Bleed

Обычно неприветливый и мрачный готический зал особняка в этот вечер удивительно быстро наполнялся разношёрстными гостями: звёздами, разгоряченными желанием напомнить всем о своей былой популярности, тут и там записывающими будущий контент друг с другом и с экстрасенсами, ранее хоть как-то отличившимися в передачах, если не способностями, то хотя бы эксцентричным поведением или привлекательной внешностью. Официанты сновали туда-сюда, поставляя выдохшееся шампанское, служащее, как водится, лишь для добавления излюбленного телепрограммой пафоса, слишком дешёвого, чтобы действительно иметь какой-то вес. Справедливости ради стоит отметить, что никого этот факт особо не волновал, да и в целом многие ждали только возможности поскорее уйти, отделавшись прослушиванием презентации новых проектов… Или для чего они вообще тратят пятничный вечер среди сбро… Таких же, как они. — … приехал к нему и убил, представляете? — сквозь пелену мыслей Константина прорвались обрывки фраз Марьяны, беспечно воркующей с Викторией, ради которой тот вообще терпел общество её сомнительной, по его личному мнению, подруги. — Псих. — Не стоит верить слухам, — одернула её Райдос, снисходительно улыбнувшись. — Читала бы ты про ваш тайный роман с Костей… — Упаси Господь, — смеётся та в ответ, театрально закатывая глаза; желая увидеть реакцию мужчины, она переводит на него взгляд, встречая, однако, физиономию, явно демонстрирующую обременение куда более важными размышлениями. — Придумываешь новое серьёзное лицо? Если что, от предыдущих вариантов оно не отлича… — Кость, — Виктория внезапно останавливает подругу, предвосхищая дальнейший поток саркастических комментариев. — Тебе всё не даёт покоя предчувствие вселенского зла, подстерегающего на каждом шагу? — Смешно, — безэмоционально вступает в диалог Гецати, шумно выдыхая. — Не понимаю, как вы можете не ощущать, что что-то не так. С самого утра мужчину мучали нечёткие видения, будто бы духи хотели подсказать ему, намекнуть на нечто, чего стоило опасаться, вот только едва он пытался выйти на связь, те сохраняли мучительную тишину, не желая раскрывать причудливые образы. В голове стоял неутихающий шум, иногда фоном слышались человеческие крики, но ярче всего было тяжелое дыхание, кроткие всхлипы и неразборчивый шёпот, будто бы прямо человек говорил прямо в его ухо, но разобрать слова было невозможно. С момента прихода на мероприятие Константин не оставлял надежды, что ощущения исчезнут, уступив привычным — пусть и не всегда приятным — эмоциям от нахождения в уже знакомых стенах в окружении охраны и беззаботного псевдобогемного сброда. Этого, очевидно, не произошло. Более того, казалось, каждая проведённая здесь минута лишь приближала неизбежное. — Хочешь совет? Забей на это, — с лёгким смешком произносит Романова. — Чувствуй момент, как говорится. Мало ли, когда жизнь закончится… Её тут же одергивает Вика, на что Марьяна в свойственной себе манере начинает возмущаться, видимо, тому, что Гецати, как, впрочем, и всегда, портит им всё своим сложным ебалом лицом. Он этого уже не слышал, стремительно двигаясь к макушке Череватого, замаячившей в дальней части зала. Не имея альтернатив, мужчина решил, что Владислав отнесётся к его словам с большей заинтересованностью, а, быть может, тот и сам тяготится подобными образами. Пробираясь мимо компаний людей, Константин готов был проклясть всех пиарщиков, набивших небольшой зал несоизмеримой для нормального перемещения по нему толпой. Вот только он проклятьями не занимался. Может, Владислав поможет потом и с этим. Не дойдя до цели нескольких метров, провидцу пришлось в очередной раз остановиться, чтобы пропустить официанта, спешащего наградить кого-то бесплатным алкоголем: быть облитым не хотелось, как и ходить весь оставшийся вечер в липкой одежде. Однако, едва голова бедного парня перестала закрывать обзор, Гецати с ужасом заметил, что Череватый быстро ретировался по направлению к столу с закусками. По инерции Константин сделал ещё пару шагов, в оторопи наткнувшись на дружелюбный взгляд собеседника Владислава, ранее скрытого другими людьми. Он не собирался говорить с ним сегодня. Честно говоря, провидец безумно не хотел даже смотреть на его. Лишь бы не вспоминать. — Привет, — Дима говорит так, будто бы правда рад его видеть, улыбается, умудряясь выглядеть удивительно мило даже в пиджаке с цепями, надетом на голое тело. — Привет, — растерявшись отвечает Константин, глазами продолжая следить за Череватым, всё больше уходящим в глубь зала; кажется, ещё секунда — тот исчезнет вовсе. — Давно не видел… — Прости, — перебивает парня Гецати, намереваясь оборвать зарождающийся диалог. — Мне нужен был Влад… — А… да. Ясно. Конечно, — Дима сокрушается, то ли от неловкости из-за попытки поговорить, то ли из-за того, что сам факт такого бесцеремонного пренебрежения ему неприятен; взгляд его бегает по полу, а сам он поджимает губы, не зная, куда себя деть. Костя закатывает глаза, предвосхищая путь до другого конца зала, но, прежде чем уйти, мимолётная мысль задерживается в его голове, и, не давая её как следует обдумать, мозг передаёт импульс в организм. — Ты не чувствуешь ничего странного сейчас? — интересуется мужчина, словно невзначай спрашивая о погоде. — Из странного тут только ты, — пытается отшутиться Дима, но поймав на себе серьёзный, почти осуждающий взгляд, исправляется. — Нет, ничего такого… А что? — Забудь, — бросает Константин, не желая более тратить время; он разворачивается, чтобы уйти, но его тут же одергивают. — Подожди, — Дима делает шаг ближе, становясь абсолютно сосредоточенным. — Расскажи нормально. Гецати окидывает беглым взглядом помещение, и, не найдя в толпе Владислава, смиряется, раздраженно вздыхая. — Пойдём в реквизиторскую, тут невозможно уже находиться, — нервно бормочет провидец и уходит в сторону одного из выходов, надеясь, что парень последует за ним.

***

На их счастье, помещение оказывается незапертым. Рывком открыв хлипкую межкомнатную дверь и ловко щёлкнув небольшим выключателем, Константин первым входит в небольшое тёмное помещение, более походящее на склад: повсюду в хаотичном порядке был набросан разного рода реквизит — преимущественно костюмы соответствующей эпохи, видимо, использующиеся для фотосессий в особняке; вдоль ближайшей стены расположился некрепкий стол, походящий собой на школьную парту, но с полноценными, довольно широкими боковинами, напротив — забитый вещами шкаф, от превышения уровня допустимой загрузки обессиленно приотворивший резную дверцу. Чужая нервозность, легко читаемая в резкости движений, сбивает, Дима теряется, принимаясь следить за лихорадочными действиями мужчины, бессмысленно раздвигающего груды местного хлама, занимающего почти всё свободное пространство. И едва тот заканчивает, он тут же впивается обезумевшим взглядом в парня, встречая полную потерянность в глазах. — Ты чувствуешь что-то? — обеспокоенно спрашивает Константин, пальцами больно впиваясь в чужие плечи, с силой тряхнув напряженное тело. — Слышишь шум?! К своему стыду, кроме нахлынувшего страха, в данную секунду Дима мог думать лишь о том, как близко к нему находился Константин. Забывшись в своих видениях, тот абсолютно не сдерживал себя, стоя почти вплотную, позволяя своему дыханию достигать губ парня, а глазам выбивать абсолютно все мысли, оставляя лишь возможность неотвратимо тонуть в их манящем омуте. — Соберись! — вдруг бросает мужчина, лбом прижимаясь к чужому. — Почувствуй. Стоически поборов охватившие его эмоции от близости мужчины, Дима сглатывает и крепко зажмуривается, отгоняя наваждение. Сначала он видит лишь привычную темноту, но спустя мгновения в ней один за одним всплывают разрозненные образы. — Машина… — начинает тот на выдохе, будто бы слова не хотят выходить из его рта. — Белая. — Две, — поддерживает его Константин. — Проезжают забор… Едут… Ко входу? — Внутри мужчины… Много… Человек по восемь… — Десять. — Говорят о чём-то… — Дима пытается вслушаться в беглую речь, но разобрать слова не получается, внутри жуткий гул из голосов; он вновь возвращается к осмотру обстановки, картинка становится более чёткой, позволяя увидеть то, что заставляет его моментально распахнуть глаза, с неподдельным ужасом уставившись в чужие. — У них… — Автоматы, — говорят они одновременно, отдаляясь лишь для того, чтобы неверящим взглядом смотреть друг на друга, отмечая неимоверный ужас, замерший в глазах напротив. — Нужно предупредить… — Стой, — Константин сильной хваткой впивается в чужое предплечье, не давая сдвинуться. — Поздно. Резким движением он закрывает дверь на хлипкий встроенный замок, служащий больше для имитации безлюдности помещения, нежели для защиты. В тот же момент звонкому щелчку вторит топот шагов; кажется, что в здание одновременно вошло не менее двадцати человек, торопливыми, но чёткими движениями пробирающихся вглубь. Нервный удар по выключателю погружает помещение во тьму, оставляя лишь тонкую полоску света, просачивавшегося из коридора. Здание, точно как при начинающейся грозе, наполняется полифонией гула голосов, смешанных с криками и глухими раскатами ударов, треском разломленной мебели и хрустом ещё недавно заполненных дешёвым шампанским бокалов. Сейчас бы каждый предпочёл выпить это пойло, лишь бы вернуться в царившую несколько минут назад беззаботность. — Снимай пиджак! — бегающим взглядом окинув помещение, безапелляционно заявляет Константин. — Что.? — Цепи, — мужчина мимолётно указывает на одну из них, тут же подходя к заброшенному каким-то реквизитом столу и принимаясь методично раскапывать содержимое. — Быстрее! Дима повинуется безропотно, хотя это определённо не та ситуация, в которой он бы хотел оказаться перед Костей без одежды. Тем не мене вещь судорожно стягивается с поджарого тела и отправляется в шкаф, доверху заполненный хламом. — Залезай, — командует Гецати, указывая на небольшое пространство под столом, боковина которого заслоняла его подноготную при беглом осмотре помещения; на большее в данных условиях рассчитывать не приходилось. Когда парень ловко скользит вниз и скрывается за деревянной перегородкой, мужчина с долей облегчения выдыхает и следует за ним, после едва примостившись рядом. Узкое пространство не даёт длинным ногам разместиться комфортно, так что приходится принять до ужаса неудобную позу, устроившись с поджатыми коленями, чтобы не высовываться из импровизированного укрытия. Дабы уложиться в стесняющие рамки мебели, большей частью туловища тот вынужден был потеснить Диму, практически вдавливая того в жёсткую стенку, оказываясь немного позади его спины; стол — к счастью или к сожалению — был достаточно широкий, но при том не слишком длинный, так что сесть бок о бок возможным не представлялось. Едва усевшись, Константин достаёт из кармана пиджака телефон, предусмотрительно убирая яркость на минимум и принимаясь тут же писать сообщение о захвате заложников своему другу — единственному человеку, который в полночь сможет сообразить, что нужно сделать в такой ситуации и не станет звонить в ответ, рискуя выдать местоположение блеском сенсорного экрана. — Где твой телефон? — сумбурно говорит Гецати, проверяя, что на собственном мобильном установлен беззвучный режим. — В гримёрке, — Дима отвечает поспешно, точно бы его напугало прервавшееся молчание, на секунды позволившее отвлечься от событий. Стихшие крики за закрытыми дверями зала постепенно сходили на нет, взамен им теперь раздавались отзвуки громоподобного топота тяжелых ботинок по скрипящему полу старого особняка. Шаги приближались к ним, это было очевидно; их сопровождение — выбитые двери немногочисленных комнат второго этажа и грохот переворачиваемой мебели. Будто ещё пара минут и террористы вышибут хлипкий замок реквизиторской, разворошат окружающий хлам и… Убьют их? Видимо. — Пошёл, блять, — послышался громкий командирский голос неподалёку, за ним последовал выстрел, а затем неразборчивые крики, больше похожие на отчаянный скулёж. Страх теперь, казалось, сковывает Диму, обращая все мышцы в подобие каменных изваяний, напряженных настолько, что любое прикосновение может вывести его из хрупкого равновесия. Собственное тяжелое сбивчивое дыхание его пугает до одури, точно бы воздух даже не пытается задерживаться в лёгких, тут же выходя наружу, не давая прийти в себя. Трясущимися руками он закрывает уши, чтобы не слышать жутких возгласов, бесконтрольно повышающих тревожность. Теряясь в ощущениях, парень чувствует, как его руки отнимают от головы, располагая на груди и придавливая чужими. Сзади к нему ближе прижимается тёплая ткань рубашки, выглядывающей из-под расстегнутого пиджака. Дрожь тела медленно стихает в крепких объятьях мужчины; в маленьком участке кожи, куда приходится горячее дыхание, становится теплее, позволяя подумать, словно бы не всё пространство погрязло в леденящем душу ужасе. — Молчи, хорошо? — Костя, кажется, произносит это одними губами, не нарочно касаясь мягкими губами мочки уха. Отвечает Дима нервным кивком, не желая издавать лишних звуков. Вот только уже через мгновения паника накрывает его вновь, заставляя сфокусироваться на шагах, звук которых доносится уже из соседней комнаты, предупреждая о том, что совсем скоро они раздадутся и здесь. Парень чувствует, как теряет контроль над собой: жадно глотает воздух, издавая через чур много привлекающих внимание шумов, его мелко трясет, слезы непроизвольно застывают в глазах, мешая и без того ограниченному обзору. Но одно он видит чётко — в жёлтой щелочке под деревянной дверью появились тени. Чёрные, веющие за версту смертью, тени. Это становится последней каплей. Слёзы начинают самопроизвольно катиться по бледному лицу, агония ужаса полностью накрывает парня. Кажется, что с губ должен сорваться отчаянный крик, всхлип, вздох… хоть что-то. Однако, ничего не происходит. Большая мужская ладонь, предвосхищая срыв, ложится на чужой рот, не давая непроизвольно рвущимся звукам рассекретить их; другой рукой Константин прижимает дрожащее тело ближе, заставляя замереть в жёсткой хватке. И весьма кстати. Деревянная дверь реквизиторской с треском падает на пол, щепками осыпая старые доски. — Вот это у них хуйни тут, — начинает один из нападавших, видимо, оглядывая помещение. Слышится грохот от падения шкафа, теперь тот перекрывает доступ к столу, укрепляя позицию прячущихся. Двое мужчин, судя по звукам, ломают заднюю часть, выбивая тонкую фанеру. Один из них, к несчастью, всё-таки перебирается через развалившиеся створки; теперь прямо перед лицом Димы угрожающе располагаются массивные мужские ноги в камуфляжных штанах, а, что более важно, дуло автомата, смиренно расположившееся вдоль бедра нападавшего. Кажется, вот сейчас тот откинет стул, служащий единственной маскировкой, и заметит их, обличающе беспомощно сжавшихся в углу, трясущихся от зашкаливающего страха за собственные жизни. Один неловкий скрип половиц от тяжести веса может выдать, любой слишком сильный вздох может стать последним… — Что это там такое? — низкий голос прерывает нескончаемый гвалт разрушений, заставляя Диму в ужасе дернуться, но чужая крепкая хватка купирует резкое движение. — Пиджачок какой-то, — к словам примешивается лязгающий звук цепей. — Детей что ли заманили в свою секту? От жуткого издевательского смеха Диму накрывает, тот вцепляется в удерживающую его руку, теперь непрерывно дрожа. В ту же секунду парень чувствует едва различимое прикосновение у своего виска: лёгкими, чуть заметными толчками кончика носа — точно котёнок — мужчина пытается отвлечь; чужие слёзы перебираются на бледную кожу, сливаясь с его собственными; позади бешено бьётся сердце. Значит, Косте тоже страшно? Неужели он умудряется сохранять самообладание, когда буквально в шаге от них бродит смерть, недвусмысленно маяча перед глазами автоматом? Чувствуя, как Дима ненадолго приходит в себя, мужчина утыкается в его макушку лбом и сдержанно поводит головой из стороны в сторону, мол, не надо привлекать внимания. Будто бы парень и сам не знал этого. — Закончили? — звук раздаётся откуда-то из коридора; за ним тут же следует шум приближающихся шагов. — Почти, — отвечает один из террористов, всё ещё рассматривая проклятый пиджак. — Ещё пару комнат… — Забейте, никого в этой залупе нет, — вырванная из рук вещь приземляется в сантиметрах от стола, железным отзвуком цепей вновь пробуждая тревогу. — Только зря запал тратите на эту хуету. Там есть лица, которым сапоги подойдут лучше, чем этим дверям ебучим. — Да не, тут столько всякой ху… — мужчина нагибается так, что Дима сквозь набросанные ткани отчётливо видит его лицо, пусть и скрытое за балаклавой, но заставляющее сжаться от ужаса одного холодного взгляда; заметить их с такого ракурса не составит труда, достаточно лишь повернуть голову и присмотреться. Вдруг раздаётся звук рации, спасительным шипением заставивший мужчину вновь подняться, слушая приказ. — Всем группам в зал. Повторяю. Всем группам в зал, — бурчит из динамиков хриплый голос. — Альфа на контроле дверей… — Ну, вот, — раздосадовано произносит нападавший, рывком поднимая пиджак с пола; мысли его теперь заняты поставленной задачей, так что, находясь в паре сантиметров от экстрасенсов, тот не обращает внимания на подозрительно набросанные вещи. — Погнали. Громкий скрип, сопровождающий шум шагов, постепенно стихает. В воздухе повисает вопрос: неужели они, правда, ушли? И, что более важно: неужели они выжили? Экстрасенсы продолжают сидеть неподвижно, пока раздавшийся где-то в глубине здания хлопок тяжелой двери не заставляет их убедиться — вокруг никого нет. Опасность, пусть временно и не далеко, но отступила, оставив их разбираться со в стократ усилившимися эмоциями. Едва Константин отнимает руку от чужого рта, Дима начинает бесконтрольно биться в накрывшей его панической атаке, известным одним высшим силам образом не уничтожившей его пару минут назад. Жалобными горькими всхлипами он выпускает по капле скопившийся ужас, крупно дрожа и закрыв ладонями глаза; прерывистыми глубокими вдохами, резонирующими от кожи, тот пытается втянуть воздух, чувствуя солоноватый привкус собственных слёз, непрекращающимся потоком скатывающихся по лицу. — Тише, — одними губами успокаивающе произносит Константин в самое ухо, голос его звучит непривычно, разбавляется короткими шмыганиями; не прекращая удерживать трясущееся тело, мужчина лишь слегка ослабляет стальную хватку, в слабой попытке успокоить он пальцами мягко оглаживает покрывшуюся мурашками кожу. — Всё закончилось. Они ушли. Носом тот слегка толкается в висок парня, неверяще нервно улыбаясь от собственных слов. Губы его едва заметно касаются нежной кожи щёк, хотя объективной физической необходимости в настолько тесном контакте больше нет. Но для них… Для них — есть. Повинуясь внезапному порыву, Дима разворачивается, лицом утыкается в чужую шею и обхватывает её руками, практически повисая на мужчине. Тихие всхлипы поглощаются напряженными мышцами, слёзы пачкают ворот рубашки, а пальцы отчаянно вцепляются в ткань, не давая возможности отстраниться. Но Константин и не отталкивает — лишь прижимает ближе, осторожно оглаживая сотрясающиеся плечи. — Мы живы, — тихо говорит он, уткнувшись в тёмную макушку и принимаясь успокаивающе покачиваться, будто бы убаюкивая ребёнка. — Теперь всё в порядке. Страх по крупицам отходит. Дыхание облегчается, а сердечный ритм, наконец, приходит в относительную норму, синхронизируясь с чужим. Вокруг подозрительно тихо, доносятся лишь обрывки брошенных кем-то фраз, впрочем, криков больше не слышно, как не слышно и выстрелов. Это пугает, но узнавать, что происходит не хочется. Хочется лишь застыть в этой безумно неудобной позе, сидя на холодном полу под сквозным ветром в мнимом ощущении спокойствия, забыть, что вне отчаянных объятий гуляет смерть, уже почти почувствовавшая запах их изувеченных тел. Кажется, они сидят так несколько минут… Пять? Может быть. Когда-нибудь их должны были прервать. И, к сожалению, так и происходит: в иллюзорную идиллию вмешивается короткий выстрел, сопровождающийся звуком в дребезги разбитого стекла и пронзительной полифонией человеческих криков. Усталые мышцы вновь напрягаются, с силой укрепив объятия, точно бы это могло спасти их. Вскоре раздаётся ещё один выстрел. И если раньше крики людей казались пропитанными страхом насквозь, то в эти секунды становится ясно — они и на один процент не были сравнимы с тем, что происходит сейчас. Душераздирающие вопли теперь заполняют всё, истеричный панический плач сливается в общую мелодию чистого животного ужаса. Вздрогнув, Дима сильнее льнёт к телу мужчины, ощущая, как чужая хватка усиливается, видимо, пытаясь сохранить хрупкое недавно обретенное равновесие. — Что нам делать? — в отчаянии спрашивает парень, голос его сбивается, прерываясь на судорожные вдохи; он смотрит в пугающую темноту, не желая увидеть в коридоре приближающиеся тени. — Ждать, — это слово даётся Константину через силу, приходится сглотнуть, чтобы не дрогнуть, напугав ещё больше. — А если они придут за нами? — судорожно выпаливает Дима, не подбирая выражения. — Если бы они искали нас, они бы уже нашли, — после непродолжительной паузы заключает Гецати, лишь констатируя очевидное. Правда или нет, их никто не ищет. Судя по звукам, террористы не сдвигаются с позиций, не слышатся и новые выстрелы. Никто не кричит, будто бы фокус внимания сместился на что-то более важное. Представление им там что ли показывают? Башаров сделал из шариков собачку и теперь плачет фальшивыми слезами? Или, может, старший Шепс решил показывать фокусы с лампочками, так что террористы умерли от подобной глупости? Было бы славно. Константин не следит за словами. Он на взводе, психика расшаталась настолько, что, кажется, ещё минута здесь, и того накроет похуже, чем Диму; словно бы могло быть хуже… Необдуманная циничная фраза вырывается некстати. Ему она представлялась лишь сухим утверждением, даже, своего рода, приободрением, вот только парню она явно пришлась не по нраву. Тот вдруг отворачивается, возвращаясь в изначальное положение, и пытается максимально отодвинуться, стараясь больше не касаться оголенным телом чужой рубашки. Конечно же, в стесненных условиях их укрытия это было скорее номинальным жестом возмущения, нежели реальной попыткой что-то изменить. — Прости… — спустя пару секунд, опомнившись, едва слышно произносит Константин, чуть наклоняясь. — Я не подумал. Ответом служит лишь приглушенное фырканье. Теперь они сидят молча, позволяя прорывающимся сквозь тонкие стены звукам доноситься из глубин захваченного здания. Те самые стены приносят и ещё одну деталь в их вынужденное пребывание — холод. Адреналин, бушующий в крови в эти, кажущиеся вечностью, полчаса — или час, кто знает, — сходит на нет, а промозглый зимний ветер никуда не исчезает, пробираясь сквозь устаревшую конструкцию особняка, забираясь в щели деревянных рам и неотвратимо охлаждая и без того нетёплое помещение, распространяя по полу до костей пробирающий мороз. Похрабрившись пару минут, Дима принимается инстинктивно растирать периодически подогреваемыми тёплым дыханием ладонями продрогшие плечи, скукоживается, подбирая ближе ноги. Он слышит негромкое шуршание позади и чувствует, как мужчина двигается, едва умещаясь в узком пространстве под столом. Тоже спасается от холода? — Замёрз? — чужое дыхание вдруг опаляет ухо, заставляя вздрогнуть, на тело тут же опускается ещё хранящий тепло владельца пиджак, а сильные руки вбирают в охапку; голос мужчины приглушён, он шепчет так, точно слова вовсе не производят и звука, попадая напрямую в голову, оставляя лишь ощущения прикосновения к коже мягких губ. — Есть свои минусы в том, чтобы светить голым торсом? — Это ты заставил меня снять пиджак, — чувствуя иронию в тоне мужчины, почти играючи произносит в ответ на бахвальство Дима, слегка поворачиваясь, чтобы не создавать лишнего шума. Он зависает, губами на последнем слове остановившись в миллиметрах от чужих. Это глупость… Глупость нелепая, неподходящая, бессмысленная. Но так сейчас хочется ему сомкнуть их. Приблизится и поцеловать. Вот так просто. Вопреки всему ужасу, уже творящемуся вокруг и тому, что может поджидать их через мгновения. И он делает это. Сначала кроткое прикосновение едва чувствуется. Дима робко подаётся вперёд, замирая у краешка чужих потрескавшихся губ. Не встречая сопротивления, он приближается, мягко вбирая их в свои; дотрагивается нежно, распаляюще втягивая и выпуская, языком обводя тонкие складки. Меняя положение головы, носом потирается о чужой, объединяя тёплое дыхание, будто олицетворяя громкую, набившую оскомину фразу. В эти непозволительно короткие секунды они, по-настоящему, дышат одним воздухом. Блаженно прикрыв глаза, в стесненных условиях Дима, желающий полностью отдаться беззаветному чувству, лишь укладывает собственную ладонь на чужую грудь, не выбираясь из согревающих — во всех смыслах — объятий. Сидеть так, пока внизу всё ещё не стихли окончательно тревожные звуки напуганной толпы, перемежающиеся с выстрелами и грубыми командами их мучителей, — безумие. Абсолютное помешательство и сумасбродство, грозящее в момент обернуться для них гибелью. И всё же они не сдвигаются, позволяя потеряться друг в друге вопреки всему, что отделяет от них ничтожное деревянное укрытие. Возобновившийся с утроенной силой шум стрельбы застаёт их врасплох. Дима вдруг резко дергается, комкая пальцами тонкую рубашку, с губ его срывается судорожный вздох. Обеспокоенный взгляд встречается с чужим, выражающим удивительную для их ситуации решимость. — Нужно уходить, — бросает Константин и срывается с места, едва поднимаясь на затекших от неудобной позы ногах. — Но ты же… — начинает было Дима, так же выбираясь из-под стола, пытаясь параллельно влезть в рукава пиджака. — Они явно потеряны. Это шанс… — уверенно говорит мужчина, аккуратно подходя к окну; он осторожно выглядывает, встречая лишь белизну сугробов, ни намёка на охранников, что, конечно же, его воодушевляет. — Будем прыгать. Здесь невысоко. — Это же самоуби… — Под нами снег, вокруг — никого. Я тебя вывешу как можно ниже, — обрывает его Константин, с силой дёргая хлипкую деревянную раму; заметив чужое замешательство, добавляет искренне, обнадеживающе задерживая воодушевляющий взгляд, в отсвете искусственного света мерцающим чем-то поистине ярким. — Всё будет хорошо. Не бо… — Я не боюсь, — решительно отвечает парень, в несколько шагов оказываясь у распахнутого окна; он застывает, глядя на отблески белого снега, а затем позволяет себе озвучить сомнение, неостановимо крутящееся у него в голове. — А ты? — Я спрыгну следом, — безапелляционно заявляет мужчина и, не давая опомниться, подталкивает парня к настежь распахнутым створкам. Под нескончаемый гул криков и отзвуки свистящих совсем рядом пуль тот присаживается на подоконник, а затем осторожно перебирается, свешивая наружу ноги. Ступнями он упирается в сколькую наружную стену, собираясь с духом, чтобы отпустить руки и упасть в, предположительно, мягкий снежный сугроб. Секунда, две. Дима медлит, боковым зрением оценивая высоту. Кроссовки, явно не созданные для того, чтобы ходить по обледенелой кладке, скользят. Он на мгновение теряет упор, тут же приходя в ужас от перспективы рухнуть вниз. — Держу, — сквозь стиснутые от напряжения зубы произносит Константин, успевший ухватить парня за запястья; сам мужчина теперь упирается животом в твёрдую поверхность подоконника, до боли впивающуюся в тело. — Готов? Дима поднимает на него глаза — ещё недавно бывшие полными страха, а теперь наполненные смирением, смешанным с кажущимся бесконечным в эти мгновения доверием. — Готов, — произносит парень, слегка мотнув головой в подтверждение своих слов. — Отпускаю, — Константин высовывается чуть дальше, чтобы максимально уменьшить расстояние до земли, хотя получается сократить его едва ли сантиметров на двадцать. Он вымаливает у себя ещё секунду, чтобы не расставаться с тёплым взглядом чужих карих глаз, но силы стремительно покидают его, а за спиной всё громче слышатся возгласы, сулящие скорое разоблачение. Хватка ослабевает. Константин с трепетом наблюдает, как Дима падает вниз. Кажется, он ничего не слышит, не видит и не чувствует. Кроме бесконечного страха за создание, безропотно летящее прямо в сокрытую белой насыпью снега спасительную землю, как бы странно это ни звучало. Едва Дима достигает поверхности, тот обращает взгляд вверх, находя фигуру мужчины, расплывшегося в искренней улыбке накатившего облегчения; бессознательно парень зеркалит её, задерживая взгляд на любимом лице. Всего на мгновение ему кажется, что у них получилось. Они справились. Ещё пара минут, и всё забудется, как страшный сон. Внезапно представшая картина меняется: Константин резко оборачивается и, видимо, отходит от окна. Дима тут же вскакивает, всё ещё пытаясь высмотреть, что же происходит внутри проклятой реквизиторской, но его окрикивает строгий голос тоном нетерпящим возражений. — Лицом от стены! Поднимите руки! Парень подчиняется, бессмысленным взглядом пялясь куда-то вперёд. Не имея возможности посмотреть на разыгрывающиеся внутри события, он весь обращается в слух. К сожалению, оглушающая автоматная очередь, сопряженная со звоном разбитого стекла, не требовала особой концентрации, этот отвратительный звук пробивается сквозь экипировку спецназа, что уж говорить о ничем не защищенных ушах человека, стоящего в метре от источника шума. Но пугает его не это. Под собственными ногами он видит кровь, а среди раздающихся вдали криков ярко выделяется один. Так близко к нему. — Отойти от стены! — снова звучит командирский голос кого-то из темноты. Дима больше ничего не слышит. Он пытается обернуться в надежде, что ужасные мысли, всплывающие одна за другой, окажутся лишь глупыми, необоснованными играми с напуганным до одури сознанием. Костя высунется из окна и будет с ним. Не оставит его. Не останется там. Диму жёстко хватают под руки. Тот отчаянно бьёт несколько полностью экипированных людей, но, очевидно, попытки вырваться бесплодны. Ему не дают даже обернуться, непреклонно таща по ледяному снегу. И хоть парень абсолютно не чувствует холода, должно быть полностью поглощающего в этот момент его тело, яркая неконтролируемая боль сражает его. Боль не физическая, боль моральная от потери человека, который спас его, пожертвовал собой, без колебаний отдав собственный шанс на спасение, не преодолев последний рубеж, отделявший их от свободы. Парень вопит что-то бессвязное, умоляя и угрожая одновременно, слова истошными криками застывают в воздухе, в кровь разбитые костяшки багряно-красными следами окрашивают белый, издевательски чистый снег. Дима сокрушенно падает на колени, провожая взглядом бегущих мимо него санитаров. В голове набатом раздаётся лишь одна мысль: «Если я больше не увижу его, вы все заплатите за это».