Потерявший путь

Эта осень была морозной, более холодной чем позапрошлая и три другие до неё. Осень прошлого года он не помнит – его здесь не было. Он, в последнее время, часто затрудняется сказать, где и когда он находится, чем вызывает глухое раздражение и недоверие своих коллег по «работе». Ганс может их понять – сам бы он в жизни не стал доверять спину тому, кто постоянно находится в прострации и медленно сходит с ума, – но ничего не может с этим поделать. Дни протекают мимо бегущей строкой на панели под потолком автобуса, не позволяя ухватиться ни за одно событие достаточно сильно, чтобы оно не забылось в следующую секунду. На него смотрят косо и презрительно фыркают, больше не пытаются звать с собой выпить и разговорить. Ганс умел быть душой компании, даже если эта компания состояла из преступников-рецидивистов и всяких маньяков, что лишь делают вид, что ладят. Не для кого не секрет, что стоит Блоухолу начать платить им чуть меньше и их ненависть возьмёт вверх над здравым смыслом, и они перегрызут глотки друг другу. Но пока Блоухол платит достаточно им всем, даже премии особо полезным выплачивает, чтобы они играли в пай-мальчиков и пай-девочек. Только вот Ганс не слепой, видит, как этот обозленный на жизнь гений косится на него единственным оставшимся глазом полным недоверия и некого разочарования. Ганс и сам знает, что становится всё менее полезным и вскоре от него решат избавиться. О нет, его не уволят, а всего лишь аннигилируют безболезненным способом – добрый жест в память о хорошем сотрудничестве, – ибо ученый не позволит своим секретам просочится наружу, как только их контракт будет расторгнут. Порой Тупик жалеет о своей любознательности и способности эту самую любознательность удовлетворить, чего бы то ни стоило. Узнавать темные и сокровенные секреты Доктора Блоухола было приятно и весело в какой-то мере, было весьма выгодно быть на правах некоего подобия друга, знать больше чем остальные и получать соответственно. Но это приелось быстро и слишком очевидно, дало векторное направление к точки неизбежности, которой станет его голова преподнесенная на блюдечке. Ганс помирать не хочет, даже не смотря на то, как жизнь буквально посерела, свернулась в безвкусную сухую кашу, которую не отличить от тарелки даже если вертеть и так и сяк. Не зря говорят «жить захочешь – найдёшь выход», но не то чтобы он прям таки хотел жить, просто не хотел умирать, не более. И он нашёл для себя выход. Подстроить свою смерть было – легко, заставить верить в неё – чуть сложнее, сделать так, чтобы потом не попасться на глаза и вновь не обрести статус живого – сложно. Ганс спрятался там, где искать не будут, там, где до тебя нет никому дела, где не нужно ни будущие, ни настоящие и точно уж всем плевать на твоё прошлое, просто не доставляй проблем и все. С последним пунктом у Тупика всегда были проблемы. Ганс в своё время был хорошим солдатом и в последствии хорошим наемником. У него были хорошие физические силы и мозги, достаточно креативные, чтобы сварганить какую-нибудь лазерную пушку из говна и палок под рукой. У него всегда были амбиции и цели, разве что с удачей были промахи. На драку Ганс не нарывался, просто так само вышло, что язык за зубами не удержал, а у обидчивого наркоши в кармане был нож. Гад был шустрый и прыткий, удачливый, в отличии от Ганса, в животе которого сейчас три прекрасные неаккуратные дырки, из которых медленно вытекает жизнь. По хорошему надо пойти в больницу или, хотя бы, обратиться к тому, кто знает, что с этим делать, впрочем Ганс тоже знает, просто не делает. Не хочет… Скатиться спиной по грязной стене гораздо проще, чем делать какие-нибудь телодвижения, что лишь ненадолго оттянут неизбежный конец. Неделька, проведенная в начлежке для бездомных, в обществе никому не нужных доходяк, открыла ему глаза, что нежелание умирать не равно желанию жить дальше... Какой смысл существовать без смысла, когда мир для тебя тусклый и никчемный, как и ты, что затерялся в нём? Когда старый плешивый бомж спросил датчанина, есть ли тому куда пойти, прежде чем пустить к своим собратьям по несчастью, тот не нашелся с ответом, даже рта не смог открыть, когда горло сдавило спазмом. Он вроде бы никогда не был размазнёй, являлся жестоким убийцей и террористом, только вот губы сами сжались в тонкую линию, а глаза запекло, стоило лишь тому дедку положить руку ему на плечо – по отчески так – и пригласить к огню. Ощущать, как теплая кровь влагой натекает в ладони, немного неприятно, но вполне знакомо – он не раз зашивал сам себя и других, опыт имеет и боязни крови нет, но... Но умирать все равно как-то страшно и холодно. Ему всегда представлялось, что он умрёт на задании, где-нибудь в далекой Швейцарии или Румынии, получив пулю в лоб и ничего не осознав. Сейчас все эти мысли кажутся до нелепости смешными. Кончики пальцев холодные, деревянные и совсем-совсем не слушаются, топорно сжимают грязную пропитанную потом футболку на животе. В горле сухо и хочется пить, а в голову лезет шутка, что на смертном одре ему и впрямь никто не принесёт стакана воды. Семья... Семья для Ганса это что-то нереальное, вымышленное и недоступное, это то, что он не заслужил. Спустя столько лет он даже и не помнит глаза родной матери, что рано ушла на тот свет, но зато бережно хранит в памяти запах вишнёвого пирога и его рецепт – единственное, что он позволил оставить себе от гражданской жизни, прежде чем уйти в военное дело, а потом и вовсе свернуть куда-то не туда. Правда где именно был тот роковой поворот он так и не понял – их было как-то уж чересчур много. Крови он потерял достаточно, чтобы голова казалась ватной и одновременно тяжёлой, что даже поднять подбородок с груди невозможно. Спина прижатая к голому кирпичу холодная и мокрая из-за пота, волосы под шапкой тоже сырые. Ему совсем не хочется знать, как же на самом деле паршиво он смотрится сейчас, а ещё он не хочет, чтобы таким его видели тот старик, что встретил его тут в первый день, и та странная тетка – уродина на лицо коих поискать ещё надо, но добрая, с глазами полными тоски и любви по детям, что её позабыли. Внутри до жуткого становится тоскливо с осознанием, что неизвестные ему бездомные, с которыми он знаком совсем чуть-чуть, воспринимаются, как родительские фигуры, что дали частичку тепла, не имея при этом ничего за душой. Боже, а жил ли Ганс когда-нибудь по настоящему? Жил ли, как человек? Жил... Да, жил, когда-то давно, когда была мама, когда была академия и боевые товарищи, когда рядом был он. Иногда он мог представить, что чертовы наёмники Блоухола вполне нормальные люди, которых, хотя бы на пару секунд, можно посчитать друзьями, но всего на пару секунд и не более. Сам того не понимая он из разу в раз считал это вполне нормальным, уверял сам себя, что так и должно быть, что это норма. Что другого не будет и стоит довольствоваться тем, что есть. Это ужасно – разочаровываться во всем, через что тебе пришлось пройти. Были конечно же и светлые моменты – победа, награды, триумф, месть, деньги за выполненную работу. Ганс знает, что у него было всё, чего он заслужил. Он буквально выгрызал необходимые куски у этой жизни, что считал по праву своими, но всё равно жалел о том, что не достиг большего. Это эгоистично с его стороны – желать большего – но ничего не может с собой поделать. Тупик ведь тоже всего лишь маленький человек и тоже умеет мечтать, эгоист, как и любой другой, кто хочет тепла от этой холодной жизни. Веки тяжёлые, словно стальные ставни, так и норовят захлопнуться с громким скрежетом объявляя финал паршивого спектакля под названием «Моя проёбанная жизнь». Дышать и впрямь больно, хотя лёгкие не должны были быть задеты. Может печень, селезёнка там, или даже почки. Ганс вообще не уверен, он не успел рассмотреть какой именно был нож, понаделавший в нем дыр. Ему холодно и губы у него наверняка синие – они всегда синели когда он мерз, – тоже не слушаются как и всё остальное тело, разжимаются против воли с сиплым стоном на выдохе. Голос свой собственный тоже не узнать... Прокуренный годами, сорванный от криков, простуженный – отвратительный. Тупик бы хотел что-нибудь сказать, вымолвить в пустоту, размытую и вязкую, что стоит перед глазами, пускай ответа или реакции он не получит. Его это не заботит. Когда-то подобное желание его уже посещало. Перед широко раскрытыми глазами был серый потолок их общей комнаты на четверых человек, но жили они там только вдвоём. Было тихо, кажется август или может сентябрь, окно раскрыто на растопашку и ветер загоняет в маленькое помещение душный воздух с улицы. Небо с его места видно не было, но он знал, что оно есть – чистое и глубокое, полное звезд. На часах давно за полночь и они пропустили отбой, заигравшись в идиотский пасьянс. Кто победил сейчас уже и не вспомнить. Они ещё совсем юные, неоперившиеся желторотики, которые чуть что – пытаются вставить слово поперёк старшим, за что конечно получают оплеухи, но мнений своих не меняют. Да, в упрямстве им не было равных, это уж точно. Что на него нашло – совершенно внезапно, буквально навалилось оползнем и придавило под собой, не давая даже глотка воздуха сделать – не ясно. Отчего-то вспомнился старый случай, как в младшей школе его дразнили за акцент, как одна из девчонок постарше, подначиваемая всеми остальными, написала на его шкафчике «чужак». На такую детскую выходку он даже не обиделся, посмеялся даже, а потом, через пару дней подбросил ей дохлого голубя в рюкзак и смеялся до хрипоты и боли в животе, от её испуганного крика. Именно в тот момент, в маленькой душной комнатушке их общежития, в голове всплыли все те случаи когда его обижали. Были это люди или какие-то случайные обстоятельства, вовсе не важно, главным был сам факт, что в любой момент, когда хотелось заныть от досады будучи ребенком, он делал противоположное. Тогда он трещнал без умолку наверное пол часа, а может и дольше. Воздуха катастрофически не хватало от чего приходилось запинаться и повторять некоторые слова по несколько раз. Чтобы услышали наверняка. Его прорвало, как переполневшуюся плотину, что больше не способна сдерживать всё скопившееся, он это не контролировал. Когда же всё таки его начало отпускать, когда мозг начал хоть немного работать в нужном направлении и успокаивать, а не изводить сам себя, сквозь опухшие веки он увидел Шкипера. Его сосед по комнате, его друг, его самый близкий и единственный человек был рядом. Он стоял возле верхней койки используя в качестве подставки стул и положив голову на руки, сложенные у чужой подушки. Он не смотрел на самого Ганса из уважения к чужой пошатнувшейся гордости, устремив взгляд куда-то к углу кровати, но внимательно слушал, он был рядом. Датчанину казалось, что в тот момент сердце просто разорвётся на кусочки не выдержав того нежного и ранимого чувства, что переполняло его. Той ночью они, зачем-то, впервые поцеловались. Пускай инициатором был Ганс, будучи сам не свой, но Шкрипер ответил, наверное, тоже просто поддавшись моменту. Их обоих всё устраивало. Губы не хотят разлепляться, они занемевшие и холодные. Ему вообще кажется, что всё тело замерзло до самых костей и он, честно, не знает нормально это или нет – за все года его опасной жизни он ни разу не терял так много крови, как сегодня. Может быть, именно из-за потери крови, а может нет, у него просто едет крыша, как и прежде, но он слышит чьи-то шаги – тяжелые, торопливые, четкие как метроном, однозначно не местные. Здешние прибеженцы так не ходят, Ганс знает наверняка. А за шагими следует тьма, глубокая и тихая, чем-то даже уютная, ведь он больше не испытывает мерзкого ему холода. Ему кажется, что он наконец-то умер.

***

Просыпаться от солнечных лучей, что режут сетчатку глаза даже сквозь закрытые веки – странно, особенно когда ты помнишь, как засыпал. В тот момент, поддаваясь слабости Тупик не рассчитывал на такую щедрость Судьбы, как возможность пожить чуть подольше, а потому факт того, что он до сих пор живет и мыслит, дезориентирует и, самую малость, пугает. Последнее чего ему хочется после пробуждения, так это узнать, что доктор Блоухол нашёл своего неблагодарного работника и решил сделать того новой игрушкой для экспериментов. Увы, Ганс видел одним глазком таких бедолаг и участь их совсем не за́видна, он очень, очень не хочет её разделять, коль до сих пор находится в здравом рассудке. Будь окончательно спятившим и не осознающим даже самого себя, то ему было бы плевать, что будут делать с его бренной оболочкой, но покуда всё не так, датчанин заставляет себя шевелиться. Осторожно, выверяя каждое движение, дабы не причинить себе боль– знает прекрасно, что несколько ножевых – это тебе не заноза в пальце. Первое и единственное, на что хватило сил, так это открыть глаза и повернуть голову в бок, разглядывая обстановку. На большое его пока не хватит. Комната, в которой он находится, уютная, очевидно обжитая давно, стены и потолок светлые и по виду, недавно обклеенные новыми обоями, на которых до сих пор видны сыроватые пятна. На противоположной от него стене висит большая плазма, а под ней располагается широкий комод, такой, который обычно только у старых бабулек бывает. По середине комнаты стоит низкий журнальный столик, с искусной резьбой, которую может оценить по достоинству даже Ганс, будучи человеком достаточно далеким от искусства. Остальное ему из нынешнего положения не разглядеть, но этого пока-что, будет более чем достаточно. Если бы его хотели убить или пытать, то не стали бы тащить в столь приятное и уютное место, ибо навряд ли кто захочет пачкать кровищей красивый ковер персикового цвета, что покрывает весь пол, вот Ганс бы точно не хотел его загадить. Прикрыв глаза на пару минут, а может и чуть дольше, он прислушивается к окружающим звукам, но ничего подозрительного не находит, разве что умиротворение и желание провалиться обратно в сон. Он давно не лежал на чем-то столь мягком и не пахнущим сыростью, а потому желание ещё немного понежиться в тепле начинает брать верх. Если судить только по тому, что он успел увидеть, то, возможно, это какой-нибудь спальный район, что объясняет тишину улицы за окном и просторность самой комнаты. Открыв глаза во второй раз Ганс начинает осматриваться более внимательно, подмечая ранее незамеченные детали. К примеру вот, на комоде стояли рамки с фотографиями и парой детских рисунков, старых, если судить по выцветшей бумаге. Лиц увы ему сейчас не разглядеть – в глазах всё рябит и вызывает лёгкую тошноту. Это у него из-за старой травмы головы – какой именно уже и не сказать – что время от времени дает о себе знать. На журнальном столике, на который он в прошлый раз глянул лишь мельком, стоит бутылка с водой, под ней, прижатый донышком чек. Что же, это весьма милый и широкий жест, говорящий, что о нем знают достаточно многое. Только идиот будет хвататься за первую предложенную еду и воду в незнакомом месте, даже не удосужившись проверить не отравлена ли она, а значит тот, кто его спас, не считает его идиотом. Приятно. Вытаскивать руки из под пледа, которым датчанин был укрыт, не хотелось, минимум по той причине, что конечности ощущались ватными и, казалось, сил в них не хватит, чтобы удержать даже маленькую бутылку с водой. Осторожно, не спеша, Ганс откидывает плед – яркий, цветастый, словно на него единорога стошнило радугой – в сторону и приподнимается на локтях. Ухватившись рукой за спинку дивана ему удаётся с кряхтением принять сидячее положение, в котором приходится слегка щурится из-за вновь начавшей болеть головы. На нём из одежды остались только брюки, а живот, где должны быть дыры от ножевого ранения, туго перевязан чистыми бинтами. Рука сама собой тянется к ним, щупает осторожно, с опаской, проверяее не сон ли это. Нет, совсем не сон и даже не бред умирающего рассудка. Место ранения отзывается под пальцами неприятным ощущением и покалыванием, знакомо тянет грубыми швами, а значит жизни его это уже не угрожает. Смешно. Вода оказывается прохладной и, неожиданно, даже для самого мужчины, желанной. Только докоснувшись сухими губами до горлышка он осознает насколько, на самом деле, хотел пить, а во рту была настоящая пустыня. Как он и думал, руки и впрямь ослабли сильно, настолько, что дрожь в них проливает капли мимо рта, что катятся дальше по оголенным, покрытым старыми шрамами и парой достаточно свежих ссадин ключицам. Ощущение не из приятных, обдаёт холодком привыкшую к теплу кожу и вызывает лишь раздражение и желание закутаться обратно в плед. Возможно он так бы и поступил, будь в комнате один – взгляд, сверлящий ему затылок, если честно, слегка напрягает, пускай Тупик и пытается его игнорировать до поры до времени. Неплотно закрутив крышку и поставив бутылку обратно на столик, Ганс тянется за пледом – не хочет ощущать себя совсем обнажённым и уязвимым – и накинув тот себе на плечи, откидывается на спинку дивана, мысленно ругая себя за резкие движения, отдающиеся тупой болью в потрёпанном теле. – Будем играть в молчанку? Я не против, но предпочёл бы знать, кого благодарить за спасение и сколько я за это должен. – собственный голос ещё более неприятный чем прежде, звучит так, словно его душили, пока он валялся в отключке. В горле тут же начинает неприятно першить. – Сразу о деньгах, м-да. Шкипер говорил, что ты начнёшь именно с этого. Слышится отчётливый сюрп из кружки и звон керамики о керамику – вероятно чашку поставили на блюдце. – Но я приятно удивлён, что ты умеешь благодарить за спасение своей шкуры, а не тыкать пушкой, спаянной из второсортного хлама, в чужое лицо, стоит только глаза открыть. На это Ганс глаза закатывает и прикрывает, не находит в себе сил банально фыркнуть в ответ, даже если очень хочется. Этот негромкий холодный тон датчанин к своему сожалению знает достаточно хорошо, чтобы не путать ни с чем другим. Порой его память работает непонятным, даже ему самому, образом, запоминая некоторые вещи слишком досконально, чтобы не путать их ни с чем другим. Вот и на сей раз мозг услужливо подсказывает и рисует образ обладателя этого голоса даже под зажмуренными веками, таким, каким он запомнил его при последней встрече – кажется это было год назад? Шагов, заглушенных ковром, не слышно, но благодаря ложке, что то и дело задевает край чашки при движении, можно понять куда перемещается другой человек. Тот двигается осторожно, оставаясь на почтительном расстоянии и, наверняка храня за пазухой какое-нибудь оружие на всякий случай. Он останавливается у противоположной стены около комода. Разговор никто начать не спешит, но и тишина Ганса напрягает – ему абсолютно не нравится то, как ледяные глаза ученого изучают его, подобно экспанату на разделочном столе, выжигают своим едким любопытством кожу, покрывающуюся мурашками от волнения. Глаза всё таки приходится открывать, несколько раз проморгаться и только потом, немного пообвыкшись, переместить взгляд на мужчину, стоящего неподалёку. Ковальски ничуть не изменился с их последней встречи, всё такой же нескладно тощий и высокий, едва потолок не царапает мокушкой, и глаза у него, такие же отвратительно холодные, бледно-голубые, как прозрачный лёд под толщей солёной воды на Севере, разве что на это раз горят каким-то непонятным для Ганса интересом. От чужого внимания он ёжиться, нечаянно скидывая край пледа с плеча и цыкает, закидывая его обратно. На удивление делает он это довольно таки быстро и ловко, словно и не было никакого недомогания минутами раннее. – Не сильно радуйся, – начинает поляк, заметив, как в глазах у Тупика проскальзывает секундное ликование. – Прилив сил – это лишь один из возможных побочных эффектов от препарата, после которого наступает откат. Так что, если решишь бежать, то подумай дважды, потому что надолго тебя не хватит и ты свалишься где-нибудь на обочине, а нам тебя потом опять сюда тащить. Ты конечно схуднул, но отнюдь не пушинка. – Что за препарат? – по привычке из-за любопытства спрашивает датчанин и тут же жалеет, видя усмешку на чужом, обычно каменном лице. Моментально приходит осознание, что вопрос глупый. Зачем спрашивать что-то подобное у гениального учёного, мыслящего кажется во всех отрослях науки, в том числе таких, как химия и биология? На такие вопросы обычно ответа знать не хочется. – Названия ещё не придумал и до конца не проверил, но, когда есть необходимость, работает безотказно. Тебя хорошо порезали, раны были глубокие, органы задеты, а времени у нас было в обрез, вот я и предложил попробовать. У меня в любом случае других вариантов под рукой не было, а так как ты жив, то всё в порядке. – Ковальски вытаскивает чайную ложку из кружки и стряхнув с неё пару темных капель, суёт в рот. Саму кружку протягивает Гансу, ожидая, что тот её примет. Датчанин смотрит на неё с подозрением, щурится и думает «а стоит ли?», а потом вспоминает, что терять ему уже нечего, и принимает её, поддерживая одной рукой за донышко, будучи не уверенным в надёжности своей хватки. Кофе оказывается крепким, едва не обжигает небо и язык, но зато согревает моментально. На странный привкус, остающийся вместе с классическим послевкусием, датчанин предпочитает закрыть глаза и не думать, просто надеясь, что потом не превратится в какую-нибудь стремную лягушку, над которой продолжат ставить бесчеловечные эксперименты. В способности этого человека сотворить нечто подобное, Ганс не сомневается, как и не сомневается в мстительности Блоухола, которая варьируется в диапазоне от ста процентов до бесконечности. Проведя языком по нижней треснутой губе, от чего та начинает неприятно щипать, он вновь делает пару глотков, полностью допивая содержимое кружки. Осадок не до конца растворенного кофе скрипит на зубах. Хмыкнув на чужой недовольный взгляд Ковальски клонит голову в бок: – Я не в восторге от твоей компании, как и ты от моей, но вынужден сообщить, что ближайшие несколько часов мы проведём вместе. Ты наверняка хочешь есть, но не стоит – будет плохо и начнёт рвать вероятнее всего. – Один из побочных эффектов? – чужого согласного кивка в ответ Гансу хватает, чтобы вновь закатить глаза. – И что предлагаешь делать? Сядем играть в пасьянс или шахматы? – Как врач, могу посоветовать тебе постельный режим до возвращения Шкипара, а там он сам решит, будете вы играть в пасьянс или шахматы. Я общению с тобой предпочту работу с документами. – после этих слов поляк удаляется обратно за спинку дивана, выходя из поля зрения датчанина. Оборачиваться назад и осматривать другую часть комнаты не хочется, особенно если у тебя в глазах опять начинает всё плыть, а тело ощущается спущенным мячом, который запнули в канаву. С этим он обязательно разберётся чуть позже, когда немного отлежится и сможет хотя бы стоять не шатаясь – организм у него крепкий, должен быстро оклематься. А пока, стоит послушаться совета «доктора». Осторожно облокотившись сначало на локоть, потом на плечо и только затем на лопатки, мужчина принял лежачее положение. Завернувшись в плед до самого носа датчанин закрыл глаза и громко зевнул, пробормотал что-то на подобии «сладких снов» для Ковальски и попытался заснуть. Спать конечно хотелось сильно, да и в голове, в кои-то веки, была приятная тишь да гладь, а не слипшаяся прокисшая вата из кусков разрозненных мыслей, но ничего не выходило. Провалиться в бессознательное никак не получалось. Ганс специально не шевелился, лежал замерев в одной позе, в надежде, что телу наскучит это и оно соизволит отрубиться, по крайней мере ему говорили, что так это должно работать, но оно даже и не думало этого делать. Возможно всё дело было в чужом присутствии. Ковальски вёл себя тихо, не было слышно шорохов его движений или дыхания, только шелест изредка перелистываемых страниц и скрип ручки по бумаге. Ганс не боялся учёного, по крайней мере не сейчас, зная, что по приказу Шкипера за ним лишь присматривают, дабы глупости не творил, но его присутствие всё равно напрягает. Этот не по годам седой мужчина пугал своим хладнокровием ко всему живому и, если бы у Ганса был выбор, то он предпочёл в качестве надсмотрщика Рико. Да, может быть пироманьяк с садистскими наклонностями не лучшая кандидатура, но всяко лучше, чем Ковальски. Да и получше Прапора будет, однозначно. Не то чтобы юнец так бесил датчанина своей наигранной невинностью и бесконечной болтовнёй о лунорогах и тому подобному – хотя и это тоже, – просто Ганс не мог на него спокойно смотреть. Парнишка до рези в глазах был похож на Шкипара, даже не столь внешностью, сколько характером, аурой, внушающей, что этому человеку можно довериться. Пускай и мягче, лояльнее, с нехваткой опыта и с детской наивностью в голубых как у Шкипер глазах, но такой же упрямый и стойкий, неотступный, умеющий брать на себя ответственность паренёк. Если быть честным, то Ганс по настоящему завидует ему – Прапору. Тупик когда-то тоже хотел походить на Шкипера, но ему это не суждено, а вот у мальца ещё всё впереди. Даже Ганс, как их враг и преступник, признаёт его достойным кандидатом на замену в будущем. Хорошо, когда в подрастающем поколении есть многообещающие и достойные личности. Жаль, что Ганс в своё время не смог стать таким, пускай и делал некие попытки в ту степь. Просто хотел быть рядом с ним. Тихий звук шелеста бумаги внезапно стихает, прерываясь звуком вибрации телефона, и Ганс невольно напрягается, целиком обращаясь в слух. Увы, голоса ученого так и не раздаётся, что говорит о том, что то было сообщение, а не звонок в беззвучном режиме мобильника. – Не знаю на сколько ты будешь рад новостям, но они скоро будут дома. Гораздо раньше, чем я рассчитывал.– голос учёного не громкий и ровный, но всё равно заставляет взрогнуть, как от выстрела револьвере в закрытом помещении. Осторожно перевернувшись на бок, Ганс глубоко вдыхает и пытается устроиться поудобнее: – С чего ты взял, что я не сплю? – встречаться взглядом с ученым, незаметно облокотившимся на спинку дивана и нависающим подобно коршуну над беззащитным птенцом, неприятно. Ледяной взгляд вызывает лишь желание плюнуть в худое лицо и паясничать, как ребёнок, со знаниями о последствиях конечно же. Мозг рисует худшие из вариантов, а потому приходится делать вид, что ты большой и взрослый, и тебе не нужен будет намордник, как какой-то бешенной собаке. Хотя именно так и ощущает себя Ганс в последние... Несколько месяцев?.. Лет?.. – Для спящего ты слишком много дёргаешься, особенно с учётом седативного в крови. И дыхание не ровное, рваное. Я не проверял, но возможно у тебя была недавно пневмония.– бросает учёный будничным тоном и вновь пропадает из поля зрения. –Пневмония значит... Это многое объясняет. – так же буднично отвечает наёмник. – Так значит, скоро твой босс будет здесь и будет решать мою дальнейшую судьбу? Учти, я в Хобокен не отправлюсь – это билет прямиком на тот свет. – Ты переигрываешь. Хоббокен не так уж и плох, как все думают, но тебе ли не знать. Сколько раз ты там уже был? – Ковальски определённо издевается и никак иначе, по другому интерпретировать интонацию чужого голоса Ганс не может. Опять хочется огрызнуться, подобно маленькому и вредному ребёнку, но стиснув зубы приходится сдержаться. – Мне нельзя туда. – говорит он сухо и, как-то, более жёстче чем хотел, но это имеет эффект. Ученый более не вставляет свой едкий комментарий, а лишь выдыхает устало, шумно, и шмыгает носом. В комнате вновь воцаряется напряженная тишина. Вновь не слышно ни чужого дыхания, ни присутствия. Ганс был бы рад даже раздражающему тику старых часов и шипящему телевизору, крику соседей за тонкой стенкой или лаю собак с улицы, а не вот это вот всё. Он хочет перелечь на другой бок, но осознание внезапно накотившей слабости удручает. До отвращения чертовски хочется спать. – Слушай, – негромко, на порядок ниже чем раньше, произносит Ковальски, – если я выйду из комнаты, ты же не натворишь дел? Шкипер будет здесь минут через тридцать, а у меня ещё остались незаконные дела. – Валяй. Как ты и сказал, я никуда не денусь. Теперь мне даже интересно , какой дрянью ты меня обработал. – глухо отзывается Тупик и пытается подтянуть колени к груди для удобства. Да, это больно и не очень-то удобно на деле, но его это не сильно волнует – ему так спокойнее, а значит и удобнее. Тело будто свинцом налитое, а при движении хрустит поясница – это на самом деле немного его забавляет – мол возраст и всё такое. В целом, по его собственным меркам, состояние у него терпимое, бывало и хуже в конце концов. Жив и на том спасибо. Момент того, как веки закрываются, отделяя уставшие глаза от внешнего мира, совпадает с моментом закрытия двери. Та, находясь в не поле видимости, тихо щелкает ручкой, за которым так и не последовало ожидаемого проворота ключа. «Наивно...» думает Ганс, но даже мысленных попыток не делает, чтобы сбежать или, хотя бы, подняться с дивана. Теперь, когда поблизости нету неприятных личностей, он наконец может расслабиться в достаточной мере, чтобы провалиться в мутную дрёму. В конце концов бежать ему сейчас некуда и не к кому, а он пообещал быть хорошим мальчиком сегодня и послушно дожидаться одного очень важного человека.