Под Луной

Шел уже третий век его долгой не-жизни, когда Веритас впервые смог влюбиться. Вампиры — абсолютно моногамные существа и если влюбляются, то только до конца существования. Еще в детстве он размышлял, кем же мог быть его прекрасный избранник? Добрая и милая фея с болот? Или волчица-оборотень из темных лесов? Возможно, русалка или призрак какого-нибудь мудреца? О чем он точно никогда не думал, так это о том, что влюбится в человека. Еще и в такого... незаурядного. Юношу звали Авантюрин, и Рацио точно знал, что никогда не встречал более яркую особу. Смелый, умный, дерзкий, прирожденный игрок и вечный победитель. Идеален во всем — жаль, что человек. И, как и большинство живых людей, несмотря на цветастый фасад, Авантюрин был глубоко несчастен. Оно и не удивительно, ведь его дом давно сожгли, родителей казнили, а его самого, совсем кроху, продали ценным заложником в дворянский замок. Голубая кровь, как говорили люди, спасла его от смерти. Но не от человеческой жестокости. Порой Веритас думал, что его принципы в отношении людей — крайняя мера глупости. Наблюдая за своим возлюбленным издалека, он только больше в этом убеждался. Живые совсем не ценили свою короткую жизнь, тратя ее на ненависть к себе подобным, убивали ради потехи или мелкой выгоды. Авантюрин не был жестоким, но жил по правилам живых. Иногда это печалило. Какая жалость, что такой прекрасный цветок не родился вечноживущей нимфой или, хотя бы, изящной русалкой. Ради него Веритас смог бы утопить себя в озере, только бы оказаться рядом. Сильнее, чем люди ненавидели людей, они не выносили только нелюдей. Жестокая истина мира, что все еще принадлежал живущим. Но вот Авантюрина ненавидели еще сильнее. Его звали лжецом и грязнокровкой, шлюхой, вором, неудачником, разочарованием, даже чудовищем. Веритас наблюдал за ним из темных углов и холодных закоулков, ходил по пятам незаметной мрачной тенью, пытался забраться в саму душу, но все не мог разглядеть того, что видели люди. В Авантюрине можно было разглядеть лишь божественную святость — такую, которой хотелось поклоняться, не боясь, что сожжешь себя замертво. Однажды Веритас заговорил со своим возлюбленным. Как маленькая принцесса из сказки, а не трехсотлетний старший вампир, привыкший смотреть на всех вокруг свысока — в письме. Авантюрину тогда было всего 16 и его избил наследник семейства, что захватило его в плен. Сильнее всего на свете Рацио хотел бы броситься вперед и разорвать ублюдка в клочья, прокусить его шею, иссушить до самых костей, убить, убить, убить... Но поступать так никогда нельзя. Вампир не сможет остановиться на одной смерти, голод просто не позволит слышать свои же мысли за алой пеленой жестокости. Веритас не мог любить, не мысля, а потому впивался клыками в собственную ладонь, наблюдая, как нога богатого ублюдка впечатывалась в живот его любимого. Когда все закончилось, Авантюрин гордо вытер слезы, выдавил из себя улыбку и сбежал в город, танцевать в хороводах разодетых людей и праздновать человеческий праздник осени, словно не его сейчас забивали в пол. В тот вечер Веритас украл чью-то совиную маску и подарил возлюбленному танец, назвавшись обычным купцом из далеких земель. Они кружились под светом Луны, переплетали холодные пальцы, тихо переговариваясь о всяких глупостях, и Веритас точно чувствовал, как умирает, хотя даже никогда не жил. Его хватило только на то, чтобы оставить в кармане возлюбленного короткое письмо с пожеланием долголетия и удачи, и больше они никогда не встречались вновь. Точнее, так Авантюрин думал. Веритас же не мог забыть подаренный танец и мягкие руки. Авантюрин стал зависимостью, кровью и плотью, что дарует жизнь. Существовать без него стало просто невыносимо: серый мир вокруг потерял краски, любимые книги больше не радовали, исследования — не завораживали. Вместо такого любимого чтения Веритас оборачивался маленькой летучей мышкой, прятался под потолком холодного замка и наблюдал. Смотрел, как Авантюрин рисовал, учился играть на музыкальных инструментах, танцевал сам с собой, держа в руках вместо партнера собственное пуховое одеяло. Ох, как же Веритас хотел быть на месте этого проклятого одеяла. В хорошие дни Авантюрину позволяли жить богатым дворянином, разодетым в шелка и золото, в плохие — избивали и запирали в холодном подвале, моря голодом. Как бы Веритас не пытался изучать людей, все не получалось понять, что отличало эти плохие дни от дней хороших. Лишнее слово или недостаточно любезная улыбка, и вот ты уже спишь на каменном полу вместо теплых мягких простыней. В хорошие дни Веритас наблюдал издалека, наслаждаясь спокойной улыбкой прекрасного создания. В плохие — пробирался мышкой в холодное подземелье и позволял себе уткнуться крохотной мордочкой под теплый бок. Впервые увидев рядом с собой летучую мышь, Авантюрин испугался, но не спешил причинять вред незваному существу. На второй раз — попытался поделиться хлебом, что был ему вместо нормальной еды. На третий — тонким пальцем гладил мех на загривке мышки, рассказывая о своей нелегкой судьбе. Рацио внимал каждому слову, молясь, чтобы этот человек однажды обрел счастье. На десятый они уже привычно лежали вместе: Авантюрин поглаживал мягкий мех, а Веритас наслаждался теплом, что так редко чувствовало его мертвое тело. На двадцатый раз Авантюрин впервые плакал в своей каменной клетке. По его животу и ногам текла кровь, кружа голову старшему вампиру. Веритас боялся подлетать ближе, наблюдая со стороны и ненавидя свою сущность. Даже трех сотен лет без крови на губах могло не хватить, чтобы удержать вампира от трапезы. Особенно такой желанной. Рацио хотел бы помочь, хотел бы убить обидчиков, унести любимого далеко-далеко, где нет боли и жестокости. Но люди, даже самые любимые, все еще ненавидели нелюдей больше, чем друг друга.

***

Очередная зима закончилась, мир расцвел яркими красками, а Авантюрину вот-вот должно было исполниться двадцать людских лет. В последние три года Веритас завел себе привычку подкидывать подарки в комнату полюбившемуся человеку. Цветы, книги, алмазы, дорогие краски, северные меха и южные лакомства. На красивую дату — красивый подарок, за которым пришлось гоняться целый месяц по всему свету. Все ради улыбки любимого, даже если он не знал, кому на самом деле улыбался. Возможно, сегодня Веритас даже сможет ему открыться? От мыслей по спине прошлась стая мурашек. Он сможет. Он должен? Возможно, если Авантюрин все же не почувствует от него слишком сильного отвращения, Веритас сможет одаривать его подарками напрямую. Сможет защитить, подарить лучшую жизнь, обучить знаниям, которые не будут доступны людям еще многие сотни лет. Возможно, Авантюрин даже подарит ему еще один танец. О любви не могло быть и речи — сама мысль о том, чтобы любить нечисть, для человека была омерзительной. Целовать мертвечину: что могло быть хуже для того, кто еще дышит? Да и Веритас никогда не позволит возлюбленному целовать свое мертвое тело. Вершиной счастья будет и обычный танец. Витая в своих мечтах, Веритас даже не заметил тревожных звуков. Какая беспечность. Лишь заглянув в окно комнаты, у которой так привык сидеть, перед ним открылась отвратительная картина. В покоях Авантюрина было слишком темно, словно Луна не желала быть немой свидетельницей человеческой жестокости, но вампирское зрение не было столь милосердным. Взгляд сразу упал на Авантюрина, прикованного цепями к изголовью собственной постели. Дворянские отпрыски рядом, пьяные и довольные, смеялись, натаскивая на себя дорогие меха. Те самые, которые когда-то Авантюрину подкинул сам Веритас. Подобранное идеально под его фигуру пальто трещало по швам на массивной фигуре аристократичного ублюдка. Новый подарок выпал из ослабевших рук, когда взгляд упал на раны Авантюрина. Статуэтка из тончайшего стекла раскололась на тысячи кусочков настолько тихо, что никто не обратил внимание на шум. Все были увлечены своим весельем. Тошнотворно-сладкий запах из помещения чувствовался даже через закрытые окна, сводя Веритаса с ума, и заставлял все тело неконтролируемо дрожать. От жажды. От гнева. От сожаления, что он посмел такое допустить. На нежных руках Авантюрина, что были созданы для красок и кистей, не осталось ногтей. Вокруг запястий кожа стерта так, словно он провел в цепях не одну неделю. Сильнее всего Веритас испугался перепачканной в крови рубашки. Белый шелк контрастировал с алыми пятнами, уступая ярким краскам свою чистоту. Авантюрин выглядел таким поломанно-уставшим, что на секунду показалось, будто он давно не дышит. Дворянский ублюдок в чужой шубе, ничуть не смущаясь видом крови, нетвердой походкой подошел к чужой постели. Его мерзкие друзья пьяно захохотали, наблюдая, как рука наследника грубо вцепилась в золотые волосы Авантюрина. Они были перепачканы кровью и пылью, но все же сияли даже в темноте, подобно живым локонам нимфы. На грубое касание Авантюрин отозвался слабой попыткой вырваться и сдавленным вздохом, настолько слабым, что даже вампирский слух почти его не уловил. Голубые глаза посмотрели вверх без страха. Золотые волосы дернули сильнее, и Авантюрин улыбнулся. Так, как улыбался незнакомым купцам, обыгрывая их в кости — нагло и радостно, словно его голову венчала корона, защищавшая от любой беды. Если бы вампирам нужно было дышать, сейчас бы Рацио упал замертво, лишившись воздуха. Он увидел лишь руку, сомкнувшуюся на тонкой шее, услышал пьяный голос, зовущий его сокровище прилежной шлюхой, и в следующее мгновение его когтистая рука сжимала внутренности ублюдка, стоявшего ближе всего к окну. Остальные в ужасе повернули свои головы на звук разбитого стекла и успели заметить, как перепачканная в крови когтистая ладонь разрывает их друга на части. Вопли страха казались музыкой, их теплая кровь — божественным нектаром. Рацио старался мыслить, не теряясь в алом мареве, но разрывать людей в клочья, как тряпичных кукол, было слишком приятно. Веритас позволил себе насладиться вдоволь своими первыми убийствами. Одним за другим. И снова. И снова. Как человеческий ребенок, разрывающий нитки на тельце маленькой куклы. Тряпичная ручка оторвалась с легким треском. Белая вата рассыпалась по полу. Глаза-пуговки второй легко оторвались, хлипко болтаясь на последней ниточке. Глупые куклы, распухшие от ваты. Веритас рвал их когтями и клыками, пытаясь зацепиться за тихий голос из глубин памяти, повторяющий, что он не такой. Ты добрый ребенок, Веритас. Мы не жестоки, Веритас, просто другие. Шея наследника рода хрустнула под пальцами, знаменуя конец его куриным воплям. Веритас бережно стащил с мертвого тела тяжелую северную шубу, прижал к себе и принюхался. Шерсть пропахла алкоголем и грязью, но нужный запах меда и любви все еще хранился где-то совсем рядом. Совсем близко. Если понадобится, он прогрызет зубами путь к тому, что так давно искал. Следуя за тонким шлейфом запаха, Веритас повернул свою голову. На него в ужасе уставились заплаканные глаза. — Пожалуйста, — тихонько, словно мышка, прошептал золотой парень на постели. От него пахло медом и кровью. Рацио кинул меха на пол, принюхался, утробно зарычал от близости давно желанного аромата. Трапеза была прямо перед ним — только руку протяни. Под ногами хрустнула чья-то кость, постель мерзко заскрипела под тяжестью его веса, цепи слабо зазвенели, когда хрупкие руки попытались выбраться из плена стали. Веритас двигался медленно, словно во сне, наслаждаясь сытостью. Никогда прежде он не чувствовал себя таким живым. Когти впились в белую рубашку, чей-то слабый стон раздался прямо над ухом. Рацио снова вдохнул прекрасный аромат, закатив глаза от наслаждения. — Сделай это быстро, — чей-то шепот. Веритас повернул голову на звук, желая заглушить мерзкий скрежет, мешающий есть. Его встретили голубые глаза. Такие яркие, словно светились в темноте. И улыбка. Он уже видел эту улыбку, когда-то давно, когда вокруг танцевали люди, а воздух пах человеческой выпечкой и цветами. Он знал эту улыбку. — Авантюрин. — Пожалуйста, — слезы тонкими ручейками текли по его изнуренному лицу, странно контрастируя со спокойной улыбкой, — не хочу умирать, как они того хотели. Веритас впился когтями в изголовье постели, пытаясь осмыслить происходящее. Запах крови был невыносим. Тело не желало думать, оно желало только брать. Дерево кровати не выдержало и раскололось в щепки, освобождая одну из рук Авантюрин. Тот даже не попытался ее поднять. Ведомый крупицами любопытства, Веритас задрал чужую рубашку до самих ключиц. На изнуренном теле не осталось живого места. — Ну же, — Авантюрин, его добрый и смелый Авантюрин, умолял себя убить. Алая пелена спала с глаз, уступая место слезам. Глупости, вампиры не умели плакать. И все же, что-то мерзко шевелилось в мертвом сердце, пока костяшки пальцев тихонько гладили изуродованную грудь Авантюрина, бережно обходя особо глубокие раны. Его сокровище жгли, резали и мучили, пока он летал по миру в поисках красивой безделушки. — Тебя родители не учили, что нельзя играть с едой? Этот глупый ребенок все пытался шутить, но чудовищ не обманешь простыми фокусами. Тело кричало громче слов. Авантюрин постарался сказать что-то еще, но зашелся в жутком кашле. Из его губ потекла струйка крови. Внутренности Веритаса скрутило от желания ее слизать. Что-то внутри маленького тела истекало кровью, медленно унося с собой его бесценную жизнь. Последняя осмысленная мысль хрупкой бабочкой билась в голове: Авантюрин умирал. Его нужно было спасти. Любой ценой. Сохранить, не убить. Авантюрин должен жить. Веритас наклонился ниже, прямо к шее, попытался аккуратно отвернуть голову в сторону, хотя и получилось слишком резко. Никто не сопротивлялся его действиям, когда Рацио оголил нежную кожу под легкой белой тканью. Отвратительное клеймо, нанесенное совсем недавно, все еще воняло жженой плотью. Люди любят сочинять сказки о злых чудовищах, что прячутся в тени. Слуги, что отопрут комнату по утру, сочинят еще одну о чудовище, жестоко убившем наследника королевства потехи ради. Семья всегда говорила Веритасу, что люди глупые и слабые существа, нуждающиеся в милосердии. К черту людей. Ни одно чудовище не выжигало на шеях своих жертв ужасных слов. Пелена спала с глаз, позволив сохранить крупицы разума на еще пару мгновений. Бережно и медленно, насколько это вообще было возможно, Веритас коснулся губами шеи, чувствуя, как с каждой секундой ослабевает человеческое сердце. Острые клыки впились в плоть прямо над клеймом. Когтистая рука придерживала золотую голову, нежно поглаживая пальцем по щеке в надежде отвлечь от боли. Авантюрин извивался и задыхался, пытался вырваться из крепкой хватки, совершенно не контролируя свои движения. Сладкая кровь пьянила крепче любого вина. Веритас забыл, что окружен десятком мертвых тел, чувствуя, что лишь в это мгновение впервые ощутил, что значить жить. Авантюрин под ним дышал все медленнее, покорно позволяя лишать себя жизни. Его трепыхания прекратились, цепь на руке перестала тошнотворно звенеть. — Спасибо, — еле слышно прошептал он. Последнее, на что хватило угасающей жизни. Веритас напоследок вгрызся в плоть еще сильнее, осушая досуха своего возлюбленного, и приподнялся над изломанным телом. Сердце Авантюрина перестало биться.

***

— Мне так жаль, — скорчившееся на полу тело Веритаса вжималось в холодный угол, надеясь целиком в нем раствориться, — умоляю, прости меня. Несмолкающий многие часы рев Авантюрина, запертого в спальне, стал еще громче. Что-то упало на пол и раскололось. Вопль стал еще отчаяннее. Почти на грани слез. — Папа, прости меня, — в истерике шептал Веритас, пытаясь прикрыть руками уши. Бесполезно. Вампирский слух в совершенстве слышал все, что происходило за каменной стеной. Авантюрин метался из угла в угол, шипел и рычал, его тело скручивало в болезненных спазмах, а Рацио сидел здесь, уставший и голодный, и снова совершенно ничего не мог исправить. Его тело скручивало от невыносимой жажды крови не меньше, принося хозяину чудовищную боль. Он заслужил. О, великая Луна, он заслужил любые муки этого мира. Пять жестоких, хладнокровных убийств, и один обращенный вампир, бьющийся сейчас в четырех стенах, словно ночной мотылек, попавшийся под стеклянный купол. Его кровь, сладкая и теплая, все еще ощущалась на языке. Рацио вцепился клыками в свое предплечье, пытаясь заглушить природные инстинкты. Он мог облегчить свое существование, укусив нежную шею Авантюрина снова. Мертвая кровь не может быть заменой человеческой, но хотя бы на время способна заглушить невыносимую жажду. Нельзя. Он заслужил. Авантюрин не должен был так страдать по вине чужой глупости. В первые, самые тяжелые для них обоих дни, Веритас укладывался под дверью импровизированной клетки Авантюрина и слушал его жуткие крики. Обращение в вампира было долгим и неприятным периодом. Кости перестраивались, мертвое сердце училось поддерживать не-жизнь, клыки и когти жутко чесались, прорастая. Веритас лежал там, мучаясь от жажды, и слушал, как его возлюбленный болезненно воет совсем рядом. Заходить было нельзя. Он не мог. Опьяненный кровью разум не позволил бы сдержаться от такой желанной трапезы. Веритас не мог причинить ему еще больше страданий. Однообразные часы превращались в дни, а те — в недели. Многие из долгих-долгих Лунных ночей Веритас провел в размышлениях. Авантюрин в свой день рождения был ранен и истощен, но все еще живой. Его можно было спасти, не будь Веритас столь жестоким. Его вообще не нужно было спасать, оставайся он всегда поблизости. Проклятые люди, страшащиеся собственных теней. Проклятый мир, не позволяющий спасти любимого. Даже от самого себя. Погруженный в свои мучения, Веритас не сразу заметил, что крики стихли. Блаженная тишина прерывалась лишь тоненьким писком и хлопаньем крыльев. На негнущихся ногах Рацио поплелся к тяжелой двери, отпер ее, еле справившись с замками, и впервые увидел кошмар, который некогда был одной из его спален. Вся дорогая мебель искусана и изодрана когтями, кусочки книг летали по полу от сквозняка, появившегося после открытия двери. В самом уголке, около маленького окошка, закрытого решетками, неловко махала крыльями белая летучая мышка. Первый полет Авантюрина явно не задавался — неуклюжее тельце путалось в собственных конечностях, снова и снова падая на пол, так и не долетая до спасительной свободы. — Успокойся, ты себя поранишь, — хриплый голос от длинной ломки напугал даже самого Веритаса. Авантюрин не слушался, тоненько пищал и продолжал свои попытки выбраться, улетев на непривычных себе крыльях. Веритас помнил свой первый полет. Совсем крохой он летал над озером, залитым Лунным светом, наслаждался свободой и восхищался величием звезд. В те далекие, жестокие средние века, он пообещал себе, что изучит далекие звезды так, как не сможет ни один человек. До звезд ему еще слишком далеко, раз не может помочь даже одному новообращенному вампиру. Все еще страшась своего голода, Рацио медленно приблизился к уголку спальни, виляя между разбросанными вещами. Бережно поймал белую мышку в свои ладошки, боясь сделать неверное движение. Тело вампира в форме мышки все еще крепкое и бессмертное, и все же Веритас держал маленькое тельце так осторожно, как ребенок держит бабочку. Одно неверное движение, и тонкие крылышки переломаются. Авантюрин в чужих руках затрепетал еще сильнее, дергая крылышками из стороны в сторону. Веритас слишком устал сражаться с собственным телом и неловко завалился прямо на изодранную в клочья постель. Руки осторожно сложили белые крылья, стараясь не причинить лишней боли или неудобства. Авантюрин оказался на удивление прекрасным созданием даже после смерти. На крохотной белой мордочке красовались два ярких глаза, сейчас недовольно уставившихся на своего горе-спасителя. Удивительно, как после смерти к его волшебным голубым глазам добавился яркий фиолетовый оттенок. — Укуси меня, — попросил Веритас, поднося к клыкастой мордочке указательный палец. Мышка тут же вцепилась в плоть крохотными зубками. — Вот так, молодец. Впервые попробовав вкус крови, Авантюрин притих. Совсем не то, что живые люди, но лучше так, чем он сойдет с ума от жажды. Веритас позволил себе слегка расслабиться. Пока крохотное создание наслаждалось трапезой, палец второй руки Рацио осторожно гладил светлый мех. До чего же красивым созданием он был. Что человеком, что белоснежной мышкой. Рацио держал его на руках почти час, давая передышку в чужом посмертии. Напившись и успокоившись, Авантюрин зашевелился и начал обращаться обратно, слабо контролируя собственные действия. Веритас успел сесть удобнее, оперевшись на стену, как на него всем весом завалилось чужое уставшее тело. Авантюрин мелко дрожал, кутаясь в теплый меховой плащ, что ему оставил ранее Веритас. После смерти все люди такие — ищут тепло, что больше не способны испытать. — Мне больно, — дрожащим голосом прошептал Авантюрин, — и холодно. Сейчас зима? — Сегодня начало лета, — Веритас осторожно погладил растрепанные волосы, укладывая его голову себе на грудь, — это пройдет. Нужно еще немного времени. — Лучше бы ты меня убил. Тело содрогнулось от очередного приступа жажды. Авантюрин был так близко, такой слабый и доступный. Как приятно было бы испить его кровь, накормив чудовище, засевшее внутри. Ходили слухи, что многие старшие вампиры держали при себе таких обращенных рабов, словно живущих закусок. Веритас не такой. Он не может быть таким, даже если того требует его природа. — Мне очень жаль, Авантюрин. Измученное лицо приподнялось, жалобно уставившись в его глаза. Веритас попытался из последних сил выдавить из себя успокаивающую улыбку, нежно поглаживая все еще золотые волосы. Даже смерть ему к лицу, до чего же волшебное создание. Только клеймо, неспособное больше зажить, мерзким напоминанием портило его совершенство. Напоминанием о людях, что страшней любых чудовищ. — У меня зубы чешутся. И все кости горят. Это когда-нибудь закончится? — Обязательно, мой свет. Кусай меня пока, должно стать легче, — Веритас доверчиво вытянул шею, приглашая. — Тебе же будет больно. — Я потерплю. С тобой все будет хорошо. Больше Авантюрин не сомневался, впившись прорастающими клычками в чужую шею. Веритас блаженно прикрыл глаза, отдавая всего себя на растерзание. Он уложил свои руки на тонкую талию мертвого тела над собой, прижал его поближе и позволил себе нежно улыбнуться, впервые чувствуя любимого так близко. Возможно, когда Авантюрину станет легче, а жажда крови утихнет в головах обоих, Веритас расскажет ему о долгих ночах, проведенных с ним поблизости. Возможно, Авантюрин даже не испугается, и в его золотом сердце найдется место для прощения глупого вампира, что убил своего возлюбленного.