Bleed

Появившись в этот злополучный день в экстрасенсорном филиале лицемерия, Александр Шепс хотел, по привычке, стать главным лицедеем, проведя пару прямых эфиров в телеграмме и наделав фотографий, которые закрыли бы необходимый контент до конца весны. Несколько провокационных снимков, ещё несколько видео с подтекстом… Как всегда. Для полноты картинки он даже нашёл какой-то пиджак, внешне более напоминающий фрак или что-то в таком духе, идеально обрамляющий собственную истощенную фигуру, а, помимо этого, ещё и увенчанный небесно-голубыми — подчеркивающими цвет линз — небольшими декоративными перьями на плечах и пущенными по вороту. Как говорится, в таком и в ЗАГС, и в гроб. Или так никто не говорит? Впрочем, первый вариант он готов был бы рассмотреть. Ему до одури надоело приходить в пустующую квартиру, и лишь изредка выбираться из неё куда-нибудь с братом не по работе, точно бы никаких друзей у него не было. К его горестному сожалению, которым тот, конечно, делиться ни с кем не собирался, их, и правда, не было. Даже фанаты, разбавлявшие его изоляцию, с завершением битвы медленно исчезали, неизбежно забывая о нём и наглядно демонстрируя суть пусть и повторной, но всё же быстротечной популярности. Казалось, с каждой новой отпиской в немногочисленных социальных сетях он пропорционально терял и веру в себя, веру в то, что он вообще был кому-то интересен. В последнее время собственное одиночество угнетало настолько сильно, что тот всерьёз задумался о том, чтобы согласится встретиться с дочерью подруги своей матери. И если это не отчаяние, то что тогда? В глубине души он надеялся сегодня поговорить с человеком, который давно привлёк его внимание своей чрезмерной, показной праведностью, завлёк, а затем исчез, испарился, точно бы того и не было никогда. Эх, если бы этот чёртов провидец только позволил, Саша точно смог раскрыть в нём тёмные стороны… А, быть может, и показать какие-то свои. Опуская ненужную лирику, одно о мужчине можно было сказать точно — тот явно сегодня ни в одно из ранее перечисленных мест не собирался (что для гроба, что для ЗАГСа, было безбожно рано), но неумолимая судьба решила всё самостоятельно. Запуганный, шокированный и абсолютно потерянный он стоял посреди готического зала, чувствуя, как затылок холодеет от направленных персонально на него автоматов. Обычно присущее ему желание быть в центре внимания сегодня оборачивается против него. — Вот и лицо «Битвы экстрасенсов». Пренеприятно познакомиться! –с удивительно желчной шутливостью террорист протягивает тому раскрытую ладонь, имитируя приветственное рукопожатие, на что Александр лишь неморгающе смотрит, цепенея от накатившего ужаса и вызывая у главаря приступ жуткого, злорадного смеха. — Что застыл, Саша? Здороваться не учили в вашей больной семейке? — Я ничего… Я не понимаю. Я не причём… я… — голос срывается, руки мелко дрожат, он ярко осознаёт, что скоро измотанный организм сдастся, срывая предохранители; этого нельзя допустить, нужно держаться, бороться за жизнь, вот только как это сделать, когда собственное тело не слушается, а разум едва ли способен тягаться с полемикой сумасшедшего с оружием. — Я никого не обманывал. Кажется, последнее предложение становится лишним, ведь едва мужчина заканчивает его, командир вдруг звереет, со всей дури нанося удар прикладом автомата в живот. Адская бесконтрольная резь пронзает тело, заставляя гулко застонать и согнуться пополам; воздух, выбитый из лёгких, медленно восполняется с рваным дыханием. Надо отдать должное — физическая боль немного отрезвляет. — Не трогай его, блять, — Олег появляется внезапно, прорывается сквозь толпу, не обращая внимание на стоящих рядом террористов, Лина пытается удержать его на месте, но тот отмахивается от неё, точно от назойливой мухи. — Ему нельзя волноваться! Оставьте… — Олежа, оставь разговор для взрослых дяденек, — с явным пренебрежением отмахивается командир, лишь мельком взглянув на разгоряченного парня; того тут же подхватывают под руки двое амбалов, насильно утаскивая обратно. — Даже, блять, не думай с ним что-то сделать! — кричит Олег, как загнанный зверь, яростно пытаясь вырваться из рук своих «охотников», изгибаясь всем телом, норовя скинуть хотя бы одного из них. — Ребят, угомоните его, — абсолютно будничным тоном террорист прекращает несуществующую дискуссию, вновь всё внимание обращая на Александра. За спиной главаря под аккомпанемент всеобщих возмущенных восклицаний двое его подчиненных с неприкрытым удовольствием удар за ударом выбивают из Олега сначала возможность двигаться, а затем — и говорить. Сперва тот кричит, отборным матом покрывая обидчиков, однако, спустя каких-то — пять? — попаданий в грудную клетку, пара сломанных рёбер, кажется, не оставляет ему вариантов, кроме как отчаянно хрипеть, прерывистым сопением оповещая о жизнеспособности. Почувствовав его слабость, террористы с грохотом отбрасывают обмякшее тело к стене, оставляя лежать на холодном полу, ожидая приговора и служа своеобразным назиданием другим. — Так, на чём мы остановились? — с напускной задумчивостью продолжает главарь, обходя неотрывно наблюдающего за беспощадным избиением Александра, до смерти — не к месту будет сказано — напуганного происходящим. — Что ты творишь? — губы экстрасенса едва шевелятся, будто бы мозг отказывается передавать сигналы к телу; вероятнее всего, все ресурсы истощенного организма в этот момент уходили на покрытие минимальной осознанности, в авральном режиме поддерживая бьющуюся в отчаянии нервную систему. — Что он тебе сделал?! Он ничего… — Такие, как вы, только и делаете, что врёте! — террорист внезапно наотмашь бьёт Сашу в лицо, кажется, тот слышит, как хрустит собственная челюсть, инстинктивно пальцами ощупывая степень повреждения снаружи. — Скажи, — пытается говорить мужчина, но кровь, моментально заполнившая рот, заставляет тут же поперхнуться. — О чём… речь? Командир шумно выдыхает, точно взвешивая по миллиграммам дальнейшие слова, а после с мертвецки пустым взглядом начинает. — Девочка. Семь лет. Мария… Машенька, — голос его вдруг сбивается, а взгляд приобретает на секунду осмысленность. — Рак. Четвёртая стадия. Ни о чём не говорит? Не помни… — Я не занимаюсь лечением! — истерично мотая головой прерывает его Александр, пытаясь быстрее указать на ошибку, на то, что сам Шепс вовсе не причастен к чему бы там ни было, будто бы тот проверит и тут же извинится за досадное недоразумение. — Мне похуй, блять, чем ты там занимаешься со своим пидорским ебалом! — звереет мужчина, крепкой рукой удерживая экстрасенса за пиджак; дорогая костюмная ткань трещит, не выдерживая напор. Его бьют. Со всей силы ударяют под дых, выбивая из лёгких с трудом набранный воздух. Держать равновесие становится неимоверно сложно, в глазах на секунду мелькают искры, а затем вновь возникает лицо мучителя, немного более размытое, чем раньше. От накатившей боли Саша сгибается пополам, но его тут же одергивают, заставляя встать ровно. Яростным взглядом террорист впивается в чужие глаза с такой бешеной ненавистью, точно готов разодрать того на кусочки прямо в эту секунду, но останавливается. — Линзы сними, — сквозь зубы цедит тот. — Что? — непонимающе переспрашивает медиум, от боли сжимая обеими руками живот. — Линзы свои ублюдские сними, блять! — орёт ему прямо в лицо мужчина, заставляя от страха округлить глаза. — У меня руки… в крови… я… — Ещё слово, и я выдерну их вместе с глазами! — теряет терпение террорист, но, видя чужую растерянность, идёт на попятную, приказывая кому-то из подопечных принести воды, которую тут же выливают на трясущиеся руки экстрасенса, еле как смывая красные полосы, усеявшие ладони. Немедля, Александр принимается вытаскивать линзы, пальцы слушаются с трудом, напряженное до предела тело дрожит нещадно, показывая собственную, очевидную всем слабость. После очередной неудачной попытки тот на секунду переводит взгляд в зал, надеясь наткнуться хоть на одно участливое лицо — возможно, на одно конкретное. Неужели никто не поможет ему? Эта мысль жестоким осознанием бьёт в самое сердце, слезами выходя наружу. Реальность накрывает его. Беззащитного и беспомощного. Посреди толпы, желающих лишь того, чтобы следующими оказались не они. Взяв себя в руки, он, наконец, вытаскивает злосчастную линзу, отбрасывая куда-то и принимаясь к выниманию второй, которая, к его счастью, поддаётся намного проще, так что почти сразу летит к первой, в безвестное небытие, куда вскоре отправится и сам Александр. — Почти как у матери её, — в удивлении мотает головой террорист, неотрывно следя за открывшимися тёмно-карими глазами. На эти мгновения тот ощутимо меняется, даже энергетика считывается по-другому, не откровенно озлобленной, а уязвленной, отчаянно болезненной в своём горе. Что ж, в любом случае надолго позитивные изменения не задерживаются, замешательство прекращается, а лицо главаря вновь обретает привычный вид, отражая былые жестокость и сумасбродство. — Мать её — дура, — скрипя зубами, произносит террорист, отворачиваясь от запуганного мужчины. — Поверила в вашу передачу и обратилась за… помощью… Блять… Помощью! К вам, ублюдкам! И пока тот разрождается очередной тирадой, мир в глазах Саши медленно становится менее чётким, картинка плывёт, а звуки голосов то замедляются, то вовсе теряются в ярком шуме: сознание оставляет его, а собственные руки начинают непроизвольно содрогаться, пока не сильно, но он точно знает, что это значит. — Один из вас, уродов, внушил ей, что поможет. Вылечит рак, блять. Когда все профессора мира не могли, этот хуй, блять, вылечит! Прикиньте? — с диким, безумным смешком главарь хаотично оглядывает помещение, искривившейся физиономией пугая и без того затравленных людей. Саша же почти его не слушает, не хочет, а если бы и хотел — не смог бы, пытаясь совладать с собственным организмом, в любую секунду готовым отключиться. Горькое отчаяние пробирает его. Тело натягивается, точно струна, пальцы не слушаются, ногти яростно впиваются в ладони. Невыносимая жара душит, не давая вздохнуть. Ему слышится, как кто-то зовёт его, будто бы совсем рядом, но смотря в сторону источника звука, тот видит лишь безликую толпу. Раз за разом он бегает едва способным сфокусироваться взглядом по людям, натыкаясь на леденящее, бездушное пренебрежение. — Теперь их нет. Дочь болезнь добила, а жена застрелилась, не выдержала, — срываясь на крик, декламирует командир, а затем вновь поворачивается к Шепсу, точно последующие слова адресует лично ему. — Вы не сопереживайте ей так. Скоро встретитесь! Резкий запах железа ударяет в нос, Саша чувствует, как кровь — он знает точно, привык к этому ещё с детства — стекает тонкой струйкой, обрамляя губы и заливаясь в рот. Сфокусироваться хоть на чём-то более невозможно, его ведёт, стоять прямо теперь невыносимо тяжело. Перед глазами всё смешивается, ноги подкашиваются. Он делает пару мелких шагов в жалкой попытке предотвратить неизбежное падение. Секундой раньше или позже припадок настигнет его, а идиоты с оружием не станут щадить. Бессмысленно. Лёгкая мишень — болезный. Припадочный. Одна пуля, никакого сопротивления. Что ж, если ему суждено умереть, то даже это он сделает громко. В центре события, о котором ещё не скоро забудут. Может быть, всем будет только лучше от этого… В дополнение к безрадостным мыслям ноги окончательно перестают слушаться. Под всеобщий крик Саша теряет равновесие, падая на пол. Странно, но удара он не чувствует, точно бы замер в невесомости, легко спланировав на холод дерева, по ощущениям удивительно мягкого для прошловекового паркета. Ещё — несусветная глупость собственного извращённого болезнью сознания — ему вдруг кажется, что его рот раскрывают, вкладывая что-то, тут же впитавшее не дающую свободно дышать кровь и еле-еле зарождающуюся пену. — Ему нужен врач! — чей-то знакомый голос кричит, будто под самым ухом, носителя он не распознаёт; кажется, он вообще больше ничего не распознаёт. — Ага, а коктейли ему не подать? — искаженным голосом смеётся откуда-то сверху голос террориста. — У него уже пенная вечеринка начинается! Саша закрывает глаза, когда первые конвульсии пробирают его тело. Изможденный мозг отключается, позволяя сознанию погрузиться в необходимую пустоту. Он больше ничего не видит и ничего не чувствует. Быть может, это и есть его спасение.

***

Интересно, о чём подумал бы кто-то другой, проснись он после всего, что Саша пережил всего пару десятков минут назад? Честно говоря, мужчина искренне жалел, что проснулся. Боль, яркая и всеобъемлющая пронзила его, вынудив — по субъективным ощущениям — гулко застонать, когда в реальности с разбитых губ сорвался лишь тихий, едва слышный хрип, чудом не заставивший того закашляться. Рёбра ныли; в порыве нахлынувшего беспокойства, он хотел было дотронуться груди, убедиться в их хотя бы поверхностной целостности, но руки его были неподвижны, стянуты извне каким-то полотном, позволявшим лишь немного двигать кистями, сжимающими эту самую ткань. Ещё секунда и Саша ощущает, как собственное напряженное плечо лёгкими касаниями оглаживает чужая ладонь. Удивительно непривычное, но далеко не противное чувство. Сознание медленно возвращается к нему, он нехотя приоткрывает глаза, замечая перед собой потёртую стену, и, что важнее, чей-то торс, прикрытый белой тканью рубашки, теперь испачканной кровью. Видимо, его кровью, которая… Странно, но на своём лице тот её не ощущает, лишь дикий холод, кажется, полностью заморозивший его челюсть. По непрекращающимся возгласам Саша понимает, он всё ещё в готическом зале, и всё ещё не в безопасности. Желая оценить обстановку, тот слегка меняет положение головы, яркий свет бьёт по глазам, заставляя сощуриться. Чужое лицо расплывается перед ним, не давая рассмотреть себя. Когда пара попыток сфокусироваться ни к чему не приводит, Шепс открывает рот, чтобы что-то сказать, но его тут же останавливают. — Тихо, лежи, — и вновь тот же знакомый голос теперь обеспокоенным шёпотом обрывает его, предвосхищая порыв; рука с силой удерживает на месте. — Не показывай, что ты пришёл в себя. Иначе… Он не заканчивает, лишь изможденно вздыхает, обозначая неблагоприятность перспектив. Мужчина аккуратно озирается по сторонам, медленно переводя голову с одного террориста на другого, находящихся в нескольких шагах от них: те, кажется, ничего не слышат, погруженные в происходящее в центре зала. Саша же это время тратит на то, чтобы с большим усилием всё-таки сосредоточиться на чертах лица своего собеседника, и в совокупности с голосом осознание, наконец, приходит. Андрей. Кислицин никогда не нравился ему. С безумной навязчивостью, которой даже Илье можно было бы поучиться, тот лез со всевозможными вопросами, сбивая с мыслей и обрывая тонкую связь с миром духов, так тяжело выстраиваемую под гул вокруг собравшихся зевак. Он бесил, чуть ли не в рот заглядывал со своей чрезмерной любознательностью, что поначалу, конечно, льстило, но после просмотра нескольких выпусков с участием… других экстрасенсов можно было заметить явную увлеченность мужчины одним из его коллег. Чуть что, тот норовил прикоснуться к нему, дотронуться, помочь, подержать. Делал то, что самому Александру было недоступно, как бы тот ни старался, как бы ни пытался подступиться к этому черствому аланскому… Неважно. Сейчас же предыдущее впечатление об Андрее медленно стиралось, будто едва уловимые поглаживания смахивали неприятные воспоминания, освобождая место для новых, до ужаса приятных эгоцентричному сердцу. Это ведь его голос мужчина слышал тогда, теряя сознание перед толпой бесчувственных ублюдков, молчаливо наблюдающих за его мучениями. В памяти вдруг возникли его руки, мягко подхватывающие более неконтролируемое тело и столь же мягко опускающие на собственные колени. Он же и сейчас лежал на чужих бедрах, укутанный, видимо, в сорванную с какого-то стола скатерть. Но ещё недавно они были в гуще событий, почему сейчас оказались где-то на задворках? Неужели Андрей перенёс его сюда… Лёгкое чувство неловкости прошибает Сашу, когда богатое воображение подкидывает картинку того, как мужчина подхватывает бездыханное тело на руки, укутывая в наспех сорванную скатерть, а затем относит в более безопасное место, позволяя хотя бы на время спрятаться не только от нависшей угрозы, но и от омерзительной публики. Кроме того, источником холода у челюсти, как оказалось, стали завернутые в обрывки ткани кусочки льда, заботливо прижимаемые к поврежденному месту Андреем. И точно этот лёд, сердце Саши медленно таяло от теплоты чужих рук — иносказательно и в прямом смысле. Лежать так, быть лелеемым кем-то… Необычайно приятно. Будто бы сама боль скрадывалась, подчиняясь той бережности, с которой Андрей оберегал его, сперва бросившись на верную смерть, а теперь отчаянно скрывая от неё Сашу. На холодном полу, с изувеченными грудью и лицом, едва оправившийся от шока мужчина хотел замереть в этом моменте, лишь бы не расставаться с чувством, что он нужен, что он стоит того, чтобы бороться за его жизнь… И с этой мыслью в сознании ярко всплыло воспоминание о том, как другой человек столь же самоотверженно бросился на его защиту. — Олег? — едва слышно шепчет Саша, несмотря на предостережения. — В отключке, — скрепя сердце, отвечает Андрей и тут же добавляет. — Но в порядке. Чёрт. Олег часто огребал за Сашу, едва дорос до момента, когда физическая сила стала позволять вступаться за честь не всегда заслуживающего этого брата. В своих намерениях тот был непоколебим, дрался до конца, отчаянно борясь за него, будто бы старший был достоин хотя бы одного синяка. И вот снова пострадал из-за Саши… Чуть не погиб из-за человека, который только и делал, что портил его жизнь. Лучше бы он… — Больно? — внезапно пробивается сквозь ворох самоуничижительных мыслей голос Андрея; своей участливой физиономией тот сбивает, без зазрения совести отвлекает от такой привычной аутоагрессии, сопровождающей Шепса большую часть жизни. Саша смотрит в его глаза, и, не желая лишний раз волновать, отрицательно мотает головой — не слишком сильно, оповещая только Андрея, — и вновь отводит взгляд, теперь бессмысленно уставившись в стену. Конечно, сведённые судорогой мышцы ещё ноют, а рёбра напоминают о сильных, безжалостных ударах при малейшем изменении положения, но это не кажется чем-то существенным, когда помещение вокруг усеяно амбалами с автоматами, а приказы им раздаёт натуральный психопат. Хотя бы челюсть, онемевшая от холода, не беспокоит. Интересно, сколько времени мужчина сидит так? Заботливо удерживая у израненного места импровизированный ледяной компресс и в то же время прижимая к себе измотанное колоссальной нагрузкой тело, согревая и оберегая от ненужных глаз… Признаться, тепло чужой неожиданной заботы приятно ему до ужаса, и, не будь у его лица постоянного источника холода, он, наверняка, покраснел бы — бледная кожа, к несчастью, мало скрывала подобные проявления смятения, впрочем, накатывающего на Сашу не так уж и часто. Почти никогда, к сожалению. И как бы ему ни хотелось продолжать испытывать это безусловно располагающее чувство, собственная уязвимость пугала; жизнь научила его не отпускать вожжи, не доверять и не открываться, пряча себя под маской напыщенности и эгоизма, отталкивая людей, которые пытались разглядеть что-то, кроме самоуверенного нахала с короной на голове. Гонимый этими мыслями, он было потихоньку тянется к компрессу, желая взять его в руку, чтобы избавить Андрея от необходимости удерживать тот, — лишний раз прикасаться, отравляя извращенной сознанием заботой. Но, попытавшись забраться под чужую ладонь, крепко удерживающую ткань, Саша сталкивается с жёстким сопротивлением и полнейшим нежеланием пропустить тонкие пальцы. Внезапная злость накатывает тут же, едва ему пытаются запретить самостоятельно распорядиться своим личным пространством. Никто не имеет права касаться его без разрешения. Даже для помощи. Даже в условиях, когда каждое резкое движение грозит ему смертью. Забывшись, Саша впивается в Андрея презрительным взглядом и властным движением накрывает чужую кисть своей ладонью, намереваясь принудительно оторвать ту от себя, но замирает, услышав фразу, прозвучавшую точно раскат грома. — Что ты возишься с этим пидором? — слышится громкий голос кого-то из террористов; в поле зрения Шепса он не попадает, но, кажется, тот стоит в паре метров от них. — По тебе же видно, мужик нормальный, а хуйнёй занимаешься какой-то… Уничижительный, надменный взгляд Саши за доли секунды сменяется полным искреннего ужаса, а рот открывается от испуга, судорожно втягивая воздух, будто бы того только что окунули в холодную воду, благо скатерть всё ещё надежно скрывает его от ненужных свидетелей. Андрея же, видимо, этот выкрик взволновал в совершенно другом, нелогичном ключе. Его лицо, до этого участливое и миролюбивое, похожее больше на преданного щенка, теперь отражает настоящую животную ярость, словно бы своими словами амбал умудрился разъярить его настолько, что сдержаться этому обычно безумно доброму, неконфликтному человеку если и было по силам, то, казалось, делать он этого не собирался. Заметив, что мужчина намеривается совершить какую-то невероятных масштабов дурость, Саша со всей дури сжимает его руку, впиваясь ногтями и удерживая на месте, чтобы тот не попытался сдвинуться. Полным мольбы взглядом он неожиданно для себя впивается в обозленные глаза Андрея, безмолвно прося не делать глупостей. Будто бы ему было какое-то дело… Александру Шепсу плевать на всех, кроме себя и своей семьи. Было, есть и будет. Почему тогда собственное сердце бьётся в агонии, а пальцы мертвецкой хваткой врезаются в чужую кожу…? — По вам зато не видно, — сквозь стиснутые зубы бросает Андрей, не оборачиваясь. — Дерзишь, — с глупым смешком отвечает террорист и делает шаг навстречу, но останавливается, когда свет в помещении внезапно гаснет. На мгновение вновь возобновляются людские крики, стихшие с полчаса назад, но после того, как снова срабатывают лампы, что-то точно меняется, амбалы подтягиваются к центру, смещаясь со своих позиций, среди них явно зреет паника. И, возможно, это неплохая возможность, чтобы изменить своё бедственное положение. — Скоро начнётся хаос, — шепчет Андрей, чуть наклоняясь к Саше; свободной рукой тот прекращает прижимать к себе чужое тело, принимаясь осторожно разворачивать скатерть, будто бы в руках у него находился не мужчина, а маленький ребёнок, которого необходимо было перепеленать. Промозглый холод накрывает Сашу моментально, заставляя инстинктивно прижаться ближе, не заботясь о том, как это расценит мужчина; тот же не противиться, притягивает к себе и вновь приобнимает, сохраняя видимость их конспирации, на которую всем, наверняка, уже плевать. — Бежать сможешь? — тихо продолжает мысль Андрей, украдкой поглядывая на свободные от охраны выходы. — Не думаю… не знаю… — мешкает Саша, теряясь от затравленности собственного голоса, сознание снова плывёт, в голову лезут неразборчивые мысли, никак не собирающиеся в единую картину. — Олег… — Мы не помо… Обрывают фразу выстрелы, сопровождающиеся криками людей и звоном разбитых стёкол. Едва свет вновь гаснет, Андрей резко пытается подняться с места, намереваясь сбежать, как и планировал раньше, мужчина протягивает Саше руку, чтобы, видимо, помочь встать, но тот с силой тянет его на пол, вынуждая нависнуть в паре сантиметров от себя. В ту секунду экстрасенс не понимает, почему поддался мелькнувшему в голове импульсу, но, после стольких невнятных сигналов, этот звучал так чётко, точно бы предстал на огромном билборде в городе, где весь запас электроэнергии потратили на его освещение. Но уже в следующую секунду над головой Андрея со свистом пролетает пуля, застревая в стене рядом с ними. Несмотря на темноту, Саша видит шок в чужих глазах, чётко отражающий его собственный. Сбившееся дыхание теплом чувствуется на собственных губах, а тело, частично соприкасающееся с телом Андрея, не отодвигается инстинктивно, как обычно происходило при неконтролируемых взаимодействиях. И пусть мужчина удерживает свой вес, упираясь локтями в деревянный пол, они всё равно лежат непозволительно близко. Но почему-то подсознание не требует сбросить его с себя, оскорбить или унизить, лишь бы тот не посмел больше позволить себе своевольности. — Уходим! — командует Андрей, перекрикивая окружающих; он вновь протягивает Саше руку, но теперь тот быстро хватает её и поднимается, игнорируя ноющее тело. Пару секунд тот тратит, чтобы унять чёрные пятна, замаячившие перед глазами, но его тут же тянут вперёд, заставляя довериться и позвонить увести себя в абсолютную неизвестность, пока ещё скрытую за дверьми в готический зал. Вопреки ожиданиям Андрея самый простой путь к спасению — через центральный вход на первом этаже — оказывается заблокирован террористом, тут же подорвавшимся со своего места, заприметив беглецов. В ужасе тот решает забаррикадироваться в одном из служебных помещений второго этажа, продолжая неукоснительно вести за собой дезориентированного Сашу, чудом способного быстро передвигаться под воздействием адреналина. Казалось, у них есть запас по времени. Террористу нужно было преодолеть целую лестницу вверх, а им лишь достичь первой попавшейся двери с маломальским замком, но на их пути одна за одной встречались лишь перевёрнутые, непригодные для использования в качестве укрытия комнаты, выбитые двери которых наглядно показывали это. Только одна из них — в самом конце зала — была нетронута. Вопрос только в том, хватит ли им времени. Просвистевшая рядом пуля отвечает чётко — не хватит. В порыве внезапно накрывшей паники Андрей спешно забегает в ближайшее помещение, утягивая за собой и Сашу. Картина, развернувшая внутри, на секунду обоих вводит в ступор, заставляя замереть у входа. Перед ними в сопоставимом по масштабам ужасе стоит никто иной, как Константин Гецати; позади него открытое окно, на ошарашенном лице отпечаток событий, явно подтверждающих, что совсем недавно старая реквизиторская была немой свидетельницей чего-то, по меньшей мере, интригующего. Несмотря на кажущуюся решимость, тот почти не двигается, видимо, меняя собственные планы. — Прыгайте! — командует Андрей, резко толкая Сашу вглубь помещения, ограждая от надвигающейся угрозы собственным телом, находящимся теперь между Шепсом и дверным проёмом, грозящим с секунды на секунду впустить террориста. Истошные крики не заглушают громкие шлепки неуклонно приближающихся армейских сапог по деревянному полуразрушенному покрытию пола, те набатом отдаются в ушах, вынуждая всё быстрее продвигаться к спасительному окну. Разбросанный по комнате реквизит и остатки мебели мешают безумно, не давая идти, цепляясь за ноги, будто бы намеренно хотят удержать их, когда от выхода отделяют какая-то жалкая пара метров. Константин держит оконную створку, позволяя Саше спрыгнуть первым, протягивает руку, чтобы помочь, но тут же осекается, когда за чужой спиной видит жуткий силуэт автомата, а затем в проходе появляется и чёрная, уже знакомая балаклава. Заметив ужас в его глазах, Шепс оборачивается. Время точно замедляется. Несколько выстрелов раздаются один за одним, затем — чужой крик, адский и столь болезненный, что собственное тело на миг обманывается, испытывая фантомную резь, но, кажется, мужчину это совсем не волнует. Весь он отчаянно смотрит на Андрея, с нескрываемой радостью отмечая, что недавний истошный вопль не принадлежал ему, переведя взгляд на террориста позади него, источник обнаруживается сам собой. И только зачаток улыбки облегчения хочет возникнуть на лице Саши, уши оглушает автоматная очередь, бесконтрольная и бессмысленная. Оконное стекло разбивается в дребезги, штукатурка комками сыпется с потолка, оставляя вместо себя небольшие отметины пуль, но это всё не имеет значения. Чужие глаза, только что пылающие идиотской надеждой на глупый план, такие живые и ребяческие, наивные в своей искренности, неумолимо гаснут под его взглядом. Саша тут же бросается к стремительно оседающему телу, пытается подхватить, но лишь едва смягчает падение, вынуждая грудью опереться на себя. Он чувствует, как чужие лёгкие всё ещё пытаются гонять воздух, но также видит, как Андрей отчаянно дышит, сильно сжимая глаза и стискивая зубы, подавляя, наверняка, невыносимую боль. Саша не знает, что делать. Удерживает обмякшее тело в своих руках, с ужасом ощущая, как собственная рубашка напитывается кровью. Он не может потерять его. Не так. Не сейчас. — Соберись! — резким рывком Андрея буквально выхватывают у него из рук, заставляя прийти в себя. Константин профессиональным движением разворачивает тело к себе спиной, зажимая входное отверстие пули, а затем судорожно бросает в руки Саши какую-то ткань. — Зажми рану и держи! Со всей силы он давит на сочащуюся кровью дыру, слёзы градом стекают по лицу, а в голове, точно мантра, звучит лишь одна фраза: «Только не умирай». Кажется, смотря на стремительно бледнеющее лицо Андрея, чувствуя, как жизнь медленно покидает его, дыхание становится всё тише, а тело расслабляется, Саша молит об этом вслух.

***

Это утро, удивительно солнечное и тёплое для зимы, становится очередным доказательством правдивости известной фразы, повсеместно цитируемой всевозможными авторами без указания источника, точно бы та шла из самой природы жизни, неоднозначной и непредсказуемой, символизирующей горькую неопределенность завтрашнего дня: судьба благоволит безумцам. Иногда к ним добавляют ещё и влюбленных, а уж в такой комбинации грех был бы создателю противиться. Идти наперекор любви… Что может быть бесчувственнее? Неизвестно, простым ли счастливчиком был Андрей, или всё-таки высшие силы снизошли, внимая искренним мольбам, но он пришел в себя. Белые больничные стены вокруг оптимизма не внушали, однако, мужчина хотя бы не был истыкан проводами и мог самостоятельно дышать — тот даже попробовал сделать глубокий вдох, который, пусть и принёс лёгкую боль телу, купируемую, видимо, обезболивающими, оказался вполне возможен. Одно это уже радовало, вспоминая состояние, в котором его забрали из особняка. Продирая глаза, он медленно осматривает помещение, видимо, палату, внешне вполне приятную и чистую; руководству явно пришлось раскошелиться, поселив его в подобном месте. Что ж, учитывая всё, что случилось по их вине, от тех не убудет. Свет из большого окна заливает комнату, от излишней яркости заставляя сощуриться, предпринимая попытку улечься на бок. — Закрыть жалюзи? — застигнувший врасплох голос немного пугает, заставляя повернуть голову на звук. — А вот ворочаться не стоит. Андрей не верит своим глазам, думая, что солнце, очевидно, выжгло их, ультрафиолетом впечатывая на радужку изображение Александра Шепса. Ведь не может же тот сидеть у него в палате? Что ему вообще здесь делать… — Ого, — от неожиданности только и может сказать Андрей, принимаясь машинально усиленно моргать, чтобы избавиться от галлюцинации. Но та не исчезает, напротив, всё чётче прорисовывается. Саша сидит рядом с его постелью, выглядит болезненно бледно, следы избиения читаются на нём отчётливо: на лице зреет синяк, а из-под футболки выглядывают больничные бинты, видимо, перетягивающие израненную грудную клетку. — Это первое, что ты скажешь после пулевого ранения? — с доброй издёвкой говорит Шепс, обнажая клыки. — Как ты проник сюда? — Андрей усмехается, осознавая, что это, и вправду, Саша, беседующий в привычной для себя манере; губы его непроизвольно растягиваются в улыбке. — Думаешь, кто-то здесь может противостоять Александру Шепсу? — театрально вскидывая подбородок, вопросом на вопрос парирует мужчина, вызывая у Кислицина приступ смеха, вскоре, к сожалению, перешедший в гулкий кашель. — Я рад, что ты в порядке, — успокоив взбушевавшийся организм, спокойно говорит Андрей, решая в ближайшее время поберечь натерпевшиеся лёгкие. — Благодаря тебе, — серьёзно отвечает Саша, в его голосе нет и намёка на былую развязность; неморгающе тот смотрит в чужие глаза, будто бы вспоминая всё, через что им пришлось пройти. — В расчёте, — со скромной улыбкой, призванной более подбодрить собеседника, нежели показать своё удовольствие, вызванное словами благодарности, останавливает череду взаимных признательностей мужчина, желая поскорее сбить чужое чувство вины, читающееся сквозь плотно натянутую маску бравады. — Как там Костя? — Нормально, применяет свои скудные врачебные таланты для лечения Димы. Ты бы видел, что он творил, когда решил, что Костю подстрелили… — моментально переключается Шепс, принимаясь пересказывать новые сплетни. — Бился полуголый в снегу, кричал, от спецназовцев пытался отбиться… И вот результат — слёг с температурой… — Подожди, — обрывает импровизированный репортаж с места событий Андрей, сосредотачиваясь на заинтересовавшей его подробности. — Они теперь… как бы… вместе? В смысле…ну… — И не говори, — закатывая глаза, произносит Саша. — Сам в шоке. Нашёл, кого выбрать. Кого конкретно тот имеет в виду, мужчина не уточняет. Лишь искренняя улыбка вновь расползается на его лице: то ли от радости за знакомых, то ли от чужой эмоциональной реакции на это. — А Влад с Ильёй? — с надеждой спрашивает Андрей, мысленно возвращаясь к перестрелке, в эпицентре которой те были в их последнюю встречу. — Только газом надышались, — успокаивает его Саша; в голосе читается лёгкое пренебрежение. — Теперь местные Бэтмен и Робин. Ну, цитируя фанатов. Фанаты. Конечно. В соцсетях сейчас, наверное, настоящий хаос, а Шепс, видимо, в число героев народного ополчения не попал и теперь эгоистично злится на коллег, отхвативших себе кусочек мимолетной славы добрых самаритян, своими неоднозначными действиями спровоцировавших террористов на бесчисленное количество ошибок, позволивших спецподразделениям спасти людей… — Много пострадало при штурме? — вдогонку собственным мыслям интересуется Андрей. — Большинство даже без царапин, — вновь обнадеживает его Саша, но отчего-то кажется не слишком довольным собственными словами. — Они были дезориентированы, особо и не стреляли. Пару человек зацепили, но не серьёзно. — Марат? — он произносит это уже ожидая получить ответ, который в действительности никогда не хотел бы услышать. Шепс лишь отрицательно мотает головой, не в силах произнести страшных слов, которые они оба прекрасно понимают и так. Он опускает взгляд, не вынося потухших глаз напротив: Андрей грустнеет, искренняя улыбка сходит с его лица. Тот шумно сглатывает, замолкая и разочарованно ненадолго прикрывая веки, чтобы прийти в себя. — Если бы не ты, я был бы с ним сейчас, — тихим, но уверенным голосом констатирует Александр, пальцами накрывая чужое плечо; Андрей тут же распахивает глаза, точно бы снова встречаясь с тем потерянным Сашей, сжимающим его руку в готическом зале. — Разве кто-то может противостоять Александру Шепсу? — повторяет его же слова Кислицин, ободряюще улыбаясь. Саша моментально зеркалит чужую улыбку, будто бы та сама перебралась через кроткое прикосновение на его лицо, решив разделить добросердечную эмоцию. Он смотрит на Андрея, сначала с неподдельной благодарностью, а затем взгляд его серьёзнеет, тот хмурится и неловко поджимает губы, будто бы что-то обдумывая. — Ты чего? — обеспокоенно спрашивает мужчина, в замешательстве приподнимаясь на локтях. — Ты не хочешь… как-нибудь… В смысле, когда выйдешь… Может, ну… куда-нибудь… куда-нибудь сходить? — слова даются ему тяжело, взгляд бегает, а пальцы хаотично переплетаются друг с другом, выдавая нервозность. — Или встретиться просто… Не знаю… Видя чужое смятение, Андрей позволяет мужчине не продолжать. Он привстаёт ещё сильнее и мягко накрывает его губы своими, останавливая кажущийся бесконечным поток неловких оборванных фраз. Сперва Саша замирает, от неожиданности закрывая глаза и просто позволяя целовать себя, но затем вовлекается, перенимая инициативу, невзирая на собственную боль в ноющей челюсти. Прерывистое дыхание теплом оседает на коже. Губы мужчины нежно обхватывают чужие, сминая и легко прикусывая клыками, не больно, только для большей демонстрации собственных чувств. — Согласен, — нехотя отрываясь от поцелуя, произносит Андрей; усталость затекших мышц и боль от ранения, всё ещё саднящая в груди, не дают долго удерживаться в вертикальном положении. Он возвращается в постель, смеряя Сашу довольным взглядом и ловя ответный, растерянный и смущенный происходящим. — Посидишь со мной? — мягко произносит Андрей, касаясь чужих, вновь не находящих себе места от волнения пальцев, накрывая те своей ладонью и едва заметно сжимая. — Тут, наверняка, очень скучно. Без тебя. И Шепс, наконец, улыбается, глупо кивая, а затем, тряся головой, будто отбрасывает все неприятные мысли, подсаживается ближе и, успокоившись, выдыхает. Нахлынувшее чувство давно не испытываемой радости, кажется, накрывает его настолько, что даже актёрские данные не могут позволить ему скрыть своё состояние. Глядя на него, мужчина лишь в очередной раз удивляется исключительности Саши, в которого влюбился так давно, не лелея надежды когда-либо быть допущенным под маску холодности и лицедейства. «На эту улыбку я смогу смотреть вечно» — чётко понимает Андрей, не сводя глаз с самого прекрасного создания, подаренного ему самой судьбой. И этот подарок он возвращать не собирается.