Потерявший путь

Просыпаться во второй раз оказывается немного приятнее чем в первый. Определённо легче разлепляються глаза и организм не спешит послать тебя в пешее эротическое, стоит только неправильно шевельнуться, наоборот, тело отзывается приятной слабостью, которая бывает только после хорошего необходимого сна. Вокруг полумрак и тишина, на стенах видны смазанные пятна света от уличных фонарей, что проникают в дом через незашторенные окна. Присутствие кого-то постороннего в комнате не ощущается и это немного да успокаивает шальные нервишки, помогает собрать вялые с спросонья мысли в одну форменную кучку, в которой совсем скоро, стоит полностью проснуться, можно будет за что-нибудь зацепиться и начать двигаться. Двигаться определённо нужно, пускай и неизвестно куда именно. Старые привычки, помогающие сохранить собственную жизнь в относительной целостности и сохранности, побуждают подняться и исследовать место, где он оказался. Ковёр вновь встречает голые стопы своей мягкостью, защищая от ползущего по полу холодка – на дворе уже не лето, но окно для проветривания всё равно было открыто. На этот раз плед остаётся на диване, его место на плечах теперь занимает спортивная кофта, явно большая для него, больше наверное, размера таки на три. Походка у Тупика шаткая, но это не мешает ему добраться до старомодного комода и наконец рассмотреть фотографии заключённые в простенькие рамки. Как он и предполагал – всё это «семейные» снимки. На них агенты специального назначения вовсе не кажутся такими уж суровыми ваяками, разве что смахивают на очень странных сожителей – ребёнок, сбежавший из псих-лечебници пациент, учёный-псих, и нянька всего этого дурдома. Забавно то, что Шкипер был нянькой не только своему отряду, но и, кажется , всем соседям, с которыми Пингвины живут на одной улице. На некоторых фотографиях Рико не имеет тех шрамов, что ныне украшают его не самое симпатичное лицо, и даже Шкипер улыбается со своей фирменной снисходительностью во взгляде. Ковальски словно и не изменился вовсе с годами, что наталкивает на некоторые подозрения, а вот младшеньктй – Прапор заметно подрос со временем сделанных фото. Вспыхнувшее крохотной, но яркой искрой желание швырнуть рамку с общей фотографией, кажется самой старой из всех, останавливается здравым смыслом и чем-то неприятно клокочущим и человеческим внутри. У самого Ганса фотографий почти нет, лишь фото в фальшивых документах, коих у него не меренное количество, и одна единственная, бережно хранимая со времён академии, которая повидала очень многое. На том фото они со Шкипером вдвоём, совсем ещё молодые и зелёные, с ярко горящими глазами цвета чистого неба после дождя и тягучей карамели. Это фото сделал кто-то с их отряда, возможно это был Джери, что таскался со своим допотопным фотоаппаратом всюду и мешал остальным жить внезапными вспышками, а возможно и не он. Ганс уже не помнит половину их первого отряда. Из щели под дверью виднелась тонкая полоса приглушённого света, льющегося из коридора. Немного подождав и прислушавшись, что вокруг нет никаких посторонних шумов, Ганс бесшумно открывает дверь на себя, мысленно ворча по поводу того, что нельзя оставлять своего врага в незапертой комнате, даже если тот ослаблен и сил скрутить его хватит даже неопытному Прапору. Коридор встречает Тупика приглушённым светом, льющимся от таршера стоящего около лестницы, и по больничному серыми стенами, которые бывают только в дорогих платных клиниках. Ковра здесь на полу уже нет, а по тому пятки облизывает неприятный холод, и мурашки, бегущие по телу заставляют пожалеть об оставленном позади пледе. Теперь датчанину приходится полностью застегнуть на себе чужую кофту и терпеть её неудобство. Он никогда не любил оверсайз , предпочитая спортивному стилю либо классику, либо спецовку. Что первое, что второе, как ему говорили, он всегда мог извратить каким-нибудь дополнением в виде яркого платка или чего-нибудь похуже. Тупику было приятно выводить оппонента из равновесия одним только своим видом, даже не смотря на то, что этот оппонент – мудак с которым тебе ещё долго работать на ещё большего мудака. Ганс соврёт, если скажет, что одевался вырвиглазно исключительно из-за своего вкусового предпочтения, а не для того, чтобы другим жизнь сладкой не казалась. Осторожно держась за стену мужчина направился прямиком к лестнице, устремляющейся вниз на первый этаж. С чего он взял, что он на втором? Всё просто – Пингвины давно живут в тихом спальном районе, самом обычном и невзрачном на первый взгляд, а в таких, как правило, редко бывают дома высотою в три этажа или выше. В любом случае третий этаж им не выгоден – слишком много внимания и слишком много ступенек, то ли дело три этажа вниз, которые просто обязаны у них быть. Ступеньки не большие, сделаны на славу из хорошего дерева и покрыты чем-то и потому не скользят, что не может не вызвать вздох облегчения – наёмнику не хотелось бы лететь кубарем вниз или позорно высчитывать каждую ступень своим позвоночником, только потому, что он ненароком отступился и соскользнул вниз. На середине пути наёмник был вынужден остановиться и отдышаться. Тугая повязка опоясывала не только живот, но и стискивала своими белыми слоями ребра, от чего становилось труднее делать такие желанные глубокие вдохи. Раны мерзко пекло. Казалось, что кто-то водил раскаленным тавром в миллиметрах от кожи, но так и не решался прижать его, дабы оставить уродливый выжженный шрам, на теле, где таких уже было предостаточно. Облокотившись спиной о стену, Ганс расстегнул молнию на кофте и прижался ладонью к месту где должны были быть дыры от ножа. Он уверен, что вцепился холодными пальцами достаточно сильно чтобы почувствовать боль или хоть какой-либо дискомфорт, но не ощутил ничего подобного, лишь то же самое неприятное чувство. Это было определённо не хорошо и пугало не на шутку. Чем-то это ощущение напоминало анестезию, которую используют стоматологи, да только их Ганс не любил примерно так же, как и любых других врачей. На секунду Гансу подумалось, что попасть в руки лейтенанту отряда – это ни чем не лучше, чем оказаться в лапах у Блоухола, но разумная его часть быстро заткнула этот наивный внутренний голос. В мире мало будет людей с фантазией, что будет хуже чем извоащенная фантазия того гениального психа с машиной для клонирования своих послушных подручных и кучей бабла для наема толковых и не очень людей. Прежде чем ворох разрозненных мыслей на подобие «а что если...» окончательно забил мозг и пальцы впились в повязку настолько сильно, что швы начали расходится, пролетом ниже послышались шаги. Сам же Ганс так и не успел спуститься на первый этаж, застряв посередине лестницы в своей внезапно накотившей панике, а потому не было понятно, кто направляется в его сторону и к нему ли вообще. Было немного боязно увидеть кого-то из Пингвинов, хотя вполне ожидаемо, в конце концов это их дом. Спустя какое-то время внизу показалась фигура размытая полумраком, определённо направляющаяся по его душу, а затем, когда та вышла в свет очередного настенного светильника, удалось разглядеть кто же это был. – Шкипси! – приторно радостно прошептал датчанин, достаточно громко, чтобы его услышал старый недруг. – Не ожидал тебя здесь увидеть. Со своей же не смешной шутки смеяться нелепо и глупо, но всё же это лучше, чем остаться в неловкой давящей тишине. Да и забавно смотреть на то, как морщится в недовольстве чужое лицо, когда до слуха командира доносится ненавистное прозвище. Ненавистное лишь по той причине, что слишком о многом напоминает. – Да ладно, не будь таким скупердяем на эмоции – улыбнись! Я знаю, что ты на самом деле рад меня видеть. – Ганс искренне пытался давить в себе смех и улыбку, как минимум по той причине, что сейчас ему, откровенно говоря, страшно. Возможно потом будет ещё хуже и даже больно, ведь у Шкипера рука тяжёлая. Мужчина, стоящий внизу лестницы смотрит на «гостя» пристально и сурово, оценивает с ног до головы, и взвешивает все "за" и "против". От этого взгляда раньше Гансу, ещё во времена академии, было неуютно и неловко – уж больно отцовским и строгим этот взгляд ему казался, а сейчас как-то... Сейчас как-то неловко даже становится под столь пристальным вниманием. Шкипер с их последней встречи тоже ничуть не изменился, кажется даже немного похорошел – видать спать стал чаще или дольше, если судить по отсутствию тёмных мешков под глазами, которые должны были уже намертво там прижиться. В его темных коротких волосах теперь виднеется седина. Конечно она и раньше у него была, с такой работой это вовсе не удивительно, но всё же её было гораздо меньше чем сейчас. В какой-то мере ему это даже идёт, делает более статусным. Седых вояк всегда уважали. – Ты... – слова застревают в горле. Сказать хочется многое, да язык не поворачивается. Времени прошло много, слишком много дел наворотили оба – в особенности Ганс, он не будет отнекиваться – они давно не мальчишки, что делили одну комнату на двоих и могли доверять друг другу, как себе. Те времена кажутся совсем далекими, как какой-то позабытый сон, что вспыл в памяти не к месту, а потому ныне всё складывается... Не складно... – Да к чёрту всё это! – зло вырывается у датчанина и оттолкнувшись от стены он собирается вернуться обратно на второй этаж в комнату и уже там продумать план побега. Плевать он хотел, что бок печёт сильнее от резких движений, а в глазах двоится, и идти ему сейчас точно некуда. Разговаривать со Шкипером сейчас совсем не хочется и вовсе не потому, что этого не хочет сам Тупик, а потому, что Шкипер не желает этого. Знают они друг друга как облепленные. Ганс прекрасно видит, что сейчас его и слушать не станут, будь то важнейшая информация по спасению мира, глупый анекдот с вокзала или, упаси господь, откровения не забытой молодости и её ошибок. Наверное последние пол года каша в его голове именно последним пунктом, как раз, и подпитывалась, и здраво мыслить не позволяла, раз он оказался здесь и сейчас. – Эй! Куда ты? – вопрос тупой, понятно дело на эмоциях. Шкипер не ожидал, что его вот так вот нагло решат проигнорировать. Датчанин же, в свою очередь, не собирался удостаивать своего лучшего врага какими либо ответами и лишь пытался убраться куда подальше, хотя бы на время. Это даже почти удалось – вернее удались только несколько шагов, а потом ноги, как на зло, подкосились. В целом, паниковать, когда уже летишь с лестницы, поздно, правда мозгу ты это не объяснишь, он всё равно заставит тебя сделать нелепую попытку ухватиться за перила или стену, дабы спасти организм от лишних травм. Внутри у Тупика всё сжалось в предвкушении боли от падения. Оставалось молиться, чтобы он ничего лишнего не сломал и швы, без того потревоженные, не разошлись. Одна секунда, две, три... А боли всё нет, грохота падения его тушки – тоже. Глаза Ганс открывать не хочет, но вынужден это сделать, ибо неизвестность напрягает ещё сильнее, чем отсутствие боли. Шкипер был рядом – успел таки подхватить его ныне неуклюжую тушку под руки и прижать к себе, крепко так, очевидно опасаясь за сохранность другого человека. Спиной, прижатой к чужой крепкой груди, Тупик ощущает чужое взволнованное сердцебиение. Становится немного обидно даже, от того, что за него, вроде как, переживают, а банально поговорить не хотят. Но когда это у Пингвинов хоть что-то было банальным? – Ну почему с тобой так сложно? – хрипло выдыхает командир Пингвинов куда-то в лохматую макушку, – Только не отключайся, пожалуйста. Слышать такую странную просьбу было непривычно, особенно из уст такого человека как Шкипер, что звучал непозволительно уставшим. С чего Ганс вообще должен был отключится? Он, по меньше мере, это не планирует, по большей – он за это вообще не отвечает. За такое ответственность должен нести проклятый Ковальски и его эксперименты на живых людях против их воли. Да и, к сожалению Тупика, его организм слишком часто делает что-то ему не подвластное – умирает, вот например, от ножевых. Теперь, когда на ногах удаётся стоять более ровно, а рядом очень надежная опора, которая обязательно поддержит, если конечно датчанин будет помалкивать и не станет своим длинным языком провоцировать, спускаться с лестницы гораздо проще. На первом этаже оказывается немного прохладнее чем на втором – тут холодок бежит по полу и облизывает ноги по самые щиколотки, не смотря на ковры. Ганс не жалуется, всего лишь подмечает эту неприятную деталь. Шкипер медленным шагом доводит свою головную боль до гостиной и сажает на широкий мягкий диван, бежевый такой и уютный – такие увы удобными кажутся только на первый взгляд, но на деле спать на них вообще не возможно, если ты конечно не любишь боль в шее и пояснице. Ганс тут же с облегчением выдыхает, жмётся к спинке откидывая голову и прикрывает глаза. Бок не болит, но зудит до отвратительного сильно, печёт так, что пермоментное желание сорвать повязку и расчесать всё, раздирая кожу в кровь, постепенно застелает все мысли. Лёгкое похлопывание по щеке заставляет открыть глаза. Шкипер стоит напротив склонившись над ним и держа в одной руке кружку, а второй придерживая Ганса за плечо, будто тот ещё чуть-чуть и завалится на бок. В этот раз удержать предложенную кружку с горячим чаем (с очередным странным привкусом, но уже смутно знакомым) гораздо легче – руки больше не трясутся, как у законченного алкоголика на утро после весёлой вечерней пьянки. Пальцы, что радует, теперь гораздо послушнее. После того как содержимое кружки заканчивается Пингвин её забирает, отставляет на журнальный столик, заваленный какими-то вырезками с газет и мятыми листами бумаги, и садится в кресло, стоящее по правую руку от дивана. Уперевшись локтями в колени и подперев подбородок сложенными в «замок» руками, Шкипер неморгающим взглядом уставился на наемника. В полумраке гостиной не хватало только лампы, направленной в лицо Тупика и диктофона под рукой, чтобы происходящее начало смахивать на допрос, во время которого решили сделать внеплановыц перерыв, ведь дознаватель устал повторять по кругу одни и те же вопросы, не получая нужные ему ответы. Тупик тяжело выдыхает через нос и вновь набирает побольше воздуха. Тугая повязка неприятно трёт кожу, напоминая о своём существовании. Глядеть в голубые глаза шкипера – ныне темные в освещении, словно предсумеречное небо – гораздо приятнее, нежели смотреть в остеклянелые льды лейтенанта, но это вовсе не значит, что Тупик сейчас получает от того хоть долю удовольствия. Ну может только самую малость – с их последней встречи прошло около года, может чуть больше. Тогда они друг другу хорошенько набили морды, со всей страстью и от души, пытаясь то ли выбить саму душу, то ли просто разукрасить поярче. К слову, Шкипер справился с этим чуточку лучше, чем Ганс, но он не в обиде за это. Сейчас та встреча тоже кажется очень далёкой, как и всё остальное. Возможно, восприятие времени у датчанина похерилось окончательно, ибо как-либо иначе это вязкое ощущение за ребрами он объяснить не в силах. На долю секунды Шкипер уводит взгляд в сторону, куда-то за спину Тупику – вероятнее всего убеждаясь, что они одни и никто не подслушивает – и уже было открывает рот, но не успевает вымолвить ни слова. – Так как поживаешь, Шкипси? – Ганс не знает зачем первым открыл рот, но теперь уже ничего не поделать. Остаётся только мысленно драть себе волосы и кусать губы, чувствуя этот детский нелепый стыд. Шкипер на такую выходку, раздражённо выдыхает, откидывается на спину кресла и с силой трёт переносицу. Движение это четкое, отработанное – старая привычка во всей своей красе, что выработалась с годами от общения с людьми, на которых он не может наорать. Таких людей было мало – чудо, что Ганс вообще оказался с ними в одном списке, пускай и ненадолго. Он себя и Шкипера знает слишком хорошо, чтобы чуять хрупкий лимит чужого терпения. – Мы думали, что ты мёртв. – командир говорит не громко, но чётко, его невозможно не услышать в тишине дома, которая почему-то только сейчас начала напрягать Тупика. По хорошему, для поддержания своей репутации мудака, Гансу стоит что-то ответить, съязвить, как обычно, или, хотя бы, отшутиться, мол, ну с кем не бывает. Да только в горле всё пересохло в раз, стоило пересечься взглядами со Шкипером. Было в чужих глазах что-то неправильное, не такое, как обычно, что наполняет глаза при виде старого недруга. Минута за минутой молчание всё больше давило на нервы. Тугая натирающая повязка и жжение под ней быстро отошли на второй план, будучи сдвинуту давящим чувством в груди. Увы, Гансу это чувство знакомо, о нём, он бы предпочёл никогда не вспоминать. Это немного смешно, достаточно, для того, чтобы с губ датчанина сорвалась не весёлая усмешка, а у хозяина дома задергалось веко. Лимит терпения был близок. – Значит все мои усилия были не напрасны, раз даже вы поверили в мою скоропостижную кончину! Признаю, шоу вышло... Впечатляющим? Эксцентричным? Не знаю, как со стороны, но там было достаточно жарковато и громко. – Ганс отводит взгляд в сторону, набирая побольше воздуха в лёгкие и продолжает, чуть выждав. – Мне надо было скрыться, как можно надёжнее. Мой бывший работодатель, увы, не любит отпускать свои пешки с миром, особенно если они облажались. – Ты-то обложался? А мне казалось, что известный Тупик – профессионал, которому равных нет. – Шкипер довольно усмехается и складывает руки на груди. Пожалуй он по праву может считать это признание наёмника своим маленьким триумфом. Оно и понятно, ведь такие люди, как они, не любят и, порой, даже не могут признавать свои оплошности или неправоту. Уши сейчас у датчанина наверняка позорно красные, но вряд ли собеседник сможет это разглядеть –их хорошо скрывают волосы, что отросли достаточно сильно. Ганс цикает и нервно трёт под челюстью. – Так что теперь, Шкипер? Твой яйцеголовый сказал, что мою дальнейшую судьбу решать тебе. Сразу сдашь меня властям или подержишь на привези немного, как собачонку? – на эту тему Ганс не хотел говорить, не сейчас по крайней мере, но выбора, как это часто бывает, особо не было. Всё таки хотелось знать, где он проснётся в следующий раз – на мягком диване или в одиночной камере на полу. – Учти, если попытаешься меня сдать в Хобокен, то я устрою настоящий Ад. Тебе придётся меня пристрелить, как бешеную собаку, от греха подальше. Усёк? Вопреки всем ожиданиям в ответ на свою тираду Ганс слышит лишь спокойное и простое «Усёк». Это абсолютно не то, что он готов был услышать. Только не от Шкрипера, уж точно! Разве командир «Пингвинов», тех самых, что не славятся своей лояльностью к нарушителем законопорядка, мог сказать нечто подобное? Тупик в это поверить не может на каком-то фундаментальном уровне. Услышь он такое от любого другого, ещё может и задумался, что это правда, но сейчас... Сейчас в груди есть место только злости от непонимания. – Ты издеваешься?! – выкрикивает мужчина и собственный голос режет по ушам. Если бы не вновь начавшаяся мигрень, то он бы точно вскочил с места. – Скажи честно, тебе ведь просто весело издеваться надо мной! Чужая ладонь очень быстро оказывается прижата с силой к губам, что внутренней стороной оказались неприятно придавлены к зубам. Язык едва избежал участи быть прикушенным. Гансу было противно от того, с какой лёгкостью он оказался вжат в спинку дивана. Шкипер буквально пригвоздил его одной рукой, закрыв черес чур болтливый рот. Взгляд у Пингвина в эту секунду был по настоящему разочарованным и злым. Будет удивительно, если на лице потом не останутся следы от чужих пальцев, хотя не так уж и страшно, ибо более помятым от того Тупик выглядеть не станет – куда ещё хуже? – Три часа ночи, подъём в шесть. Не буди ребят, по хорошему прошу. – Шкрипер немного выжидает, прежде чем убрать ладонь, но не полностью. Он просто перестал давить, осторожно перемещая руку ниже, к линии челюсти, буквально заставляя упрямившегося Ганса повернуть голову. Пальцы у старого доброго Шкипера, как и прежде, сильные, крепкие и шершавые. Болезненно бледная кожа прекрасно ощущает на себе каждую укоренившуюся на своём месте мазоль от огнестрела и холодного оружия, что часто держат руки этого человека. Гансу должно быть неловко или неприятно, на самый крайний случай страшно, когда пальцы командира, всего на мгновение, обхватывают шею, но он ничего из этого не чувствует. Этот жест с чужой стороны даже не был угрозой – всего лишь инстинктивное желание избавиться от надоедливой личности, что только своим видом треплет нервы. Ганс ничуть не в обиде за это. На месте Шкипера он бы не смог сдержаться – пеломил бы чужую шею, сдавил трахею до влажного хруста и пережал сонные артерии, смотря жертве прямо в глаза. Уже за эту силу волю, останавливающую столь соблазнительный порыв, Шкипер мог заслужить уважение, не взирая на всё прочее. Тупик знает, видит это грязное и жестокое желание в глазах соперника, а потому и молчит, упрямо стиснув зубы до тихого скрежета. Нервы может у Шкипера и железные, но не бесконечные. Если он сказал, что не сдаст его в Хобокен или Блоухолу, то так оно и будет, но это не значит, что Тупик свободен на все четыре стороны полёта. Ровно одна минута и сорок шесть секунд – время которое рука агента покоилась на шее Ганса. Может чувство времени у него в общем плане до сих пор размыто, но настенные часы и громкий ход механизмов помогли справится с подсчётом. Всё это время Шкипер задумчиво прощупывал его пульс. – Это плохо. – задумчиво оповещает Пингвин,наконец убирая руку подальше от уязвимой шеи, – Надо будет, сказать Ковальски, что опять что-то пошло не так с сывороткой. – Опять? Ты хочешь сказать, что этот твой псих-ученый не просто ставит на мне опыты, а проводит повторные провальные эксперименты?! – в голосе Тупика не скрытые шок и отвращение, но голос на этот раз гораздо тише. Он в нервном жесте трёт повязку на животе, вспоминая, что это место всё таки ощущается невнятно. И не больно вроде, но печёт... Или холодит? Или ещё чего? Он искренне не знает, как на это реагировать, кроме как негодовать и возмущаться. – Не трогай, а то по рукам получишь. – строго предупреждает Шкипер, следя за чужими движениями. После того, как Ганс убрал свои ручонки подальше, демонстративно поднимая их вверх, словно при аресте, он продолжил, – Пробует он сыворотку не первый раз и, уж будь уверен, не последний. Заранее скажу, что, да – разрешения от начальства у него нет, но! Она нам нужна не смотря на все побочные эффекты. Его изобретения спасают жизнь и это факт. Мою уж точно с того света достал. Шкипер оттягивает ворот своей белой футболки вниз, открывая взору собеседника бледные ключицы, не видящие света, меж которых красуется шрам. Не проходит и секунды, как Ганс узнает огнестрельное – оно аккуратное, округлое такое, проще говоря характерное для себя, да только больше чем от простого патрона. Проходит ещё пару секунд, прежде, чем удаётся удостовериться, что ранение не простое, как на первый взгляд. У самого Ганса тело с ног до головы такими дырками прошито, но нет ни одного столь очевидного «поцелуя смерти». Между ключиц у Шкипера настоящая рытвина – след от попадания, после которого не то, что не живут, с таким ранением даже спасти не пытаются – тщетно. Заметив шок на чужом лице, Шкипер довольно усмехается, с толикой гордости на лице. Шрамы, по его мнению, достояние сильных и удачливых. Выжил – молодец, повезло, и никак иначе. – Жутковато, не так ли? Я тоже не поверил, когда в зеркало посмотрел в первый раз. – Пингвин отпускает натянутый ворот, вновь пряча старое ранение, – Ковальски точно такой же штукой, что и в тебе сейчас, меня спас даже от этой нелепой смерти, так что не переживай. Конечно состояние твоё будет не лучшим в ближайшую неделю, но жить будешь, особенно если спать сможешь. – на последних словах он злорадно усмехается, уже подозревая о чужих проблемах со сном. Ганс закатывает глаза, прикрывает их начинает раздумывать. Нет, не о том, что же делать дальше и как вообще быть. Его больше интересует при каких обстоятельствах Шкипер – этот чертов параноик и помешанный на безопасности отряда во время миссии вояка – мог схлопотать такое ранение. Ещё со времён академии их отряд был самым диким из всех имевшихся, они вечно шли всей толпой на рожон и нет ничего удивительного, что большая часть из них уже померла. Ганс бы не удивился, есбы бы командир Пингвинов словил пулю в грудь или лоб прямо в упор, будь он один на миссии, когда спину никто не прикрывает и отвечаешь лишь за себя. Но ведь он очевидно был не один... Он был со свои отрядом и всё равно подставился... В груди вновь что-то закипело. Словно удушенный Феникс поднимает голову из своего же праха, это чувство заставляет датчанина тяжко выдохнуть. Чувство – опаляющая безжалостным огнём ревность, не отпускает его с момента, как он открыл глаза во второй раз и разглядел эти проклятые фотографии в рамках. Гансу хотелось прямо сейчас подняться на второй этаж в «свою» комнату и, назло всем, всё-таки разбить те хрупкие рамки, а сами снимки разорвать в клочья. Это была равность. Это была зависть. Это было отчаяние.... И, может быть, самая маленькая толика надежды.