на скамейку под ивой. Чонгук встал, накинул сумку на плечо и уже почти двинулся в сторону своего общежития, когда его окликнули. Обернулся и увидел смотрителя парка: со всех сторон округлого бородатого гнома, чрезвычайно высокого роста для своего вида — он доходил Чонгуку почти до плеча. Смотритель бежал навстречу, переваливаясь на полных ногах и утирая град пота со лба и шеи. — Чо... Чонгук... — пыхтел гном, — там эта... ну эта, бедовая... мимо меня пролетела с каким-то парнишкой на плече... сбегай, отними, а? Сожрёт же! — Где? Смотритель ткнул пальцем в воздух в направлении сада камней. Чонгук рванул вперёд. Он знал, о ком говорил гном. «Бедовая» — это Сонкён. Её обратил какой-то дядька из первородных луизианских упырей, передав ей вместе с вампиризмом умение летать и гипнотизировать жертву взглядом так, что та двинуться не могла. А «парнишка на плече»... возможно, Чонгук ошибался, но что-то ему подсказывало, что это был Чимин. Чонгук добежал до сада камней и убедился в силе своей интуиции: Чимин стоял спиной к дереву, не двигаясь, словно заиндевелый и бледный как смерть, а Сонкён медленно приближалась к его открытой шее. — Не трогай! — крикнул Чонгук, бросился к вампирше, схватил за широкий рукав чёрного платья и отдёрнул от Чимина. Та, запутавшись в длинной юбке, упала пятой точкой на землю и зашипела страшно, глядя на Чонгука убийственным взглядом поалевших глаз. — Нечего шипеть на меня! Сама знаешь, нельзя кусать без разрешения. — Я есть хочу! — капризно завизжала вампирша. — Все хотят! Но кусать нельзя. Тебе прошлого раза мало было? — отчитывал Чонгук, не глядя на Сонкён. Он рассматривал Чимина на предмет укусов и царапин, что в свете тусклых парковых фонарей было сделать непросто. Чимин ни на что не реагировал: смотрел в одну точку перед собой и даже не моргал. — Пожалуйста, ну немножечко. Он же муза, они вкусные. И он сам ко мне на аллею зашёл. Ну Чонгууууук! — ныла вампирша, обиженно надув губы и скрестив руки на груди. — Вот если он тебе добровольно даст свою кровь, тогда и поешь музу. А пока, на, держи, обжора мелкая, — сказал Чонгук и бросил в руки вампирши свой льготный гемакон. С ним никогда никто не делился, но Чонгук не был мстительным. Кроме того, его природное чутьё подсказывало, что голодная Сонкён, раз уж сорвалась, точно кого-то стрескает под ближайшим кустом, если её не накормить. А труп в парке положит тень подозрения на всех местных вампиров, включая его самого. Сонкён забрала пакет с кровью и улетела, размахивая полами платья и даже «спасибо» не сказав. — Избалованная. Самой уже лет восемьдесят, а ведёт себя... — Чонгук не договорил, потому что его перебил тонкий писк: — Спасибо. Это был Чимин. Способность говорить медленно к нему возвращалась, но двигаться он всё ещё не мог. Чонгук развернулся спиной, присел на корточки, завел руки назад и подтолкнул Чимина к себе на спину. Тот упал на него как мешок с бататом, но удалой вампир Чонгук даже бровью не повёл. — Не за что, — ответил Чонгук, неся Чимина на спине в сторону выхода из парка. — Вы не волнуйтесь, гипноз скоро сам спадёт. А я вас до дома донесу, вы мне только пальчиком дорогу указывайте. В ответ на это безвольно висящая рука Чимина дёрнулась, он тихонько всхлипнул. — Это ничего-ничего, — успокаивал Чонгук, — скоро получится двигаться, ещё, может, минут пять. Представляю, как вы испугались. Вы, конечно, имеете полное право на Сонкён заявить за нападение, но... понимаете, она очень пострадала. Из-за спины послышалось заинтересованное «хм?». Чонгук продолжил: — Она дружила с человеческой девушкой. Та была какой-то фанаткой вампиров или вроде того. Она уговаривала Сонкён себя укусить. Сонкён долго отказывала. Все вампиры знают, что с этими помешанными на сказках о романтичных упырях дел иметь не стоит — себе дороже. Как-то уж она её уболтала, и Сонкён всё же согласилась и выпустила клыки. Но это только в кино же красиво и эротично, а в жизни — жуткая шипящая тварь с красными глазами. Девчонка перепугалась, родителям нажаловалась. Они на Сонкён заявили, и теперь ей дают самую плохую кровь как нарушительнице. Если вы на неё заявите, ей паёк ещё сильнее урежут, будет голодная и злая. Так что вы уж... пожалуйста... ладно? — сбивчиво попросил Чонгук, остановившись у выхода из парка. Так сложилось в мировой истории, что все вампирские биографии — сплошные боль и драма. Сонкён доверилась не тому человеку, Чонгука бывший обманул, у Дракулы с любимой были сплошные заморочки, Носферату... чёрт его знает, что у него там, но тоже, наверное, не всё хорошо. От хорошей жизни, как известно, в гробах не спят. Если б Чонгук мог выбирать, стал бы оборотнем — у них весь движ. Одни коленки, которые в полнолуние в обратную сторону выворачиваются, чего стоят! Хотя так свои ощущения, скорее всего, описал бы любой больной артритом. — Не... буду... заявлять, — довольно связно, хоть и с большими паузами сказал Чимин и показал пальцем направо. — Туда. Они вышли к проспекту, где даже ночью было светло из-за машин и рекламных щитов, на которых скуластая ведьма уверяла, что в свои триста девяносто лет выглядит от силы на тридцать девять благодаря крему из каких-то водорослей и стружки копыт единорога. Стоило это чудодейственное крошево столько, что Чонгуку бы хватило на целый ящик отборной крови. — Как вы оказались в той стороне парка? — спросил Чонгук. — Искал... вас искал... заблудился. У Чонгука от этого «вас искал» во всем теле затрепетало, да так, что требовало действий и действий незамедлительных. Он перехватил Чимина под коленями и подкинул повыше, осторожно укладывая ладони на заднюю сторону бёдер. Муза обнял крепче и задышал Чонгуку в шею сзади. От близости и тепла чужих губ холодок побежал по коже, покалывая и щекоча. До дома Чимина было минут десять пути. По дороге в основном молчали: Чимин только указывал направление, а Чонгук справлялся о его самочувствии. У дома он музу с себя аккуратненько снял. Хотел бы и до квартиры донести, но не мог, потому что одно поверье о вампирах всё же было правдой: в дом, где живут люди, кровососам без приглашения хода нет. У самого порога Чимин еще дважды поблагодарил за спасение, пообещал прийти на следующий день, а когда Чонгук уже намерился уходить, вдруг встал на носочки и поцеловал в щёку нежно и мокро. Потом лукаво заулыбался и ушёл, не с первого раза вписавшись в дверной косяк: то ли остаточный эффект вампирского гипноза, то ли от восторга чувств немножко повредился в координации. Чонгук вот точно повредился: шёл домой как пьяный, не разбирая дороги и всё трогая-трогая щёку. Он мёртв, он точно бесповоротно ультимативно мёртв. Но почему-то именно в этом месте, на этом крохотном участке кожи на щеке, которого коснулись губы музы, Чонгук был жив. Бесповоротно ультимативно жив.

***

Чимин пришёл на следующий день, и на следующий, и в день после него. Сначала задержался на полчасика, потом на час, а потом и вовсе стал сидеть с Чонгуком в парке вечера напролёт. Чтобы не исколоть Чимину все вены, решили набирать кровь реже, но больше — по пять-шесть пробирок за раз. День донора на скамейке под ивой был по вторникам и пятницам, но во все остальные дни Чимин тоже приходил, а в выходные они встречались даже раньше, после обеда, и гуляли до глубокой темноты. Чонгук не мог найти лучшего слова, чтобы описать Чимина, чем «приятный». Муза приятно пах и приятно звучал, приятно ходил и приятно выглядел. Весь он, с головы до пяток, был каким-то удивительно для Чонгука приятным. Они делились друг с другом всем подряд. Чимин рассказывал о своей работе в МузУправлении, о котором Чонгук до этого даже не слышал. О том, как хотел работать с художниками, но его по распределению отправили к писателям, о том, как музы вообще живут и что делают. — И ты прямо вот стоишь над ними? Невидимо как-то? — интересовался Чонгук. — Нет, ну не всё время, это было бы странно, — объяснял Чимин. — Просто заглядываю осторожно: дождиком по карнизу постучу или птичкой красивой пролечу мимо окна. Муза не должна быть при авторе всё время, а то он разленится совсем. Надо ж и самому трудиться, не только вдохновения ждать. Говорят же: «Муза посетила», а не: «Муза стояла у меня над душой четырнадцать суток, ждала, пока я разрожусь своим стишком». Чонгук рассказывал, как учился в мединституте, как впервые анатомировал человека и как тренировался брать кровь на одногруппниках. А ещё делился всеми забавностями из жизни медиков, которые только помнил. — К одному моему знакомому травматологу привели женщину, которую укусил ёжик. За губу. — Она на земле спала? — удивился Чимин. — В том-то и дело, что нет. Она его нашла у себя в саду и решила... поцеловать, потому что он миленький. А он её цапнул, пришлось швы накладывать. — Бедный ёжик! — вскрикнул Чимин. — Вот никто в этой истории, кому её ни расскажу, не жалеет женщину, — смеялся Чонгук, — что понятно, потому что на месте ёжика всё бы её цапнули. Представляешь, сидишь ты себе спокойно в саду, вспоминаешь, как по молодости раздавал оплеухи ужам и лягушкам. И тут какая-то огромная штуковина тебя хватает, поднимает вверх и в пасть тянет! Я бы тоже охренел и кусаться начал. Неделя за неделей, они виделись каждый день, и иногда так заговаривались, что гуляли всю ночь: сначала Чонгук провожал Чимина до дома, потом Чимин провожал Чонгука до общежития, и так снова и снова, то в одну сторону, то в другую, пока солнце не поднималось из-за деревьев огромным коралловым диском, знаменуя начало нового дня. Говорили не всегда о весёлом. Чимин признался, что с писателями ему работать трудно, что его, как самого молодого, часто отправляют к тем, к кому никто другой не пойдёт — бездарным и мерзким. А без результата в виде нового рассказа возвращаться не разрешают, поэтому Чимину приходится не покладая рук вдохновлять на литературные труды тех, кого и близко к чернилам, перу и ноутбуку пускать нельзя. Чонгуку тоже было, что рассказать. — Я не хотел в меде учиться, меня родители заставили. Мечтал рисовать театральные декорации, — грустно сказал он, когда они стояли у подъезда дома Чимина и, по обыкновению, не могли расстаться даже на несколько часов, хотя знали, что завтра всё равно встретятся. — Какая прекрасная работа: и рисунок, и театр одновременно, — восторгался Чимин. — Представляю, как бы ты был хорош! Если честно я... нам нельзя так делать, но я заглянул в архив и посмотрел твои работы. Ты очень-очень талантливый, Чонгук! — Да хватит тебе, не такой уж я и хороший художник. Чонгук и правда так считал. Он знал, что у него неплохо получалось, но чтобы «очень-очень талантливый» — это Чимин перегнул. Но музе почему-то так не казалось. Чимин стал говорить серьёзно и даже назидательно: — Если я говорю, что ты талантливый — значит, ты талантливый. Я муза, мы видим, когда есть дар, а когда нет. Это не комплимент, это констатация факта. И то, что ты от моих слов отбрыкиваешься, звучит по меньшей мере глупо. Как если бы ты стоял на пепелище и тебе бы пожарный говорил, что у тебя дом сгорел, а ты ему в ответ: «Да что вы, что вы! Это так — маленькая искорка». Ты очень талантливый художник и даже не пытайся спорить! Рассерженный Чимин выглядел суровым и милым одновременно. Чонгук расчувствовался и неожиданно для себя самого заговорил шёпотом, словно раскрывал великую тайну: — После встречи с тобой я всё время рисую. Просто запоем, у меня все стены в картинах. — Я знаю. Видел в архиве, — также шёпотом ответил Чимин. — Я так рад, что вдохновляю тебя, хоть ты и не мой подопечный. — Разве архив — это не что-то старое? — Нет, там хранится всё, что ты уже нарисовал. А в соседнем здании у нас Хранилище будущих произведений. Там то, что ты ещё нарисуешь. Но туда никого не пускают, кроме провидцев и высших эльфов, да и то не всех. Чимин начал взахлёб рассказывать о сложной подземной системе, по которой произведения искусства из хранилища попадали в архив в реальном времени, пока художники, писатели, музыканты их придумывали. Чонгук слушал вполуха, в ужасе представляя, как Чимин разглядывал его наброски и видел на них себя. Себя и только себя: улыбающегося и задумчивого, с забавным хвостиком на затылке и взъерошенными от порыва ветра волосами, жующего персики и перепачканного их соком и глядящего с благоговением на бабочку, что села прямо на ладонь однажды тёплым субботним днём. А вдруг он рассматривал и другие рисунки? Те, на которых Чонгук изобразил Чимина не таким, каким видел, а каким хотел видеть: с прикрытыми в наслаждении глазами, распахнутыми губами, влажными волосами, разметавшимися по подушке, и его, Чонгука, пальцами на тонкой талии. Чонгук упёрся взглядом в асфальт, не зная куда себя деть от смущения. — Ты чего? — спросил Чимин. — Ты всё видел... — Видел, — Чимин подошёл ближе, заговорил вкрадчиво. — Я слишком красивый на твоих картинах. В жизни я не такой. — Нет, не такой. В жизни ты ещё красивее, — сказал Чонгук и, всё ещё не зная, куда бы поудачнее спрятаться от пристального взгляда серых глаз, нашёл укрытие в изгибе шеи Чимина. Рулевым в вопросах тактильности у них был Чимин. Каждый раз, когда они прощались, он чмокал Чонгука в щёку. А так как прощались они по пять раз за вечер, перед тем как вновь начать болтать, поцелуев было не мало. Он же, бывало, садился на скамейке близко-близко и укладывал голову Чонгука себе на плечо. Чонгук и в бытность человеком соблазнял как камень: лежал и ждал, пока на него присядут. Не от скупости на ласку, а от застенчивости. Чонгуку очень хотелось телесного контакта с теми, кто нравился, но он робел, смелея только после основательного разогрева. Вот тогда он становился страстным, изобретательным и дико выносливым — не парень, а самосвал гусеничный, доставляющий партнёру по центнеру удовольствия за подход. Если обычно Чонгук был скромным, то перед Чимином будто схватывал паралич. Каждое утро он решался, что вот уж сегодня точно поцелует в ответ, а вечером стоял как истукан, улыбался и сделать ничего не мог. Какой уж там режим сексуального берсерка, тут хоть бы чмокнуть разок осмелиться! В изгибе шеи у Чимина было хорошо. Мягко, уютно и одурительно пахло пионами. На эмоциях Чонгук ещё раз сказал: «Красивый», обращаясь, видимо, к родинке на ключице, потому что в глаза посмотреть стеснялся. А Чимин то ли от природы такой, то ли у писателей заразился безошибочно читать между строк. Потому сказал: — Ты мне тоже очень нравишься, — взял лицо Чонгука в ладони и поцеловал в щёку, чувственнее и дольше обычного, совсем близко к губам. Тут-то Чонгук и смог: собрался с духом и вслепую потянулся губами к Чимину. Промахнулся мимо щеки, попал в бровь. Растерялся, но переделывать не стал, боясь, что со второго раза получится ещё хуже. Взялся кончиками пальцев за бегунок на молнии тонкой куртки Чимина и стал тянуть его вверх-вниз, чтобы занять руки. Всё криво, нервно, смазано, совсем не как в кино. Но Чимину, похоже, нравилось, потому что улыбался и гладил по руке. Его спокойствие передалось Чонгуку, тот почти без дрожи в голосе спросил: — Пойдём на свидание? — У нас каждый день свидание. — На настоящее, — уговаривал Чонгук. — Наденем костюмы, я цветочков тебе нарву. Займу денег у соседа, пойдём в ресторан, закажем омаров. Ты поешь, я посмотрю. Потом пойдём в подворотню, там я поем, ты... не будешь на это смотреть, конечно, чтобы не проблеваться омарами. А потом, может, сходим на аттракционах покататься. — Там я точно омарами проблююсь, — рассмеялся Чимин. — Но да, давай пойдём на свидание. Завтра. — Завтра, — повторил Чонгук и сам не понял, то ли это Чимин так просиял от счастья, то ли в его глазах, как в зеркале, отразилось счастливое сияние самого Чонгука.

***

Случалось, что Чимин задерживался на работе на час, два и больше, но он всегда приходил. Извинялся, ругал последними словами свой ненормированный график, который напрямую зависел от волеизъявления очередного чудака написать или не написать главку-другую для своего гениального — но чаще посредственного — романа. Чимин умолял Чонгука не обижаться, но тот никогда и не обижался: сидеть в парке и ждать Чимина было совсем не сложно и даже приятно. Сидеть в парке и ждать Чимина в чёрном костюме, белой рубашке, галстуке и с букетом ромашек было не так приятно. Особенно, когда ожидание перевалило за четыре часа, на улице потемнело, а ромашки стали выглядеть заметно измождёнными и обезвоженными. Из-за спины послышался голос: — Ого, ты в костюме! Кого хороним? Сонкён висела на ветке плакучей ивы вниз головой, раскачиваясь из стороны в сторону. За месяц с момента, когда она чуть не покусала Чимина, вампирша стала постоянной гостьей Чонгука, его скамейки и ивы. Сонкён очень понравилось, как Чонгук отдал ей свой пакет крови, она хотела, чтобы он сделал так ещё. «Отдай кровь», — каждый раз требовала Сонкён, летая вокруг Чонгука. «Нет», — отвечал Чонгук. «Не отдашь, музу твою съем», — угрожала Сонкён. «А вот и не съешь», — парировал Чонгук. «А вот и съем! И народ от тебя весь распугаю. Уууууу», — уверяла упырица и начинала летать по аллее взад-вперёд, выла как привидение и размахивала подолом платья, оголяя худые коленки. Чонгуку это быстро надоедало, и он отдавал ей свой гемакон. Пробирок от Чимина ему вполне хватало, чтобы не чувствовать голода. Тем более, разбавленная жидкость из пакета была для него не питательнее воды после плотной, наваристой, горячей как летний зной крови музы. Вот и в этот раз Сонкён прилетела за едой, но Чонгуку было не до неё. — Ты не видела Чимина? Чонгук беспокоился. Он ни минуты не сомневался, что Чимин хотел пойти с ним на свидание. Он даже был уверен, что Чимин постарался уйти с работы пораньше, чтобы встретиться в парке. Поэтому к мёртвому, но всё равно очень чувствительному сердцу Чонгука подкрадывалась тревога: вдруг что-то случилось? — Не видела, — ответила Сонкён и продолжила хитро, — а давай его поищем? Кто первый найдёт, тот и съест. — Сонкён! То ли по резкости голоса, то ли по испуганному взгляду Чонгука вампирша поняла, что время для шуток неподходящее. — Ладно-ладно, — сказала без озорства, — давай поищем. Я в сторону кованых ворот полечу, а ты к домику смотрителя иди. Встретимся у фонтана. Да не волнуйся ты так! Он и прежде уже плутал. Может, отвлёкся на какого уличного музыканта и аллею перепутал. Он же муза. Я видела, как он по пути к тебе однажды с уткой в пруду разговаривал. Странное дело, но она ему, похоже, отвечала, — задумчиво проговорила Сонкён. Они искали весь вечер и всю ночь, облазили каждую тропинку, заглянули под каждую веточку. Даже гном-смотритель подключился. Но Чимина так и не нашли. Чонгук звонил ему, кажется, миллион раз, но абонент был недоступен. — Сходи к нему домой, — предложила Сонкён на рассвете, сонно зевая и беспардонно не прикрывая рот рукой. — Может, ему нездоровилось, и он сразу с работы к себе поехал? Чонгук так и поступил. Он никогда не напрашивался к Чимину в гости, тот его тоже не звал, поэтому даже в подъезд вампир войти не мог. Стоял всё утро у входа, отлавливал выходящих, спрашивал, не знают ли они своего соседа Пак Чимина и не видели ли его за последние сутки. Никто не видел, некоторые даже не знали, о ком речь. Весь день Чонгук провёл на своём привычном месте в парке, смотря в глубину аллеи до боли в глазах. Ковырял ногтем краску на деревянном сидении, сдирал с ивы листья и разрывал их пальцами на крохотные кусочки, спрашивал одними губами у пустоты, откуда обычно приходил Чимин: «Ну где же ты?» На скамейке под плакучей ивой влюблённый вампир Чонгук терял самообладание. Рядом прощались с жизнью всеми забытые ромашки. Вечером Чонгук не выдержал — пошёл к МузУправлению. Он бы и раньше туда побежал, но не хотел выглядеть как одержимый ухажёр. За сутки в его голову прокралась гаденькая, липкая мысль о том, что Чимин не пропал, а намеренно не пришёл на свидание, потому что не захотел. Но даже в этом случае Чонгук хотел оставить музе право выбора. Право выбрать не Чонгука. Он простоял на лестнице у монументального здания МузУправления минут пятнадцать, то засовывая руки в карманы пиджака, то вытаскивая. Было страшно узнать правду, какой бы она ни была. Но вдруг где-то внутри прозвучало так мягко: «Ты мне тоже очень нравишься». И нет, нет, не могло это быть ложью! Вбежал по лестнице, наткнулся на охрану и стал сбивчиво объяснять, что у него пропал любимый Пак Чимин и пока он не найдётся, Чонгук никуда не уйдёт. — Чимина ищите? Вы, наверное, Чонгук, да? — раздался голос кого-то, спускавшегося по лестнице. — Да! Вы знаете, где он? Чонгук так разволновался, что потерял все чувства разом. Он не заметил, как выглядел его собеседник. Кажется, это был мужчина в чём-то бежевом, но это не точно. Всё смешалось, всё потерялось на фоне одного, самого важного вопроса: «Где Чимин?» — Он у подопечного. Тот в хижину в лесу уехал, решил там книжки писать поближе к природе. Чимина отправили срочно на скоростном грифоне. Мы ему звонили, хотели узнать, как он там, но, видимо, связи в лесу нет. — Надолго он? — спросил Чонгук, догадываясь, что ответ ему не понравится. — Никто не знает. Может, на два дня, а, может, на два месяца. — Он говорил, что музы не бывают с писателями подолгу. — Ну это смотря какой писатель, — ответил собеседник, который, кажется, представился, но Чонгук не запомнил имя. — Такие бывают, что хоть всем отделом над ним стань — толку никакого. Но начальство сказало, что нужен новый рассказ, значит, рассказ должен быть. Чонгук вышел из МузУправления и сел прямо на ступеньках. Теперь он знал, что Чимин в порядке, что Чимин его не бросил. Чего Чонгук не знал, так это как прожить без Чимина так долго. И под «долго» он в равной степени подразумевал и два месяца, и два дня.

***

Чонгуку было тоскливо. Он места себе не находил, поражаясь тому, как легко, играючи Чимин заставил его забыть об одиночестве. Но время шло и это пустое сквозящее чувство тоже шло — подходило к Чонгуку всё ближе, уже почти сидело с ним на скамейке и лапы жадные тянуло, так и норовя достать до сердца. Вскоре выяснилось, что нехватка Чимина носила не только романтический, но и физиологический характер. В первую неделю Чонгук справлялся нормально: у него был небольшой запас пробирок с кровью Чимина, которые он растягивал, как только мог. В отсутствии музы его кровь казалась ещё более особенной. Не просто вкусной, а какой-то родной, необходимой. Она Чонгука словно изнутри обнимала и вселяла уверенность, что Чимин скоро вернётся и всё у них будет хорошо. Каждый глоток был таким интимным, таким полным чувств, что даже секс с этим не сравнится. Такая близость сильнее. Глубже. На вторую неделю стало трудно. Кровь Чимина закончилась, а льготные пакеты казались не просто не вкусными — они были бесполезными. Чонгук пил, но не насыщался и даже с полным желудком чувствовал себя зверски голодным. Сонкён настаивала, чтобы он снова сходил в МузУправление и узнал, где именно работал Чимин. Чонгук сопротивлялся, не хотел мешать Чимину из-за какой-то там крови. Ну поголодает он, первый раз что ли? В итоге сдался, пошёл, но не узнал ничего. Оказалось, что грифон донёс Чимина только до опушки, а дальше он сам искал своего подопечного по какому-то там зову. И мешать им категорически запрещалось, потому что писатели — народ чувствительный, могут психануть и швырнуть рукопись в огонь. У Чимина тогда будут большие проблемы с начальством. На третью неделю всё стало по-настоящему плохо. Голод изводил, Чонгук то и дело проваливался в странную дрёму: тёмную, вязкую, из который с каждым разом было всё труднее выползать. Он отключался прямо на скамейке под ивой и не слышал ничего, что происходило вокруг. Разумнее было бы переждать дома, но он не мог — он должен был оставаться там, где бы его нашёл Чимин. В один из вечеров Чонгук попросил крови у прохожего. Ему отказали. Спросил ещё у одного, тот тоже отказал. А потом Чонгуку ужасно захотелось прилечь. Он уснул, проснулся уже днём от криков Сонкён. — Не смей, не смей засыпать! Вампиры так впадают в вечную спячку. Сначала вот так же, как ты, отключаются, а потом уже не разбудишь. Чонгук с трудом сел. Огляделся по сторонам. — Где моя сумка? — Не знаю, — буркнула Сонкён, усаживаясь рядом, — когда я пришла, её уже не было. — Ясно, — проговорил Чонгук и это всё, на что осталось сил. Видимо, кто-то из ночных посетителей парка решил, что ему сумка со шприцами и пробирками нужнее, чем беспробудно спящему и на вид уже почти коматозному вампиру. — Сиди тут и не вздумай засыпать! — рявкнула Сонкён и улетела. Вернулась то ли через десять минут, то ли на следующий день — Чонгук перестал улавливать ход времени. Нависла сверху, схватила за щёки, надавила, чтобы рот открылся, и прямо из своего рта влила в Чонгука какую-то невообразимо противную густую субстанцию. Чонгук поперхнулся, выпуская изо рта чёрное и отвратительное. — Что это? — Кровь. Только из вены. Несла во рту, чтобы не остыла. — Почему она чёрная? — Потому что орочья. — Орочья? Ты укусила орка? — недоумевал Чонгук. — Ну извини, муз не было. Противная, зато свежая. Может, хоть от неё полегчает, раз бормотушкой из пакета ты наесться не можешь. Если бы Чонгук решил сравнить кровь Чимина и кровь орка, то первую описал бы как завтрак из круассанов с миндальным кремом, свежей клубники и вкуснейшего кофе солнечным днём на террасе домика у самого моря. Вторая же походила на жижу со дна мусорного бака с лёгким привкусом общественной уборной. Желудок отторг орочью кровь. Сонкён выругалась и сказала, что пойдёт караулить у МузУправления, чтобы схватить Чимина и принести в парк, как только он появится на пороге «этой сраной богадельни», как изволила выразиться вампирша. Чонгук остался сидеть на скамейке. Он не боялся гибели: умирать в двадцать три года страшно только в первый раз. Его тяготили мысли о Чимине. Сонкён ведь не промолчит, разболтает, что Чонгук впал в спячку от голода без крови своей музы. Чонгук точно знал, что Чимин себе этого не простит, и от мысли, что его любовь будет корить себя, становилось нестерпимо больно. И лишь слабость во всём теле, предвещающая падение в вечный холод, утягивала от тяжких дум. ________________ — Неужто не успели?! — Чонгук! Чонгук, проснись. Проснись! Голоса звучали как из-под толщи воды. С трудом разлепив веки, Чонгук увидел смутные очертания двоих: Сонкён и Чимина. — Ты вернулся, — просипел Чонгук, чувствуя несильные шлепки по щекам и тряску за плечи — его изо всех пытались разбудить. — Вернулся-вернулся. Летел к тебе на всех порах, загнал двух грифонов, — причитал Чимин, усаживая Чонгука. — Тебе надо поесть. — У меня нет сумки. — Да хрен с ней, с сумкой! — взвизгнула Сонкён. — Будь она, ты бы в вену сейчас попал? Ты даже глаз разлепить не можешь. Чонгук, надо кусать. — Нет, — он старался звучать безапелляционно, но голос был глухим и слабым. — Сейчас не до принципов! — негодовала вампирша. На контрасте голос Чимина звучал удивительно спокойно. Особенно с учётом того, что он говорил: — Сонкён, давай ты меня прокусишь, а он попьёт. — Нет, — снова протестовал Чонгук, но никто его не слушал. — Извини, Чимин, я не смогу, — заговорила Сонкён. — Я сама голодная, а ты муза. Если прокушу, не оторвусь. В две глотки мы с ним тебя до дна выпьем. А потом он опомнится и шею мне за это свернёт. Глаза закрывались. Чонгук только по движению света и тени на ночной аллее и какому-то шороху понял, что Чимин и Сонкён отошли от него на несколько шагов. Шёпот то возникал, то пропадал, но Чонгук всё же расслышал: — Есть здесь где-нибудь место, куда никто не ходит? Может, где заросли погуще? — Допустим. — Отнеси его туда. Я за вами. — Ты дурак? Хочешь с голодным вампиром наедине остаться? Ты понимаешь, что он убить тебя может? — Поэтому и прошу отнести нас подальше от аллеи. Если так сложится, что он... что я... кхм... надо чтобы никто не узнал, понимаешь? Иначе суд, иначе он так и не сможет жизнь нормально начать. А ты уж там как-то разберись со мной. То есть, с тем, что останется от меня. — Он подыхает, чтобы ты жил, ты хочешь сдохнуть, чтобы жил он. Нет ощущения, что вы конченные оба? Ответа не последовало. Чонгук хотел кричать, хотел прибить этих двоих, что так просто говорили об убийстве самой главной, самой большой для него ценности. Но силы покинули его, и он мог лишь молча отдаться в нечеловечески крепкие руки летящей вампирши, слыша, как в нескольких метрах от них по земле, оббивая носки белых кед о коряги, бежал Чимин. ________________ Когда Чонгук пришёл в себя, Сонкён уже не было рядом. Он лежал прямо на траве, его окружала тьма. Шуршание раздалось снова. Затем Чонгук почувствовал приятную тяжесть на своих бёдрах и ядрёный спиртовой запах. Открыл глаза и в блёклом свете луны, что просачивался сквозь облако, увидел Чимина. Тот сидел на нём сверху и поливал свою шею из бутылки. Закончив, сделал два больших глотка и сощурился. — Что это? — просипел Чонгук. — Ром, — ответил Чимин. — Я его у писателя таскал, чтобы он бухал меньше. Нет бы книжки сочинять, он ром хлещет, пират хренов! Но хоть нам есть, чем обеззаразить, а то мой парень-почти-врач боится микробы в меня занести. Да, Чонгук-и? Иди ко мне, мой хороший, садись. Чимин потянул Чонгука за плечи, усаживая и прижимая к своей груди. Чонгук ощущал себя безвольной куклой, тело его не слушалось. — Нет, нет, — шептал Чонгук, пока Чимин настойчиво притягивал его лицо к своей открытой шее. Но вдруг что-то совершенно жуткое, животное проснулось в нём и зарычало, как только губы оказались прямо у артерии. — Я же могу тебя убить. Я могу на части тебя разорвать! Чонгук видел вампиров на последних стадиях голода и понимал, что сам сейчас выглядел так же. Кожа серая, шершавая, щёки ввалились, под глазами синюшно-чёрные тени, а сами глаза безумные, краснеющие. И рычание. Подлинный кошмар, но Чимин не убегал. Чимин по голове гладил и улыбался. Он всё понимал. Понимал, что мог умереть этой ночью в парке, скончаться с разодранной в клочья шеей. Чонгук сам слышал его слова. Но, глядя Чонгуку в глаза, Чимин сказал именно то, что нужно говорить тому, кого любишь. Даже если сам не веришь ни единому слову. — Ты справишься. Я точно знаю. У тебя всё получится. Ты попьёшь, чтобы стало полегче, и остановишься. Ты же Чонгук — ответственной вампир. Мой ответственный вампир. Я в тебя верю, — договорил Чимин и откинул голову, подставляя шею. Сил сопротивляться не осталось. Чонгук сжал ладонями хрупкие плечи Чимина, дёрнул корпусом ближе к себе и впился в добровольно предложенную шею. Кровь ворвалась в рот как цунами, обжигая своей сладостью, своей сверкающей юностью. Прямо из Чимина с бешеной скоростью в Чонгука вливалась жизнь, и в ней хотелось захлебнуться. Хотелось в Чимине утонуть. Чонгук поглощал огромными глотками. Он слышал, как сверху раздавались болезненные всхлипы, как внутренний голос требовал остановиться, но что-то иное, тёмное и такое голодное не позволяло вытащить клыки из артерии, из быстрой кровавой реки, что уносила Чонгука далеко от реальности, туда, где власть над ним имело только одно — жажда. Чимин медленно обмякал в руках вампира, не переставая гладить его по голове и шептать, что всё хорошо. Луна, поклонница трукрайма, вышла из-за облака поглядеть на очередную жертву ночи. Светлые волосы Чимина в её обманном свете сверкали белизной, кровь казалась чернильной. Всё как в фильмах о вампирах без хорошего конца. Всё, кроме одного. — Зззззз. Чонгук замер, прислушался. — Зззззз. Открыл глаза и увидел форменный беспредел. В сантиметре от его губ, на струйку крови, что текла к ключице Чимина, наглым образом пристраивался комар. — Фафы фафуел?! — возмутился Чонгук, забыв вынуть клыки из Чимина. — Ай-ай! — вскрикнул муза. Чонгук опомнился, убрал клыки и повторил разборчивее, обращаясь к комару: — Да ты охуел?! Ты видишь, я пью? Я. Его. Пью. Он мой, мой, понимаешь ты или нет?! Комар то ли осознал свою ошибку, то ли посчитал беседу недостаточно содержательной, взлетел с Чимина, сделал кружок почёта над его блондинистой макушкой и улетел. Чонгук поднял глаза. Чимин выглядел уставшим, но довольным. Повернул голову и зашипел от боли. Кровь продолжала струиться. Чонгук одним движениям стянул с себя футболку, схватил бутылку, что стояла рядом, обильно полил и с силой прижал к шее Чимина. Тот зашипел во второй раз. — Прости! Чонгук глотнул рома, прополоскал рот, сплюнул и только тогда улыбнулся Чимину в ответ, чтобы не пугать окровавленными зубами. Они посидели молча, просто смотря друг на друга. — Выглядишь лучше, — сказал Чимин. — И чувствую себя лучше. Спасибо, — он больше не сжимал, а бережно гладил плечи музы. Проверил шею — кровь почти остановилась. — Ты как? — Хорошо. Только голова немного кружится, — ответил Чимин, пытаясь подняться и случайно двигаясь ближе к Чонгуку. — Мне, наверное, лучше сесть рядо-оох! Они столкнулись в области ширинок и внезапно выяснили, что оба возбуждены. Чимин смотрел вниз так, как будто у Чонгука там был не член, а абрикосовое дерево или что-то ещё неподходящее для выращивания в области паха. — Извини? — Чонгук сам не знал, надо ему просить прощения за свой стояк или нет. — Нет, это... я просто... я не думал, что у вампиров может... Как это? У тебя же кровь не циркулирует. — Слюна есть, крови нет. Сердце не бьётся, член стоит. Я сам понятия не имею, как это работает, — признался Чонгук. — А ты? У тебя... почему? Тебя вампиры заводят? — Меня ты заводишь, но я думал, что раз ты вампир, у нас будет... платонически. — Платонически? — переспросил Чонгук. Почему-то для него это слово прозвучало как «конец», «крах всему», «тотальная безнадёга, нет смысла жить». — А ты бы хотел? Платонически? Чимин посмотрел на Чонгука так, как обычно смотрят на непроходимых тупиц. — Ну конечно же нет! — и просто упал Чонгуку на губы. Чимин был настойчивым, двигался быстро и крупно дрожал. Проталкивая язык глубже в раскрытый рот Чонгука, он стонал громко и с надрывом, прерывался на секунды, чтобы заглянуть в глаза, и вновь бросался в разгорающееся пламя. Чонгук, полностью потерянный в ощущениях, гладил мягкое тело. Сжимал пальцами лопатки, стискивал талию, о которой грезил, которую рисовал, поглаживал ягодицы, выбивая тонкие стоны, чем-то похожие на мяуканье. Чимин так красиво звучал. Он выписывал бёдрами восьмёрки, раскачиваясь на Чонгуке, накаляя пространство между ними, что сухие ветки вокруг маленькой поляны вот-вот бы загорелись. Спускался губами по шее, шепча как в горячке: — Хочу тебя. Так сильно, так давно. Сто тысяч раз хотел позвать тебя к себе, но я не знал... аа-ах!.. я думал, что никогда не смогу быть с тобо... ах, да! какой же ты твёрдый... хочу, чтобы ты кончил... Без футболки, с каменным стояком и разводами крови Чимина на щеках, Чонгук только кивнул. Проворные руки схватились за бегунок на молнии его джинсов, расстегнули, приспустили бельё и стали потрясающе бесстыдно трогать, тереть и надавливать в нужных местах. Чимин взял бешеный темп, заставляя Чонгука коротко покрикивать. Он двигал обеими руками, иногда убирая одну из ладоней, чтобы щедро смочить слюной. Чонгук и сам не понял, что его добило: это облизывание руки с призывным взглядом, ошалелая дрочка или то, как Чимин промурлыкал: — Ну же, милый... давай... для меня. Так бурно и громко Чонгук ещё не кончал. От его стона с деревьев слетели ночные птицы, но туда им и дорога, нечего было разглядывать, как Чонгуку делали хорошо. Чимин почти сразу начал говорить, что «надо подниматься» и «до дома ещё идти», но не закончил, будучи поваленным на траву. Дважды за ночь он разбудил в Чонгуке зверя, и если первого с его жаждой крови ещё мог отвлечь комар, то второго с намерения доставить Чимину удовольствие не сдвинул бы даже буксир. Чонгук не спешил, молчал и в том, что делал, был крайне методичен, даже скрупулёзен, чем, похоже, сводил Чимина с ума. Чонгук ещё вдоволь не наигрался с губами, вылизывая, покусывая нежно, прихватывая, отпуская и прихватывая снова, а Чимин уже молил каких-то богов, чтобы Чонгук перестал его терзать и дал больше. Чонгук дал — распахнул на Чимине рубашку и стал так же неспешно, с толком и расстановкой целовать грудь и живот. Чимин извивался, прогибался дугой в спине и выстанывал имя Чонгука так часто и громко, как будто хотел, чтобы весь парк знал, кто делал ему приятно на полянке под луной. Страсть Чонгука не насыщалась быстро. Ему хотелось отдать Чимину больше и тем самым больше получить: больше вздохов, стонов, криков и таких маленьких сладких звуков, которые выдавали в Чимине предельную степень возбуждения. Когда Чонгук, наконец, расстегнул его джинсы, Чимин стонать уже не мог. Только громко дышал и бормотал что-то бессвязное. Небольшой, нежный ствол истекал смазкой так сильно, что бельё было мокрым насквозь. Чонгук положил ладонь сверху и сжал. Чимин затрясся всем телом. — Хватит мучить... пожалуйста, мне так нужно... Чонгук в ответ впился в губы и стал медленно двигать рукой. Чимин разводил ноги, толкался навстречу, матерился сквозь зубы, а потом не выдержал и укусил вампира за плечо. Чонгук тихо засмеялся и всё же смилостивился: приподнял Чимина одной рукой за ягодицы и насадил несколько раз на свои сжатые вокруг члена пальцы. Чимин громко ахнул, изливаясь в кулак, и растянулся всем телом на траве, мелкие судороги пробегали по его телу. Лежали рядом в колючих и пахнущих горечью объятьях травы. Чимин переводил дыхание, Чонгук клевал его губами, куда придётся: в зардевшиеся щёки, покрытый испариной лоб, острые ключицы, мягкий живот. Заглянул в глаза, убедился, что Чимин выглядел удовлетворённым, расслабился. Чимин захихикал, Чонгук снова напрягся. — Это было мило, — заговорил Чимин. — «Ты видишь, я пью», «он мой». — Разве мило? Это же, наверное, странно звучит. — Мне нравится, — пожал плечами Чимин. — Почему? Почему ты разрешаешь мне собой питаться? С самого первого дня и сегодня. Особенно сегодня, — не понимал Чонгук. — Помнишь, я тебе рассказывал про бывшего? Который к джину ушёл, потому что тот, видите ли, исполняет все его желания. — Помню. — Он всегда говорил: «Жить без тебя не могу», «Умру без тебя». А потом взял и ушёл. И ведь не сдох, собака такая. Жив-живёхонек. А я хочу такую любовь, чтобы не жить друг без друга. Если одного нет, то и другого нет, и только так. Иначе зачем это всё? — вопрошал Чимин. Повернулся на бок, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза. — Мне нравится знать, что я нужен тебе. — Я умру без тебя, — сказал Чонгук и даже не соврал. — Не только из-за крови. От тоски умру. — А я без тебя, — ответил Чимин и почесал бедро. — Кажется, меня комар укусил. Чонгук многое мог простить, но не это: — Ну всё, ему кранты, — встал, натянул штаны и с криком «где-ты-есть-падла-сейчас-прикончу-моего-Чимина-вздумал-кусать!» стал бегать среди деревьев в поисках крылатой прожорливой сволочи, хотя совсем недавно был уверен, что до такого не опустится. Чимин заливисто хохотал. Чонгук подумал, что хотел бы всю свою вечную жизнь слуш...

Постойте-ка.

— Чимин, а музы бессмертны? — встревоженно спросил Чонгук. — Ну да. Нас можно убить, как и вампиров, но от старости мы не умираем.

Вот теперь можно продолжать.

Чимин заливисто хохотал. Чонгук подумал, что хотел бы всю их с Чимином вечную жизнь слушать этот смех, рисовать это лицо и отгонять от своего любимого музы кровососущих. Всех, кроме себя, естественно.