scaled back and isolated

Тайлер возвращается в Дему в совершенно обычный день. Улицы застилает густая серая дымка, пока его сопровождает несколько людей в форме — от самого периметра, где его оставляет Нико, через знакомые арки и переулки. Это совершенно обычный день, и толпы людей в сером обеспокоенно провожают его взглядом — прямо в шею, в затылок, в спину, но никогда — в глаза. Это совершенно обычный день — но для Тайлера это конец света. И сопровождают — это не совсем правда, скорее, тащат под локти; от хватки останутся синяки. И возвращается — это тоже не очень-то точно. Его возвращают. И это хуже всего. Они вышагивают прямо посреди широких бетонных улиц, и Тайлер, с побритой головой и облепленный жёлтым скотчем, гордо вздёргивает подбородок — это обычный день, и ситуация эта становится для него обычной, если подумать, если достаточно убедить себя. Каждый новый побег в Тренч приводил его ближе к правде, и в следующий раз, он, может, задержится дольше. Может, Бандиты придут за ним через пару дней. Может, даже Джош — это было бы здорово, было бы приятно. Они не сворачивают к его жилому блоку — но это и не удивительно; к башням, тем не менее, они не сворачивают тоже, и Тайлер напрягается. Он готовился к очередному раунду чёрной краски — быстрее начнут, быстрее закончат, и всё в этом духе. — Не хочешь посмотреть на небо напоследок? — говорит Тайлеру мужчина в форме, останавливаясь у железной двери; здание длинное, одноэтажное, окна занавешены. В горле сворачивается тревога. Он бросает быстрый взгляд наверх — туман висит так низко, что почти касается его головы. В небе кружат стервятники. Ну, за пару дней здесь ничего не поменялось — оно и понятно. Он переводит глаза на мужчину в форме и дарит ему долгий красноречивый взгляд из-под изогнутых бровей. Мужчина пожимает плечами и заталкивает его внутрь. Внутрь: несколько минут вниз по лестнице, направо, направо, налево, куда потом — Тайлер не помнит. Коридоры одинаковые, на стенах что-то написано: буквы, цифры, секции; ему не дают вертеть головой и только толкают в спину. — Вперёд, — говорит один из мужчин в форме. — Не заставляй меня надевать мешок тебе на голову. — Куда вы меня ведёте? — спрашивает Тайлер, и ему не отвечают. Ситуация чуть проясняется, когда они останавливаются у железной двери. Ничего не отличает её от других: ни материал, ни цвет. Только табличка перед его глазами. «FPE» — написано на ней. И цифра — 001. Правее по коридору уходит нумерация — Тайлер не успевает как следует оглядеть его. Дверь открывается с пищанием электронного замка, и он, с ощутимым толчком в спину, влетает внутрь, спотыкаясь о собственные ноги. Паника подступает к горлу. — Что происходит? — вскидывается он. Мужчина в форме незаинтересованно опирается локтём об дверной косяк. — Переодевайся, — отвечает ему мужчина. — Ответьте на мой вопрос, — упрямо хмурится Тайлер. Мужчина чуть ли не закатывает глаза. — А на что это похоже, парень? Тайлер оглядывает весь простор пары квадратных метров: кругом — бетон, в углу — матрас прямо на полу, изрядно поржавевшая раковина, низкий столик с какой-то книгой. По потолку рядами идут белые лампы — неоновые, конечно. Тайлер мечтает лопнуть их взглядом. — Что, просто так? Без суда и следствия? — сквозь ком в горле усмехается он. — Распоряжение Нико, — пожимает плечами мужчина в форме, и Тайлер шумно выдыхает. — Переодевайся. Я вернусь через десять минут. Поверх одеяла сложена простая серая одежда. Тайлер стаскивает брезентовую куртку, долго сжимая в руках — от неё пахнет дымом и землёй. Сдирает кусочек скотча с плеча. Меняет одежду; отстранённо касается нашивки «FPE» на груди. Смотрит на книгу на столике. «Основы Виализма» — написано на ней, и Тайлер с отвращением морщится. Мужчина в форме возвращается один и с места в карьер прижимает Тайлера к стене, обыскивая — под рёбрами останется ещё пара синяков. Разворачиваясь лицом, Тайлер прячет руки за спину. — Снимай скотч с пальцев, — бескомпромиссно говорит мужчина. — Но они его не видят, — возражает Тайлер, и у него падает сердце. — Они не видят, но я — да, — вскидывает брови мужчина. — Снимай. — Пожалуйста, — прикрывает глаза Тайлер. — Они ведь не узнают. — Ты чего себе тут напридумывал, дружок? — выплёвывает мужчина и хватает Тайлера за запястье. — Типа, я буду тайно тебе конфеты носить и одеяло на ночь поправлять, потому что я не Бишоп? Так вот хрена с два, отродье. Снимай скотч с пальцев, или я тебе их сломаю. Так жёлтый исчезает за захлопывающейся дверью и пропадает из поля зрения Тайлера насовсем. Его первая ночь проходит в одиночестве. Тайлеру не зачитывают список правил, не делятся сроком его пребывания, не выдают расписание. К нему вообще никто не приходит — Тайлер застывает на матрасе на долгие часы, поджав колени к груди, и пялится в стену. Со всех сторон бокового зрения его окружает один только серый и красное пятно книги на столике. Тайлер надавливает на синяки на теле, трёт царапину на переносице. Больно — значит, не сон. Когда лампы под потолком гаснут, Тайлер сворачивается под тонким одеялом лицом к стене. Утром приходит женщина лет на пять старше него — за собой она тащит красный деревянный стул, и скрип ножек по полу его и будит. — Доброе утро, Тайлер! — деловито говорит она, усаживаясь и закидывая ногу на ногу. — Меня зовут Ребекка, и я буду твоим проводником. У Ребекки выражение лица в пять раз жизнерадостнее подходящего, выглаженное серое платье, аккуратная завивка каштановых волос до плеч и картонный планшет в руках. Каким ещё к чёрту проводником, думает Тайлер, но говорит он, конечно, не это. — Здравствуйте, — сухо здоровается он, садясь на матрасе и протирая глаза. — Нам обязательно вести беседы вот прямо сейчас? — Плохо спал? — с ласковой улыбкой интересуется Ребекка вместо ответа. Тайлер щурится и кивает. — Что же послужило причиной? Сны? Тайлер молчит, вскинув брови. — Первое правило, которое тебе стоит запомнить, Тайлер, — складывает брови домиком Ребекка, — это отвечать на вопросы, когда тебе их задают. Попробуем ещё раз? — Кошмары, — неопределённо отвечает Тайлер, ведя плечами. — Холодно, жёстко. Нет часов. Тяжело… Тяжело дышать. Ему снились огрызки последних дней, словно нарезку кадров расплавили, залили в шприц и запустили ему в мозг — по кругу. Огонь, Нико, неон, Джош, мох на скалах, пыль под ботинками. Бандиты, небо, Нико, Джош, ещё раз Джош. Вся девятка. — Оцени свой дискомфорт по шкале от одного до десяти, где десять — полный комфорт, а один — полный дискомфорт, — деловито спрашивает Ребекка, выуживая из нагрудного кармана ручку. — Три, — отвечает Тайлер. — Довольно странный опрос, если хотите знать моё мнение. — Оцени дискомфорт сна в лагере за стенами по той же самой шкале, — невозмутимо продолжает Ребекка, помечая что-то в бумагах. Тайлер замирает. — Я не буду отвечать на этот вопрос, — поднимает глаза он, и Ребекка недовольно поджимает губы. — Очень жаль. Вернёмся к этому позже. Расскажи мне о кошмарах — были ли они связаны с… — Ребекка пробегается взглядом по бумагам, — с Бандитами? — Я не буду отвечать на этот вопрос, — сипло повторяет Тайлер, рассматривая собственные пальцы. — Тайлер, — вздыхает Ребекка, — мы так ни к чему не придём. — А к чему мы должны… Дверь пищит и открывается, и в камеру заходит охранник — не тот же, что вчера. Ребекка и Тайлер синхронно поворачиваются на него; охранник вопросительно смотрит на Ребекку, и она, состроив сочувствующее лицо, медленно мотает головой. Охранник пожимает плечами. Тайлер наблюдает за их безмолвными переговорами с полнейшим непониманием. — Время вышло, — говорит охранник. — Вставай. Я отведу тебя на завтрак. Столовая принципиально не отличается от любого другого помещения — даже от тех, что наверху. Белый неон по потолку, столы из блёклого дерева — строго на одного, будто в школе. — Разговаривать с кем-либо без разрешения — запрещено, — говорит ему охранник. — Берёшь еду и ешь в одиночестве. У тебя двадцать минут. После этого ты возвращаешься в камеру. На раздаче позволяют выбирать, и это даже удивительно. Тайлер вспоминает, что не ел больше суток, и набирает себе побольше всего: блинчики в сиропе, йогурт, немного фруктов. Еда выглядит сносной. Ставя на поднос кружку кофе, Тайлер поворачивает голову — в столовую заходят другие люди. Он так рад их видеть, что чуть ли не подпрыгивает на месте. Их не больше тридцати: юные девушки, пара парней постарше, женщина в возрасте, мужчина под сорок. Все они одеты так же, как он; отличаются только нашивки. У кого-то под воротником кожа чёрная, недавно выкрашенная, кто-то — без краски вовсе. Обычные граждане, неугодные закону. Тайлера напрягает не это. Походка у большинства — странная и неровная. Движения — медленные, неестественно заторможенные. Они смотрят прямо перед собой, будто Тайлера или кого-то другого тут и вовсе нет. И зрачки. Зрачки расширены, и взгляд — мутный, нечитаемый. Тайлер идёт за свой стол на подгибающихся коленях и медленно садится. Желудок болезненно сводит, и рот наполняется слюной. Медленным движением Тайлер отодвигает поднос от себя и роняет голову на сложенные руки. Так проходят двадцать минут. В свой блок Тайлера возвращают одного. Несколько дней минуют в совершенно одинаковом темпе: приходит охрана, потом в столовой Тайлер кладёт себе что-нибудь на тарелку и все двадцать минут сидит рядом с подносом, отвернув голову. Чтобы как-то успокоить себя, он берёт то, что ему больше всего не нравится. Он ни с кем не говорит, и никто не говорит с ним. Потом он возвращается: с каждым разом сотня метров туда и обратно даётся ему всё тяжелее. Ещё приходит Ребекка и задаёт ему идиотские вопросы — на большинство из них Тайлер отказывается отвечать. — Ах, «Основы Виализма»! Потрясающе написанная книга, — восклицает Ребекка, видимо, только замечая, что он пялится на неё уже как минут пятнадцать. — Странно, что вы ещё не Славно Ушедшая, — бормочет Тайлер. Ребекка застывает с ручкой в руках. — Думаю, тебе стоит знать, что в конце каждой недели я сдаю отчёт о тебе лично твоему Бишопу, — спокойно говорит она, делая пометки. — Так что, возможно, стоит более тщательно выбирать выражения. — Нико? — вскидывается Тайлер; в его голосе смешиваются надежда и ужас. — Могу я поговорить с ним? — Боюсь, ваша коммуникация теперь инициируется в одностороннем порядке, — отвечает Ребекка. — И, Тайлер, не забывай — у всех свой путь. И я здесь для того, чтобы помочь тебе вернуться на свой. У Тайлера по спине проходит холодок. — Как насчёт того, — Ребекка ласково берёт книгу в руки, — чтобы ты внимательно прочитал первую главу и пересказал мне её, скажем, завтра? Тайлер утыкается лицом в ладонь. — Отсутствие прогресса не понравится ни мне, ни тебе, ни Нико, — сочувственно говорит Ребекка. — Ты какой-то… дёрганный. Всё ещё плохо спишь? — Да нет, просто столько энергии, аж не знаю, куда себя деть, — бормочет Тайлер; по ощущениям, желудок уже прилипает сам к себе. Ребекка озабоченно поджимает губы — идентично тому, как делает и в любом другом их разговоре. Засыпая лицом к стене, Тайлер слышит, как через стену пищит и хлопает чужая дверь. Следующим утром Тайлер не может разлепить губы, чтобы ответить Ребекке, и даже разбирает, что она говорит, он с большим трудом. Предпринимая попытку сесть в кровати, он терпит крах. Тело отказывает, и он валится на пол. Обеспокоенную Ребекку поглощает темнота. Потом из темноты выныривают яркие потолочные лампы и чей-то белый халат. Тайлер распахивает глаза, инстинктивно порываясь сесть — и не может. Напрягая конечности, он ощущает плотную кожу на щиколотках и запястьях. — Спокойно, — говорит мужской голос. — Я — врач. Ты потерял сознание сегодня утром. — Не могли бы вы меня развязать, — хрипит Тайлер, щурясь от яркого света потолочных ламп. Он весь облеплен датчиками, и каждый удар его сердца отдаётся писком ему в уши. — Боюсь, что нет. Лучше не дёргайся, ты ещё слабый. По внутренней стороне локтя проходится влажный холод, и Тайлер чувствует запах спирта. Под кожу входит игла, и Тайлер скашивает глаза на пакетик с жидкостью, подвешенный на стойке слева от него. — Что это? — сломанно спрашивает Тайлер, с опаской косясь на капельницу. — Это? — вскидывает брови врач средних лет. — Комплекс витаминов и питательных веществ, чтобы ты коньки не отбросил. А вот это, — он вводит в катетер в руке шприц, и вену обдаёт холодом, как от ментоловой пасты, — это именно то, чего ты так боялся. Пульс закладывает Тайлеру уши, и приборы пищат, не останавливаясь. — Нет, нет, нет, — заходится он, судорожно напрягая руку, — пожалуйста, не нужно... — Лекарство уже пошло по твоей кровеносной системе, — спокойно говорит врач. — Скоро станет легче. Ты не достанешь иглу, только сделаешь себе больно. Не нужно дёргаться. — Я вас ненавижу, — честно говорит Тайлер пересохшими губами. — Очень жаль, — пожимает плечами врач. — Отдыхай. Тайлер прислушивается к ощущениям к теле — и через пару минут седативное начинает действовать. Сначала немеет нос и кончики пальцев. Потом оцепенение мягко обволакивает всё его тело. И, когда эффект добирается до мозга, Тайлер погружается в туман. — Лучше ешь в столовой, пока тебе это дозволено, — говорит врач. — Иначе я буду вынужден колоть тебе препарат каждый день. Так или иначе, ты не сможешь его избежать. А блинчики там, говорят, вкусные? Блинчики, и правда, ничего — особенно, если щедро залить их сиропом сверху. Жидкость сладкая и вязкая, блестит под лампами, словно солнце на влажных камнях по ту сторону стен — Тайлер набирает её на вилку и переворачивает, позволяя снова стекать вниз, раз за разом, пока не надоест. В столовой уже никого не осталось; наверное, завтрак давно закончился. Впрочем, откуда Тайлеру знать, сколько сейчас времени. Охранник трясёт его за плечо; Тайлер делает последний глоток кофе из своей кружки и следует за ним. Ноги слегка подгибаются, коридоры мажут серами пятнами, мир вокруг ходит ходуном; Тайлер прикрывает глаза. От лёгкого толчка в спину на входе в камеру он не может удержать равновесия и спотыкается об собственные ноги. Красное пятно «Основ Виализма» на периферии зрения добивает его расшатанную нервную систему окончательно; упираясь коленями в бетон, он опускает лоб на холодный пол, обхватывает голову руками и прикрывает глаза. Ребекка находит его в той же позе — кажется, её ничего не смущает. Она помогает ему пересесть на матрас, затем опускается на свой стул и вновь начинает задавать вопросы. — Итак, Тайлер, — ласково начинает она; белоснежная улыбка сияет, как сироп и как солнце, — ты помнишь, на чём мы остановились в прошлый раз? — Книга, — медленно кивает Тайлер, — простите, не выдалось возможности прочитать. — Разумеется, тебе понадобится больше времени, чтобы осмыслить каждое слово, — кивает Ребекка. — Давай вернёмся к началу. Оцени свой дискомфорт по шкале от одного до десяти. Тайлер хлопает глазами: если прислушаться, можно услышать, как бежит ток по белым лампам. Кончики пальцев покалывает. От Ребекки смутно пахнет церковными благовониями. Возможно, ему кажется. Он разлепляет губы. — Я не знаю, — тихо говорит он — на лоб давит. — К сожалению, я не смогу принять этот ответ. Давай попробуем разобраться. Что-то причиняет тебе дискомфорт сейчас? — Голова… — он с трудом держит веки открытыми, — голова кружится. Тайлер делает паузу. Его вдох кажется ему слишком глубоким. — Шесть. А вы настоящая? — Да, вполне себе, — Ребекка глухо смеётся. — Показатель вырос в два раза. Отличный результат, Тайлер. Не подведи меня, отвечая на следующий вопрос. Тайлер выпрямляется, поведя лопатками. — Оцени свой дискомфорт при нахождении в лагере за стенами по шкале от одного до десяти. Тайлер сводит брови и сглатывает, зажмурившись — под веками расплываются цветные пятна. — Тайлер, хочешь немного честности? — говорит Ребекка. Тайлер кивает — может, настало время душещипательных историй, ему без разницы. Вместо этого Ребекка продолжает. — Ты преступник, и для преступника с тобой очень хорошо обращаются. Я добра к тебе, и я заинтересована в том, чтобы тебе помочь. Но если мы с тобой не справимся вдвоём, будут приниматься другие меры, и они понравятся тебе куда меньше. Ты понимаешь? У Тайлера щиплет глаза, и он кивает, уведя взгляд. — Так что, пожалуйста, оцени свой дискомфорт… — Пять, — выдыхает Тайлер, сжимаясь. — Насколько я помню. — Правильно ли я понимаю, что сейчас — лучше? — почти гордо говорит Ребекка. Тайлер вздрагивает — он назвал число почти наобум; идеальная середина между очевидной ложью и неосторожной провокацией. Это ощущается глупым, почти абсурдным — почему Ребекка верит ему? — Я не знаю, — слабым голосом говорит Тайлер. — Я не понимаю. Извините. — Ох, Тайлер, — поджимает губы Ребекка, — адаптация к препарату может проходить тяжело, я понимаю. Оставим этот вопрос. Расскажи мне о диких землях. Почему пять? — Было холодно после заката, — прикрывает глаза Тайлер: так, что Тренч можно увидеть под закрытыми веками, почти почувствовать кожей. — Тропы очень опасные, один шаг не туда — и свалишься вниз. Иногда я не понимал, что происходит вокруг меня. Мы шли очень долго, и я смертельно устал. — Мы, — Ребекка слегка подаётся вперёд, и Тайлер, может, и не заметил бы, но ткань её платья оглушительно шуршит, проезжаясь по бумаге, — это кто? Тайлер замирает. Сердце подскакивает к горлу. — Я. Я имел в виду, я шёл очень долго. Мы — это я про лагерь, — говорит он онемевшими губами. — Ты говоришь, что сбежал один, без помощи посторонних. Правильно? — Да, — выдыхает Тайлер. — Да, я был один. — В таком случае, — хмурится Ребекка. — Как ты нашёл лагерь? Тайлер напрягает память: отвесные скалы, покрытые зелёным мхом. Сумеречное небо, уходящее оттенком куда-то в фиолетовый. Палатки, рисующие причудливые фигуры вдалеке. Столб дыма, уходящий далеко ввысь. Огромное оранжевое пятно, пылающее и жаркое, отзывающееся на каждое биение его сердца. — Я не помню, — говорит Тайлер. — Я просто шёл. — По прямой? — уточняет Ребекка. — Наверное, — говорит Тайлер. Он перестаёт отказываться от еды. Доза в ней, конечно, меньше — идти не так тяжело, язык немеет слабее. Если постараться держать себя в руках, с этим можно справиться: достаточно для того, чтобы заметить, что в этот раз из столовой по своему блоку возвращается не он один. Русый парень заходит в камеру под номером 002 прямо перед ним. Тайлер молча смотрит ему в спину, и у него внутри что-то оживает и трепещет. Это значит: ещё один возвращённый беглец. Это значит: он здесь не один, не один, не один. Ребекка удивляет его сразу после. — Отличные новости, Тайлер! — говорит она, заходя в камеру чуть ли не вприпрыжку. — У нас с тобой появился прогресс, так что сегодня ты отправишься на групповую терапию. Они сидят в кругу на красных деревянных стульях: серый ковролин под ногами, гудящие белые лампы, шелестящая бумага в руках у Ребекки. Разрешения говорить пока не давали, и Тайлер медленно ведёт взглядом по сонным лицам присутствующих. — Дорогие друзья! — радостно декламирует Ребекка, — Рада приветствовать всех вас на нашей встрече групповой терапии. Сегодня мы встречаем двух новеньких, и по этой причине… Голос Ребекки отходит на задний план, когда Тайлер натыкается взглядом на русого парня со знакомой стрижкой. Он моложе него, с такой же нашивкой «FPE» на рубашке, и в широко распахнутых зелёных глазах у него плещется испуг. Если быть точнее — парень смотрит на него так, словно увидел призрака. Тайлер вопросительно вскидывает брови, но парень не реагирует. — Молодые люди, пожалуйста, встаньте, представьтесь и назовите свой округ, — говорит Ребекка. Тайлер встаёт и прочищает горло. — Тайлер, округ Нико, — говорит он, и глаза у парня расширяются ещё сильнее. Затем он переводит взгляд на Ребекку и поднимается со стула. — Клэнси, округ Кеонса, — тихо говорит он. После этого все в круге аплодируют. Тайлер переминается с ноги на ногу. — Отлично, — говорит Ребекка. — Теперь разобьёмся на пары для следующего задания. Их с Клэнси, конечно, ставят вместе. Цель задания, разъясняет Ребекка — узнать три факта, которые делает твой партнёр на пути к возвращению к жизни законопослушного гражданина, а затем поделиться со всеми. Заключённые разбредаются по комнате в свободном порядке. Устроившись на мягком ковролине в самом углу, Клэнси, к большому удивлению Тайлера, не стремится поведать ему о целительной пользе молитвы на ночь. Вместо этого он склоняется к его уху и лихорадочно шепчет: — Это был ты? — Где? — хлопает глазами Тайлер. — Ну, там. За стенами, — еле слышно шепчет Клэнси. Тайлер стреляет глазами в сторону Ребекки — она, отвернувшись, пишет что-то на своём планшете. — Месяц назад или около того. — С чего бы мне отвечать на этот вопрос? — шепчет Тайлер. — Это опять какая-то проверка? Клэнси выглядит почти оскорблённым. — Я видел тебя. И, — он наклоняется ближе, произнося одними губами, — Бандитов. Тайлер напряжённо скашивает на него взгляд. — Я не видел тебя в лагере, — качает головой он. — Когда тебя вернули? — С месяц назад или около того, — говорит Клэнси. — Я провёл там пять дней, пока за мной не пришёл Кеонс. — Ты был один? — удивляется Тайлер. — Почему не примкнул к Бандитам? — Я увидел тебя с твоим Бишопом, — говорит Клэнси, и Тайлер давит желание поёжиться, — и убежал. Ну, знаешь, когда он измазал тебе шею. Ты просто стоял там. Почему? Тайлер горько усмехается — получается кривовато. — Если бы ты задержался немного дольше, то увидел бы, что я тоже, знаешь, пытался убежать. Не знаю, как у тебя обстоят дела с Кеонсом, но с Нико — это никогда не работает. — О, — взгляд Клэнси сменяется на сочувственный. — Да, он, видимо, куда жёстче. Ты и не представляешь, думает Тайлер, но ничего не говорит. — Сколько ты уже тут? — оглядывается Клэнси. — И как надолго? — С пару недель. И — не знаю, — признаётся Тайлер. — Мне не сказали. — Не сказали? — удивляется Клэнси. — После того раза я сбегал снова, и, когда Нико снова вернул меня, меня просто бросили сюда. А ты? — Я здесь планово, — хмурится Клэнси. — Сам пришёл. Вроде, так должно быть по регламенту. У меня — программа, рассчитанная на два месяца. Ну, знаешь, чтобы помочь мне привести сознание в порядок. — Ты в это веришь? — вскидывает брови Тайлер. — В сказки про спокойствие разума? — А ты — нет? — искренне удивляется Клэнси. — Я имею в виду, они ведь хотят нам помочь… — И именно поэтому первым делом ты спросил меня о сам знаешь чём, — протяжно кивает Тайлер. — Я смотрю, прям руки в ноги — и исправляться. Он делает паузу и тяжело вздыхает. — Я — нет, конечно, не верю. Клэнси смотрит на него честно и растерянно. У них выходит время, и Ребекка просит их высказаться первыми. Тайлер сочиняет факты о пути исправления Клэнси прямо на ходу, не услышав от него ни одного. Его накрывает облегчение, когда Клэнси, нервно оглядевшись, отвечает ему тем же самым. Дни начинают лететь быстрее: Тайлер постепенно привыкает к веществам в крови, и туман в голове меньше мешает мыслить. Он запоминает коридоры и двери, смену меню в столовой, запоминает примерное расписание, так и не имея часов. Запоминает имена людей с групповой терапии: Джейсон, Луиза, Чарли, Кейт… Клэнси, конечно. Ходить туда становится почти интересным; давление меньше, выдумать ответ на вопрос на ходу получается куда лучше. Ещё можно послушать людей и их истории — Тайлер находит в этом какой-то шарм, даже если все они — про одно и то же: Виализм, Бишопов и славный город Дема. Тайлер с трудом признаётся себе в этом, но, отворачиваясь к стене перед сном, он скучает по Клэнси. Может, потому что он среди всех них — единственный, кто видел его версию там. Может, потому что в нём есть частичка чего-то, что бывает только за стенами. Может, потому что они медленно становятся если не друзьями, то хотя бы приятелями. И, может быть, только может быть, потому, что в Клэнси Тайлер видит отголоски самого себя из прошлого — той версии, которая искренне старалась соответствовать. — В еде — что-то типа транквилизаторов, ты знал? — шепчет Тайлер на ухо Клэнси на очередном сборище их группы. — Да? Я ничего такого не заметил, — хмурится Клэнси. — Как ты понял? — Долгая история, — усмехается Тайлер. — Видишь мои зрачки? Клэнси заглядывает ему в глаза. — Жуть, — кивает он. — Ты как, в порядке? Вопрос застаёт Тайлера врасплох. Это несуразно, абсурдно, вообще не к месту в его положении — но в тоне Клэнси слышно искреннее беспокойство. — В полном, — врёт ему Тайлер. — Держи лицо, за нами смотрят. У Клэнси в еде нет никаких седативных. Клэнси искренне уважает Кеонса. Клэнси не задают ультимативных вопросов про Тренч. Клэнси не примыкал к Бандитам, не сталкивался с Нико, не держал в руках жёлтого скотча; и, несмотря на всё это, Клэнси — хороший парень. С ним приятно разговаривать — может, потому, что он никогда не пытается ему врать. День за днём Тайлер копит информацию, словно разбухающая книга; и, в какой-то момент, это становится мучительным. Желание писать: хотя бы ощутить шершавую бумагу под пальцами, почувствовать чернила, мажущие по низу ладони, деть куда-то мысли, строки, случайные рифмы — не прямиком в отчёт к Ребекке и не в кругу незаинтересованных слушателей в серой форме. — Слушай, — тихо говорит он Клэнси в один из дней; у них снова какое-то задание, он прослушал, — а у тебя, случайно, нет ручки? — Любишь писать? — оборачивается на него Клэнси. — Любил, — ведёт головой Тайлер. — А что, ты тоже? — Письма, — выдыхает Клэнси так, будто признаётся в самом страшном своём секрете. — Знаешь, как дневник или что-то около того. Наверное, поэтому ручки у меня тоже нет. — Это здорово. То, что ты писал, — честно говорит Тайлер. — Мне жаль, что тебе больше не разрешают. — Может, это и к лучшему, — пожимает плечами Клэнси. — Может, мне не стоит продолжать, если я пытаюсь стать лучшей версией себя. Тайлер давит поднимающуюся волну раздражения, закатывая глаза. — И, может, тебе тоже? — тихо говорит Клэнси. — Я знаю, сейчас тяжело, но… — Не надо, — отрезает Тайлер. — Если так хочется — исправляйся, сколько влезет, но не втягивай в это меня. — Прости, — виновато складывает брови Клэнси. — Я бы хотел, чтобы для тебя всё сложилось лучшим образом. Тайлер прикрывает глаза. — И, Тайлер, — очень серьёзно говорит Клэнси. — Чтобы ты знал: что бы ты мне не говорил, я никому не скажу. Твой путь — это твой путь, и он может отличаться от моего. — Спасибо, — Тайлер удивлённо косится на него. Клэнси отвечает ему скромной улыбкой. Ребекка приходит утром какого-то там по счёту дня, как и каждый день до этого. И если её поджатые губы и нахмуренные брови Тайлеру ещё ни о чем не говорят, то вот её тон — вполне себе. — Доброе утро, Тайлер, — холодно говорит она, усевшись на стул, — Ты помнишь, что сказал мне сорок три дня назад, когда рассказывал о своём выходе за периметр? Тайлер весь подбирается. Разговоры о Бандитах с того момента почти не всплывали. Так, вскользь и между делом; они плохие, а мы — хорошие. Никаких допросов с пристрастием. — Нет, — сглатывает Тайлер. — О чём конкретно речь? — Сорок три дня назад, — вскидывает острый взгляд холодных глаз Ребекка, — ты сказал мне, что сбежал один. — Так? — кивает Тайлер. В сердце закрадывается давно знакомая, ещё не подавленная препаратами тревога. — Мы допросили трёх свидетелей по твоему делу, — говорит Ребекка. — И знаешь, что они рассказали? Тайлер сжимается, опуская взгляд. — Что в ту ночь Бандиты были внутри периметра и пришли за тобой, — с расстановкой продолжает Ребекка. — Что вы устроили так называемую «диверсию», прервав ритуал по выдуванию неоновых надгробий. Это так? — Это так, — мгновенно капитулирует Тайлер, пока её ровная интонация не стала ещё более угрожающей. Она становится. — И, что больше всего впечатлило меня в их рассказе — конкретный Бандит. Полагаю, вы с ним знакомы. В конце концов, это он жал с тобой руки и вывел тебя за периметр, — спокойно продолжает Ребекка. — Знаешь, как описывали? Скотч крестом через грудь, капюшон, бандана, закрывающая лицо. Ты ведь догадался, о ком речь? Тайлер замирает, перестаёт дышать, словно парализованный; по кончикам пальцев проходит мелкая дрожь. О, нет, только не это. — Факелоносец, — говорит Ребекка, и мир Тайлера трескается на куски. Он не моргает, вцепившись в собственные колени, и медленно, еле-еле, мотает головой. Это не: «нет, это не он». Это, скорее: «пожалуйста, не надо». — Думаю, ты понимаешь, что это меняет положение вещей, — говорит Ребекка, оглядывая его бумаги. — Но что, конечно, делает ситуацию сильно хуже, Тайлер — так это твоя ложь. Тайлеру следовало бы сказать: «мне жаль», или, может, оправдаться, или выдумать что-нибудь о том, что он его знать не знает — но он не может выдавить из себя ни слова. Ребекка в тысячный раз поджимает губы. — Мне придётся отстранить тебя от групповой терапии на две недели. Вернёмся к намеченному плану — прочитай и подготовь пересказ первой главы «Основ Виализма» к завтрашнему дню. Тайлер вяло кивает, таращась в стену. — И, Тайлер, — говорит Ребекка у выхода, — если ты откажешься, наступят реальные последствия. Не доводи до них. Так что Тайлер читает главу за главой: про Прославленных, про символическое значение неона, про ритуалы с надгробиями и про недоброжелателей, стремящихся пошатнуть их крепкую, надёжную систему. Потом пересказывает во всех подробностях, на которые только способен. Уточняет детали, задаёт вопросы — всё, что угодно, только бы не возвращаться к теме Факелоносца как можно дольше. Он выходит только за приёмами пищи; Клэнси — всегда спиной к его спине, и приводят и уводят их в разное время. Они не то что не могут переброситься словами — даже взглядом. Это ничего, говорит себе Тайлер. Когда он вернётся в группу, Клэнси ещё будет здесь. Но, когда ему наконец позволяют вернуться, Клэнси — нет. Может, выпустили раньше, думает Тайлер, и это отлично; жаль только, что они не успели попрощаться. Или, может, и его отстранили за что-нибудь — тяжко, но пережить можно. Ребекка заходит в комнату с сияющим лицом, и Тайлеру это не нравится. То есть, обычно — это не обязательно плохой знак; но интуиция бьётся в висках и шепчет — что-то не так. — Друзья, — радостно объявляет она. — У меня потрясающие новости. Как вы знаете, ваш согражданин Клэнси поступил сюда, страдая от ложных идеалов и неспособный самостоятельно вернуться на правильный путь. Программа помогла ему исцелиться, и — даже больше. Вчера Клэнси, — она делает долгую паузу, торжественно обводя всех взглядом, — стал Славно Ушедшим. Давайте возьмёмся за руки и все вместе отпразднуем это великое событие. И за красивой обёрткой, за завалом из торжественных слов и за тонной лжи это значит только одно: Клэнси — мёртв. До мозга доходит медленно и вяло, хлопки в ладоши вокруг смазываются в фоновый гул. Ноги немеют и постепенно отказывают, и Тайлер чуть не оседает на пол. Это не может быть правдой, не может, не может. Его не было две недели. Клэнси не мог сдаться так просто, не мог бросить свои письма, не мог уйти, не попрощавшись. Тайлер разворачивается, не глядя — чтобы деться куда-нибудь подальше отсюда, вжаться в угол, не видеть больше широкую улыбку Ребекки и задорные аплодисменты заключённых. Путь ему преграждает охрана, почти мгновенно. Охранник выставляет вперёд руку, и Тайлер пятится. Оборачивается на Ребекку — резко, словно дикое животное. — Почему? — сипит отказывающим горлом Тайлер. Люди оглядываются на него; он не разбирает их выражения лица. — Что — почему? — вскидывает брови Ребекка. Она, и правда, рада, и это — последняя капля. — Почему все в этой комнате делают вид, что это — нормально? — истерично вскидывает руки Тайлер. — Почему все в этом городе делают вид, что это — праздник? Он был живым человеком, — он едва не задыхается; воздух совсем не наполняет лёгкие. — Не какой-то ритуальной игрушкой, типа ваших чёртовых палок! — Он сам принял это решение, и с большим почётом, — хмурится Ребекка. — Ничего не происходило против его воли. — Как он умер, а? — вскидывается Тайлер, откровенно перебивая. — Ну, расскажите! А то как же нам отпраздновать, не зная всех подробностей? Может… — Тайлер, достаточно, — вскидывает ладони Ребекка; охрана надвигается на Тайлера со спины, он отлично чувствует. Это не останавливает его. — Я отказываюсь в этом участвовать. Я не прочту больше ни слова в вашей чудесной книжке и не отвечу ни на один ваш вопрос. Вы, — он не находится со словами, судорожно втягивая воздух, — вы, я не знаю, чудовища, нелюди, изверги, я… Потом его скручивают, и он замолкает от прямого удара коленом в живот. Пока его тащат по коридору, вдалеке остаётся растерянная группа и замершая Ребекка. Потом они мутнеют и смазываются — Тайлер чувствует, как по щекам скатываются слёзы. Тайлер думает, что у него, наверное, нет инстинкта самосохранения; он испарился, исчез, выветрился из него напрочь. То ли это седативные в его крови, то ли вылазки за стену что-то поменяли в самой глубине его личности, но этого говорить, конечно, не стоило — его волокут вообще не к его камере, в какое-то другое крыло. Его запихивают в комнату, и у Тайлера падает сердце, когда перед глазами встаёт алый плащ. От такого он аж спотыкается, и, вернув равновесие, заглядывает под вуаль. Это не Нико — уже ничего. Это кто-то другой — и, может, это ещё хуже. — Здравствуйте, — выпрямляется он. — Как я могу к вам обращаться? Бишоп вытягивает ладонь и делает жест вниз. Тайлер сглатывает. Охранник сзади него резко надавливает ему на плечи, и он падает на колени. — Андре, — сухо кивает Бишоп, нависая над Тайлером. — Но я здесь не за разговорами. Закономерный конец, последствия, о которых его предупреждали — предупреждали ведь, это правда. Может, наконец-то краска — Тайлер почти рад. Может, тогда он сможет забыться, выкинуть из памяти случившееся; может, тогда он наконец станет примерным гражданином, которого они хотят, и его оставят в покое. Дверь за спиной хлопает, Тайлера оттаскивают к стене; в камеру закатывают железный столик на колёсиках и уже изрядно надоевший красный деревянный стул. Ребекка, однако, не заходит. На стул никто не садится. Зато, зачем-то, заходит врач — ну прямо уютные дружеские посиделки всей компанией. Андре сдвигается из угла. — Верх — снять, — приказывает он. Тайлер вылупляется на него распахнутыми глазами. Андре качает головой. — Я не буду повторять дважды. Не делай ситуацию хуже, чем она есть, — низко говорит он. Тайлер стаскивает рубашку через голову. Кожу обдаёт холодом, и он ёжится. — Фиксируйте, — даёт он отмашку охранникам. Его подтаскивают к стулу. — Руки вытянуть вперёд, между балками, — командуют ему. Тайлер — всё. Он не сопротивляется, молчит, проезжаясь кожей по дереву. Когда его почти прижимают лбом к сиденью, а запястья перетягивают кожаным ремнём, он не сопротивляется тоже. Только едва двигает руками на пробу — назад не сдвинуться, вперёд тоже очень вряд ли. — Дозу? — наконец подаёт голос врач. Тайлер стреляет в его сторону полным ненависти взглядом. — Нет, не сейчас, — качает головой Андре. — Всем покинуть помещение. Так Андре и Тайлер остаются наедине. — Ты знаешь, что препарат снимает боль? — говорит Андре, возвышаясь над спинкой стула, и кладёт холодные ладони ему на плечи. Тайлер сжимается. — Нет, — выдыхает он. Андре кивает. — Может быть, теперь ты переоценишь его свойства. Андре заходит Тайлеру за спину. Тайлер ведёт плечами. Ну, это точно не краска. — Не закрывай глаза. Оставайся в сознании, — говорит Андре и наносит первый удар. Сначала поперёк лопаток обжигает, и только потом, через полсекунды, приходит боль — до сжимающихся лёгких. Тайлер не успевает к ней подготовиться, подстроиться, увести сознание подальше отсюда. И, как только первая волна сходит на нет, тут же накатывает вторая. Третья — сразу же за ней, поверх. Тайлер не может нащупать закономерность; Андре и не пытается облегчить ему задачу. Тайлер сцепляет ладони в замок и роняет лоб на сидение. Он вспоминает о Клэнси, вспоминает — его открытый взгляд, спадающая на лоб чёлка, вспоминает — он писал письма, и наверняка они где-то остались, вспоминает — он мёртв, он мёртв, он мёртв. Как он умер? Было ли ему больно? Боль выдёргивает его обратно. Так минует первая десятка — потом становится хуже. Тайлер скулит, еле слышно, в себя, и только что высохшие слёзы снова скатываются по щекам. Кожа на спине горит и пульсирует, и Тайлер не может никуда от этого деться, вжимаясь руками в стул. Лоб покрывается холодным потом; он говорит себе дышать, не напрягать мышцы, не издавать звуков. Получается плохо: грудная клетка непроизвольно сокращается, уходя от ударов, и каждый новый вдох даётся сложнее предыдущего. Они доходят до двадцати пяти, когда Андре останавливается. Разбитый Тайлер не поднимает головы, пялясь в стул — что угодно, кроме красного цвета, перестаёт существовать. — Нико знает, что я здесь? — спрашивает он и не узнаёт свой голос — хриплый, почти надорванный. — Нико знает обо всём, — говорит Андре за его спиной. — Он придёт? — спрашивает Тайлер с непонятной ему самому эмоцией. — Распоряжение было: не трогать лицо, шею и руки, — говорит Андре, и Тайлер предполагает, что ответ — нет. — Зачем вы со мной этим делитесь? — растерянно спрашивает он, слегка поворачивая голову. — Потому что это была только половина, — говорит Андре, и Тайлер даже не успевает прийти в должный ужас, когда следует новый удар. Полосы на спине начинают перекрещиваться, и Тайлеру становится всё равно на дыхание и на звуки — кажется, он кричит. Мир дрожит и уплывает, уши закладывает. Он представляет, что он пробирается через густой лес, и ветки ударяются об его спину; представляет: огонь, хвоя, жёлтые лепестки, представляет — Джош присаживается перед ним и берёт его ладони в свои, представляет — тот считает за него: тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь… — Тридцать три плюс девяносто восемь, — говорит Андре. — Что? — сипит Тайлер; глаза непроизвольно закатываются. — Считай. Тридцать три плюс девяносто восемь. Сколько будет? — Сто тридцать один, — с нечеловеческим усилием стонет Тайлер и подаётся вперёд с новым ударом — это безумие, безумие, безумие. — Хорошо. Семьдесят семь плюс шестьдесят два. Тайлер считает и отвечает, считает и отвечает, остервенело вжимается в стул, скулит сквозь зубы, называет очередное число. Воображаемый Джош досчитывает последнюю десятку за него, и, когда он доходит до пятидесяти, Тайлер обмякает — и позволяет темноте забрать себя. Теряя сознание, Тайлер в первый раз в своей жизни мечтает о капельнице с седативным. В следующий раз он приходит в себя в новом месте; другое крыло, да-да, как же. Эта камера больше размером, и где-то в глубине Тайлер с большим трудом разглядывает подобие ванной комнаты; столик — повыше, и «Основ Виализма» на нём больше не лежит. Красный стул, тем не менее, уже стоит у его матраса — Тайлер дёргается всем телом и мгновенно отводит взгляд. Ребекка замечает его поворот головы и деловито озвучивает: — Оцени свой дискомфорт по шкале от одного до десяти. Тайлеру кажется, что она откровенно издевается. Ему даже не нужно прислушиваться к ощущениям: саднит запястья, ломит мышцы, ноет голова, но больше всего, конечно, болит спина. Его заботливо — вот спасибо — уложили на живот. Тайлер упирается лбом в сложенные руки, и любое движение плеч отдаётся в лопатки и ниже. — Ноль, — хрипло выдыхает он. — И нет, за стенами у меня не было подобного опыта, или о чём вы там собираетесь спросить. Ребекка молчит, то ли выжидая, то ли собираясь с мыслями — Тайлер на неё не смотрит. — Может быть, вы ответите на мой вопрос, — говорит он спустя время. — Теперь-то. Клэнси был тут на два месяца, другие с групповой терапии тоже знали срок своей программы. На сколько тут я? Ну, знаете, по плану. Даже если это в… — Тайлер запинается, смачивая пересохшее горло, — в годах. Мне никогда не говорили. — До дальнейших распоряжений, — ровно говорит Ребекка. Тайлер пытается раздражённо пожать плечами и тут же жалеет об этом. — А у вас не найдётся ибупрофена или чего-нибудь подобного? — выдыхает он себе в руки. — Нет, — невозмутимо отвечает Ребекка. — Но я могла бы достать его для тебя. Взамен на информацию. — Какую? — раздражённо приподнимает голову Тайлер, как будто он собирается всерьёз взвешивать за и против. И, когда Ребекка ожидаемо произносит: — Что тебе известно о Факелоносце? …Тайлер качает головой и падает лбом обратно. — Спасибо, не стоит. Ребекка стучит каблуками по полу и выходит. Тайлер лежит на животе: проходят минуты или часы, не имеет никакого значения. Ему кажется, что у него температура. Пару раз он инстинктивно пытается перевернуться на бок — и не может; спину охватывает болью. Он усердно договаривается сам с собой — нужно напрячься, нужно подняться, нужно подойти к воде. Первое, чему научил его Джош в Тренче — раны нужно промывать. Даже самые мелкие, даже, если просто царапина: один неверный шаг, и сляжешь с воспалением. Мир немного пошатывается, пока он ковыляет к ванной; приходится держаться за стенку. Включая душ, Тайлер вспоминает — у него тогда была уже довольно старая царапина на переносице и пара ссадин на теле. Джош аккуратно протирал их смоченной тканью. — Если что-то повредишь — всегда обрабатывай спиртом или антисептиком, особенно, если есть кровь. Сразу, — ровно говорил Джош, методично водя мокрой тряпочкой по руке Тайлера. — Если под рукой ничего нет — промывай водой. Не оставляй на волю случая. Тайлер почти не дышал, впитывая взглядом его спокойные движения. Огонь подсвечивал профиль Джоша, сеял блики ему в глаза. Тайлер чувствовал, словно сам плавится под его пальцами. Иногда Джош заглядывал ему в лицо — удостовериться, что всё в порядке. — Обязательно, Тайлер, понял меня? Может быть больно. Это нормально. Может быть больно — это нормально, крутит в голове Тайлер. Зеркала, конечно, никто не повесил — оценить ситуацию со стороны не представляется случая. Он аккуратно касается следа на пояснице — вспухшая полоса; на кончиках пальцев остаются пятна крови. Он жмурится и заходит под струи; приходится зацепиться пальцами за кафель, чтобы не упасть. Вода под ногами — с совсем небольшой примесью красного. Это хорошо. Боли от этого не меньше. Он представляет, что Джош стоит где-то рядом, хотя бы смотрит на него, хотя бы успокаивает своим присутствием, хотя бы удовлетворительно кивает — мол, не зря я тебе это рассказывал, ты всё делаешь правильно. Представляет, что Джош напоминает ему о запястьях — они тоже покрасневшие, ободранные об кожу. Представляет, что это не холодная бетонная стенка, а Джош помогает ему дойти назад и свалиться на матрас. Закрывая глаза, Тайлер думает, что у него начинает ехать крыша. Утром оказывается, что он зря корячился — приходит врач и безмолвно обрабатывает ему спину. — А вы тоже не дадите мне что-нибудь от боли? — спрашивает у него Тайлер без особых надежд. — Тебе разрешена обработка и антибиотики при необходимости. Обезболивающие — нет, — говорит врач, и Тайлер качает головой. Приносят еду — он заставляет себя поесть. Приходит Ребекка, и они опять играют в игру, где она предлагает обмен, а Тайлер отказывается. Потом ничего не происходит. Тогда Тайлер понимает, что правила изменились — его больше не собираются отсюда выпускать. Никакой больше групповой терапии, походов в столовую и домашних заданий по чтению. Изоляция — только и всего. Они выжидают три мучительных дня, прежде чем снова посадить его на седативные, теперь всегда внутривенно. Так дни становятся ещё более пустыми: Тайлер ходит по камере кругами. Считает плитку. Напевает в пустоту, гармонизируя с электрическим током в лампах: соль-диез, фа-диез, ре-диез. Вспоминает о Бандитах, перебирая в голове случайные огрызки воспоминаний: они уже выцветают и становятся всё более смутными. И только тогда принимает за факт, за окончательную истину: за ним никто не придёт. Это и раньше было невозможно, конечно, но Тайлер всё равно думал: под покровом ночи они зайдут в город и будут его искать. Обязательно, конечно же, спустятся вниз. Направо, направо, налево — первые три поворота, Тайлер помнит до сих пор. Дальше — тоже как-нибудь разберутся, бесстрашные Бандиты против всего-то пары охранников, придут за ним, и он снова шагнёт на свободу. Теперь — никак. Очевидно, как дважды два. Тайлер только надеется, что у них всё нормально, что они в порядке, что они наслаждаются своей свободой каждую секунду, и что иногда — вспоминают о нём. Или, лучше бы, не вспоминают вообще — Тайлер не решил, что было бы больнее. Больше всего он, конечно, надеется, что Джош — целый, невредимый и живой. Ребекка не устаёт напоминать ему о нём: ежедневно, с широкой улыбкой и ручкой в руке. Не устаёт предлагать ему идиотские сделки. В какой-то момент ему перестают приносить еду, и она предлагает ему поделиться информацией, чтобы просто поесть. Он отказывается, он молчит, он мотает головой. Потом они перестают выключать свет на ночь, и Тайлер не может спать. Он ничего не говорит. Раздражители чередуются без какой-либо видимой закономерности; может, они просто играют с ним. Может быть, всё это — распоряжения Нико. Однажды Тайлер всё-таки спрашивает: — За всё это время вы ни разу не предложили мне выйти отсюда в обмен на ответы, — скучающим тоном говорит он. — Такого варианта нет? Ребекка ощутимо теряется. — Можете продолжать спрашивать, но я вам не отвечу, — серьёзно говорит Тайлер. — Быстрее вам смотаться по ту сторону стен и выяснить всё самой. Ребекка начинает приходить реже, скорее для галочки — так, проверить, что он не тронулся умом. Вместо этого приходят другие Бишопы: Реисдро, Ветомо, Ниллс, и спрашивают его о том же самом в гораздо более грубой форме. Это был вопрос времени, когда до этого дойдёт; Тайлер молчит, когда на него цепляют электроды и бьют током. Молчит, когда ему вводят какие-то вещества, от которых его выворачивает наизнанку. Молчит, когда пару раз ему прилетает по рёбрам от охранников, и когда Андре сечёт его ещё дважды — молчит тоже. Он не сопротивляется, покорно делает то, что говорят — но никогда не открывает рта. Он знает: они не будут трогать лицо, шею и руки. Он знает: они не нанесут ему серьёзных травм и уж тем более ни за что его не убьют. Боль — это другой разговор, и Тайлер учится с ней жить. Они не очень-то торопятся, и большую часть времени он плавает в синтетическом тумане; но после каждого визита Бишопов он заново собирает себя по кусочкам. Промывает не успевающие заживать запястья, разминает суставы, глубоко дышит, спит, когда ему предоставляется такая возможность. Крутит в голове историю Клэнси. Иногда представляет Джоша — конечно, он помогает ему, конечно, он рядом. Ему нравится представлять, как иначе всё могло бы сложиться: он мог бы остаться там, в Тренче. Они бы спали в одной палатке, сидели бы у костра бок о бок. Джош научил бы его охотиться и позволял бы ему промывать его раны; Тайлер бы сходил с ума от какой угодно возможности его касаться. Каждый вечер он мог бы писать, а по ночам они бы ходили смотреть на звёзды. Тайлер бы положил голову на его плечо, если бы Джош ему позволил, или взял бы за сухую тёплую руку. Может, они бы отправились глубже в Тренч, посмотрели бы на места, где оба никогда не были. Остались бы только вдвоём, и тогда Тайлер бы ему признался. Тайлер упивается этой мыслью с удовольствием, близким к мазохизму — у них могло бы получиться, они и правда могли бы быть вместе. Но не после того, как Нико забрал его. Не после того, как он застрял тут. В какой-то другой, параллельной реальности. У Ребекки появляется новый нарратив, и Тайлер учится с ней соглашаться. — Ты не один из них, Тайлер, — сочувственно говорит она. — Разве они хотя бы не попытались бы прийти за тобой снова, если бы ты действительно был им важен? И Факелоносец, ради которого ты столько времени молчишь — разве он сделал бы для тебя то же самое? Тайлер не знает — правда ли не пытались, или она ему врёт. Но он ненавидит тот факт, что впервые допускает, что Ребекка, возможно, права. Впервые говорит он не поэтому. Всё начинается, как обычно — в камеру заходит Сакарвер, и Тайлер уже привычно ждёт его на коленях. Потом Сакарвер кивает на красный стул; его даже не надо заносить, теперь он прикручен к полу. Тайлер сам садится на него и сам заводит руки за спинку, чтобы он перевязал их ремнями. У него есть время собраться, есть время подготовиться — и он готовится к боли. Сакарвер запрокидывает его голову, натягивая волосы — они уже прилично отросли, чёлка часто лезет в глаза. Потом он кладёт ему на лицо кусок ткани, прямо поверх носа и рта; сначала Тайлер боится вдыхать, но тут же об этом жалеет. Поверх ткани начинает литься вода. — Простой вопрос на сегодня, — доносится голос Сакарвера. — Как зовут Факелоносца? Тайлер задерживает дыхание: вода медленно, но неотвратимо затекает ему в нос и горло. И если сначала кажется, что это что-то безобидное, то через минуту тело начинает сопротивляться. Поток воды не заканчивается — ещё немного, и она попадёт в лёгкие. Тайлер не может вдохнуть: горло горит; пытается податься вперёд, но Сакарвер железно держит его за волосы. Мышцы непроизвольно сокращаются, его колотит, и впервые за всё это время его охватывает не просто страх, а натуральный животный ужас. Вода продолжает сочиться сквозь ткань, и он уверен — он тонет, он задыхается, он умирает. Это нельзя пережить, это нельзя остановить, отвлечься на что-нибудь — этому нет конца. Сквозь остервенело стучащий в ушах пульс он слышит голос Сакарвера: — Это не закончится, пока ты не ответишь. Паника держит его в сознании; вода подступает к лёгким, она заполняет носоглотку и трахею. Тайлер бесконтрольно ездит пятками по полу, сжимает и разжимает пальцы — он не хочет и не может умереть, не так и не сейчас. Сакарвер отпускает его голову — Тайлер почти складывается пополам, закашливаясь. Вода выливается вперёд, пропитывает рубашку и стекает на пол. Тайлер не может дышать, не может понять, где он. Мышцы крупно дрожат. — Имя. Дай мне имя. Тайлер свистяще вдыхает, упираясь взглядом в стену — он не здесь, ему это чудится, просто плохой сон, кошмар, галлюцинация… Сакарвер снова запрокидывает ему голову и прижимает ткань к лицу. Тайлер знает, что он не переживёт это ещё раз — правда, никак. — Джош, — еле слышно выдыхает он в холодную потяжелевшую ткань. Губы дрожат, когда Сакарвер убирает её с лица. — Ещё раз, — говорит он, и Тайлер жмурится. — Джош, — повторяет он саднящим горлом, и вот это — самый настоящий кошмар. Что происходит после того, как его отпускают, Тайлер не помнит — кажется, у него истерика. Срыв. Паническая атака. Кажется, он трясётся и забивается в угол. Кажется, у всего есть предел — даже у его психики. Врач вводит ему какой-то другой препарат, мощнее — и с того самого момента держит его на нём почти каждый день. Кроме тех самых, особенных дней. Когда Тайлера выпускают первый раз, он допускает, что угодно: прогулку на поверхность, визит Нико, публичную казнь. Он не видел ничего за пределами этой камеры бесконечное количество времени, и простой путь по серому коридору шокирует его нервную систему; температура воздуха, оттенок ламп, отражение звука шагов от стен — всё это кажется новым, прежде незнакомым, почти удивительным. Тайлер помнит, что однажды он был в Тренче — и там были дикие ветра, жара в полдень, мороз в полночь, туман перед рассветом и холодные горные ручьи. Он помнит — но только номинально, завёрнуто в слова и факты. Как это ощущалось на кончиках пальцев? Как это чувствовалось на коже? Он больше не знает. Он, как будто, не знал никогда. Охрана приводит его к простой синей двери; точнее, раньше бы Тайлер сказал, что она простая. Теперь-то это удивительная, потрясающая синяя дверь. Охранник кивает, почти с приглашением, и Тайлер заходит внутрь. Его ждёт четверо Бишопов разом, и Тайлер подаётся назад, вжимаясь лопатками в дверь, не осмысленно, скорее инстинктивно. Если они продолжат пытки, то пара месяцев — и он сойдёт с ума, с кристальной ясностью понимает Тайлер. Нико нет в комнате — это Тайлер понимает ещё яснее. Зато есть четверо незнакомых Бишопов, один — прямо в центре, напротив него; за это время он уже научился отличать их, даже почти не видя лица, и этих он видит впервые. Тайлер думает, что, наверное, это — совсем кошмар, и послушно падает на колени. — Здравствуйте, — говорит он пересохшими губами. Дальше слова из него не лезут. — Здравствуй, Тайлер. Встань, пожалуйста, — мягко склоняет голову Бишоп напротив. Тайлер медленно выпрямляется, не поднимая взгляда, — Меня зовут Кеонс. Будем знакомы. — Это как-то связано… — Тайлер замирает, — …с Клэнси? Остальные Бишопы, полукругом расположившиеся вокруг Кеонса, переглядываются; Тайлер не видит их глаз, но уверен, что недовольно. Он смотрит на Кеонса. — Нет, — говорит он. — Это связано с тобой. И Тайлер может поклясться: когда Кеонс смотрит ему глаза в глаза, он едва кивает; почти незаметно, до лёгкого качка вуали. — Видишь ли, ты приобрёл в городе некоторую… известность, — продолжает Кеонс. — Как преступник, разумеется, — подаёт голос другой Бишоп. Кеонс оборачивается на него с поджатыми губами. — Люди начинают переживать, что с тобой случилось. Тебя долго не видели в городе, и всем нам хотелось бы продемонстрировать твоим согражданам, что ты в порядке. Тайлер не собирается язвить, но брови взлетают против его воли — мол, это я-то? Кеонс качает головой. — Послушай, ты долгое время отказываешься сотрудничать и делиться информацией. У тебя было много шансов принести пользу, но ты не воспользовался ни одним. Поэтому Объединённый Совет Виалистов принял решение использовать тебя во благо города. Тебе больше не причинят вреда или боли, если ты согласишься сотрудничать. — Вы выпустите меня наружу? — поспешно говорит Тайлер и тут же прикусывает язык. — Не сейчас, — качает головой Кеонс. — Ты ведь любишь писать, не так ли? Тайлер знает, что никакого выбора у него на самом деле нет. Так начинаются сессии. Иногда по несколько дней подряд, иногда с перерывом, его отводят в комнату, усаживают за стол, дают ручку и стопку бумаги и позволяют — или приказывают, разницы не остаётся — писать. Ярко подсвеченная белая панель, нагромождённая исписанными листами, выхватывает из темноты его дрожащие пальцы и очертания красных плащей вокруг. Они всегда смотрят: иногда это один Кеонс, иногда — все восемь Бишопов разом; Нико никогда не приходит. Они безмолвно стоят, не двигаясь, и смотрят за каждой новой буквой. Тайлер учится их игнорировать. Тайлер учится отключаться и писать по запросу: что-нибудь жизнерадостное, что-нибудь, что «принесёт пользу жителям Демы». Он знает: все листки просматривают, и права оступиться у него больше нет. Это лучше, чем ничего, и уж тем более это лучше ежедневных вопросов о Джоше и последующих издевательств. Это не значит, что ему это нравится — просто он привыкает, как к капельницам с седативным; сопротивляйся, как хочешь, а препарат всё равно останется в твоей крови. Тут так же. В одну из сессий Кеонс встречает его один — Тайлер привычно усаживается за стол и складывает ладони перед собой. Кеонс опускает на стол стопку листов и ручку, и Тайлер тянется за бумагой, когда видит, как Кеонс кладёт перед ним что-то ещё. Какой-то блокнот — серая обложка, маркировка Демы, потрёпанные углы. Тайлер поднимает вопросительный взгляд на Кеонса — тот кивает. Тайлер недоверчиво открывает первую страницу. Он видит подпись раньше всего остального — и чуть не падает со стула. «Загадочность горизонта Демы не приходила мне в голову до моего девятого года» — читает Тайлер. «Моя надежда на что-то большее — это всё, что я имею в этом непреклонном склепе, и я не позволю ей умереть». «Я здесь, снаружи, и я очень живой. Прикрой меня!», «Он стоял неподвижно, пока к нему приближались, беспомощный, когда протянутые руки измазали ему шею», «Я только что назвал это место домом?» «Я всё ещё так многого не понимаю» — читает Тайлер и не может вдохнуть. Он проводит кончиками пальцев по имени внизу страницы; она — последняя, следом идут пустые листы. Он не может пошевелиться, уставившись в плывущие перед глазами буквы. Кеонс безмолвно опускает руку ему на плечо. Тайлер вздрагивает. Кеонс аккуратным движением забирает дневник Клэнси и прячет в складках плаща. «В городе была потрясающая структура, которая избавляла меня от всех забот» — пишет Тайлер на пустом листе. Ему позволяют немного свободы — название для альбома выбирает он сам. У него много вариантов, бесконечное количество. Он мог бы зашифровать что угодно: крик о помощи, послание Бандитам, революционный клич. Он шифрует простую фразу: «Клэнси — мёртв», и не думает дважды. К чему невозможно привыкнуть, так это к одиночеству. Поэтому когда к нему приходят стилисты и долго снимают с него мерки, Тайлер почти рад. Когда его отводят на стрижку и со всех сторон фотографируют для промо, он тоже уже не то чтобы против. Когда он смотрит в зеркало, ему кажется, что он видит себя впервые: пустые, запавшие глаза, сухие потрескавшиеся губы, никакой царапины на переносице — и розовые, тщательно уложенные кудри. — Цветной воск, — говорит ему стилистка с гордой улыбкой. — Смывается горячей водой. Тайлеру кажется, что он галлюцинирует. Они одевают его, тщательно гримируют, укладывают волосы, велят улыбаться — и отправляют прямо на городское телевидение, под софиты, с микрофоном в руках. В этот момент он может сказать, что угодно, может раскрыть правду о том, что с ним происходило, уже как год или два, может попросить о помощи, может призвать сопротивление… Но они не дают ему вынырнуть даже на час, капая препарат трижды в день. Они утаскивают его сразу после, запихивая обратно в камеру до следующего раза — им даже не нужно больше ничего делать, хватает простых угроз. И — они упоминают Факелоносца, нет, они упоминают Джоша, прямо на оранжевом диване, прямо в прямом эфире. Ступая на площадку, Тайлер знает, что он — лицо пропаганды. Съёмочная группа, суетящаяся вокруг, знает это ещё лучше него. Ему говорят улыбаться — и он улыбается. Ему говорят держать микрофон поближе и петь увереннее — он поёт. Он делает всё, что ему говорят делать — и он знает, как только это дойдёт до Бандитов, путь на волю будет отрезан для него навсегда. Впрочем, не то чтобы у этого есть шанс сильно его волновать. Его вообще перестаёт волновать что-либо — врач постарался, молодец. Тайлер плавает в причудливом калейдоскопе: розовый, синий, жёлтый. У софитов есть запах, и он щекочет нос. Тональник на лице нагревается сильнее. Клавиши под пальцами забавно проседают, если вложить больше силы от запястий. От него всё время пахнет искусственными цветами — да, точно, цветами, будто… где Тайлер видел цветы? Они выбрали странный логотип — трезубец кажется смутно знакомым. Почему? Он не помнит. Джошу идут шуба и высокие носки. Джош здорово играет — не отвлекаясь, не останавливаясь. Тайлер тоже не останавливается. Пока Джош рядом с ним, Тайлер не собирается останавливаться вообще никогда. — Направо, налево, налево, — говорит он ему между песнями; глупая улыбка медленно растягивает губы. Джош хмурится. — Ну, знаешь, первые три поворота, когда меня забрали, — ровно отвечает Тайлер. — Это дорога назад. Потом они продолжают играть. Кожаный плащ тяжело ложится на плечи, когда Тайлера выпускают на поверхность. Он не помнит, как оказывается на корабле; может быть, его перевозят без сознания. Он уверен, что ему это снится — это неважно, потому что рядом — где-то сзади него, только руку протяни — сидит за установкой Джош. Ничего не меняется, когда их заводят в подводную лодку; Тайлер понимает, что она подводная, только по воде за стеклом. Он не помнит, почему её вид его пугает. Неважно. Его ставят спиной к окну, и он продолжает петь. Людей очень много, и от них пахнет дорогим парфюмом. Стразы и высокие укладки смешиваются в хаотичные цветастые пятна. Разноцветные лампы слепят глаза. Он даже не знает, кто все эти люди; он знает, что Бишопы на подлодке — ненастоящие, вот и всё. Он поёт одно и то же, как заведённый. Кажется, всем весело, даже музыкантам за его спиной. Ему — никак. Джошу, вроде бы, тоже — откуда Тайлеру знать, если он с ним не разговаривает. Жёлтые глаза и треск стекла оставляют Тайлера безразличным, истошные крики людей — тоже. Красный свет, заливающий судно, напоминает ему о плащах и стульях. Когда подлодка заполняется водой, он вспоминает; вспоминает что-то, смутное, запрятанное в кислотном тумане памяти. Солёная вода накрывает его с головой и заполняет трахею. Тайлер тонет — снова, по-настоящему, и ужас пробивается даже через седативное. Он вспоминает — хватка Сакарвера на волосах, тяжёлая ткань на лице, вспоминает вопрос, вспоминает свой ответ. Тайлер думает, что лучше бы ему утонуть прямо сейчас и покончить с этим навсегда. Он поворачивает голову — Джош выплывает из тонущей подлодки вперёд него. И он следует за ним — тело двигается быстрее мозга. Тайлер возвращается в сознание только на прибрежном песке. Следуя за Джошем, который с ним не говорит, не останавливается, не оглядывается, через горы и густые заросли, Тайлер довольно быстро понимает, что ему кололи наркотик; его ломает, его колотит, его знобит. Тайлер ничего не говорит Джошу, Тайлер идёт за ним — беспрекословно, как и всегда. Уходят долгие часы на то, чтобы просто осознать — это не Тренч, это какой-то остров, и воздух здесь даже холоднее воды вокруг. Он приходит в себя медленно и мучительно; Тайлер уже забыл, что можно так хорошо ощущать свои колени, горло и пальцы, что фокусировать зрение можно так чётко, что мысли можно формулировать и держать в голове так долго. Он не знает, как переживёт случившееся, и переживёт ли вообще; он не понимает, сколько точно времени прошло; он видит белые шрамы вокруг своих запястий и боится даже думать о том, как выглядит его спина. Джош ничего не спрашивает, и, наверное, это и к лучшему. Тайлер не думает, что сможет ответить хоть на что-то. У него кружится голова, его тошнит, и без веществ в крови боли становится гораздо больше, чем, как ему кажется, он вообще может перенести: в ногах, в плечах, внутри черепной коробки. Его толкает вперёд только ярость и привязанность. Всё, чего ему правда хочется — чтобы Джош развернулся, обхватил его лицо своими руками и поцеловал. А потом — чтобы Дема сгорела дотла. Конечно, ничего из этого не происходит. Не складывается даже со вторым. Иногда Джош исчезает насовсем, а потом появляется снова — Тайлер списывает на ломку. В конце концов, сознание проясняется, конечно: достаточно для того, чтобы добраться до пещеры, для того, чтобы освоить психокинез, для того, чтобы поднять над головой факел и подать сигнал Бандитам через пролив. Недостаточно, чтобы задуматься: как Джош попал в Дему, откуда он знает, куда идти, почему почти с ним не разговаривает. Недостаточно, чтобы сложить два плюс два, недостаточно, чтобы спросить напрямую, недостаточно, чтобы хотя бы допустить эту мысль. Недостаточно, чтобы понять: Джош никогда не покидал Тренч. И, когда Тайлер ещё об этом даже не догадывается, он бросает силы на совсем другое: выуживает из корзины чистую бумагу и ручку. Почерк, конечно, отличается, и половину текста он не может определиться, как лучше написать "I". Но буквы льются одна за другой и складываются в текст — и, когда он дописывает своё первое письмо, он задумывается всего на секунду. А потом размашисто подписывает: «Клэнси». Убирая ручку от листа, Тайлер знает: обратный путь предстоит ему под этим именем.