Я попала на любовь

      Нюра, стоя напротив круглого, запятнанного чем-то белым зеркала в ванной, сильнее проводит ярко-розовой помадой по раскрытым губам, немного выходя за контур. Она несколько раз мажет губой об губу, выравнивая тон, и хватается за масло — закрепить свою «картину» вызывающим персиковым глянцем. Так приятно пахнет, что она точно не устоит. Нюра рассматривает в зеркале получившийся вид, аккуратно стряхивает указательным пальцем соринку с накрашенного серыми тенями века, пару раз зажмуривает глаза, проверяя, не пачкается ли тушь, поправляет туго затянутый черной резинкой высокий хвост. Возвращается в свою небольшую захламленную комнату, чтобы вынуть из тумбы черные сетчатые колготы и натянуть их на начисто выбритые ноги. Поверх надевает едва доходящую до колен черную юбку-колокольчик и заправляет в нее розовый топ. Застегивает на шее чокер с прикрепленной к центру бусиной и завершает свой образ серебряными серьгами-кольцами. Выходит в прихожую, устремляя взор в зеркало в полный рост на стене, оценивает себя. Неизменные браслеты звенят, пока она ведет длинными ногтями по телу. Идеально. Ей точно понравится.       В довершение Нюра прыскает несколько раз из полупустого флакончика ягодных духов, мучается три минуты со шнуровкой на высоких берцах и, прихватив с собой сумку, выбегает из квартиры. На дворе август, хотя промозглый ветер больше смахивает на сентябрьский, и Нюра морщится от неожиданного холода, ускоряя шаг, чтобы быстрее оказаться на остановке, пусть ее спешка и не приблизит автобус. Она придерживает короткую юбку пальцами, чтобы та слишком сильно не развивалась на ветру, доходит до скамьи с облезшей коричневой краской и присаживается, расправляя «колокольчик» рукой. Жмурится и присматривается к старому расписанию, просто надеясь на то, что оно все еще актуально, и автобус на самом деле приедет в течение ближайших пяти минут. Нюра оглядывается по сторонам, замечая пустующую улицу — конечно, мало кому приспичит в одиннадцать утра в воскресенье куда-либо выходить.       Как только ярко-зеленый автобус появляется в поле зрения, Нюра поднимается со скамьи и подходит ближе к дороге, ожидая, когда транспорт наконец переждет светофор и доедет до остановки. Нажимает на кнопку, открывающую двери, и запрыгивает в теплый и почти полностью пустой салон, сразу ловя неодобрительное покачивание головой от уже не молодой дамы. Она выуживает из сумки проездной и прикладывает к валидатору, дожидаясь одобрительного сигнала. Кусает губу и приближается к сидению. Тут же замечает тихо примостившуюся в углу старушку, едва заметно шевелящую губами и крестящуюся. Нюра тушуется, отводит взгляд и присаживается на синее сидение, прикрывая сумкой голые коленки. Ехать ей десять остановок, а потом еще минут пятнадцать пешком следовать к храму. Она как раз успеет к окончанию Божественной Литургии и сможет поймать ее у входа. Нюра крутит выступившую из хвоста светлую прядь на пальце, предвкушая скорую встречу. Может, хоть сегодня она обратит на нее внимание?       По ощущениям автобус движется в сто раз медленнее, чем обычно. Как назло в самый важный момент. Нюра хрустит костяшками, разглядывая медленно сменяющиеся здания за окном. Она чувствует подбирающуюся к горлу тошноту от тревоги и предвкушения одновременно, постукивая пальцами по сумке. С каждой оставленной позади остановкой все страшнее и страшнее. Нюра хмурится, в сотый раз осознавая, какое же чудовищное у нее на нее влияние, раз одна лишь мысль о скорой встрече вызывает такую тревогу и смущение. Автобус поворачивает на перекрестке влево, и Нюра видит за окном зеленый пластиковый забор — значит, ей выходить. Она спешно поднимается с места, вовремя хватаясь за перила и спасая себя от падения, закидывает сумку на плечо и нажимает на кнопку открывания дверей, ступая на тротуар. До «Храма Владимирской иконы Божией Матери» — это она на картах прочитала — еще четверть часа пешком по протоптанной дорожке среди рощи. Зато виды вокруг красивые.       Нюра поворачивает вправо на развилке дорог, отрывает зеленый листик с ближайшего клена и достает из сумки телефон. До конца Литургии еще семь минут, и она ускоряет шаг, чтобы не опоздать. Проходит мимо старой скамьи, огибает две цветущие клумбы с бархатцами. На секунду останавливается возле одной из них, почти не думает и срывает оранжевый цветок, нежно перебирает в руках тонкий стебель и продолжает дорогу. Сквозь кроны деревьев уже видны два креста на позолоченных куполах, Нюра выходит по тропинке к асфальтированной дороге и натыкается на металлические прутья забора. Ворота никогда не бывают закрытыми, впуская на территорию всех желающих, и Нюра без проблем проходит через открытые дверцы, поглядывая на чью-то иконку, прикрепленную под крестом на полукруглом пруте, образующем арку. Она не решается зайти внутрь церкви и прислоняется к белокирпичной стене как раз в тот момент, когда черная металлическая дверь распахивается, и из нее выходит толпа.       Нюра внимательно бегает глазами по выходящим постояльцам, надеясь выхватить из толпы ее. Уже не обращает внимания на неодобрительные ахи-охи: она знала, куда и в чем шла. Взгляд цепляет черный платок и бледную кожу. Ее невозможно не узнать. Нюра отлипает от стены, протискивается через людей, игнорируя вопросы и негодования, хватает Доминию за плечо и выводит из потока людей. Монахиня поначалу устремляет на нее безэмоциональный взгляд, узнает, едва заметно хмурится, оглядывается по сторонам и молча устремляется на задний двор, кивая, чтобы Нюра последовала за ней. Ей нельзя говорить при посторонних, Нюра помнит.       — Ты когда закончишь приходить сюда? Постыдилась бы, окаянная, внешнего вида своего, пристойнее оделась бы, ты в храм Божий пришла, — Доминия три раза крестится, щуря глаза. Голос ее звучит по-привычному тихо, едва ли выдавая эмоции хозяйки.       — Тебе нравится, — ухмыляется Нюра. Она вспоминает про яркий бархатец в своей руке и сразу демонстрирует его Доминии. Неожиданно оттягивает ногтями платок — апостольник, как любит исправлять Доминия — и заправляет зеленый стебель, пока Доминия успевает лишь замереть от неожиданности. — Ну вот, теперь хоть не такая бледная.       — Не нравится мне, не нравится, и Ему не нравится тоже. Но Он простит тебя, ты только помолись, не губи себя, покайся, пока не поздно, — она отходит на два шага, но цветок не убирает. Крестится еще раз и качает головой. — Не надо приходить ко мне. Не ведаю я, что ты хочешь от меня, но хороших намерений не вижу. Бог покинул тебя почти, опомнись, Сестра, не приведет это ни к чему благому, — Доминия роняет сочувственный взгляд, но вовремя берет себя в руки. — Не ходи ко мне, прошу тебя, не искушай, — бросает напоследок и отворачивается, спешно уходя прочь.       Нюра смотрит ей вслед, горестно вздыхает, раздумывая, что бы ее «не искушай» могло значить.

***

      Когда Доминия была лишь послушницей, позволялось ей намного больше. И на улицу выходить можно было чаще, и даже с людьми разговаривать разрешалось. Она любила ходить по территории монастыря, сохраняла лепестки цветов, которые тайком срывала с клумб, делала зарисовки в полупустом скетчбуке. Он пополнялся и их единственным на всю округу храмом, и совсем недавно реконструированной четырехъярусной колокольней, и небольшой часовней-усыпальницей великого московского врача Захарьина, похороненного вместе с женою и сыном, — ее Доминия любила больше всего, — и чудесными клумбами и кустами, и даже некоторыми монахинями — мало кто соглашался, Доминии приходилось делать эскизы исподтишка. Она рисовала, чтобы оставить себе на память об этом месте хотя бы карандашные наброски на листах бумаги, до того тут было красиво. Кто ж знал, что и забыть-то это место у нее не выйдет, и она сама отсюда уже никогда не выйдет.       Ни в жизни не могла она допустить и мысли о том, что когда-то окажется в женском монастыре. Да и не знала она даже, что родители ее вообще верующими были: не принято у них было о религии говорить. Никто в храм не ходил, иконы в квартире не стояли, никто не молился и даже не крестился, батюшка ее и вовсе был биологом. Про матушку и сказать особо было нечего — что в самом детстве Доминии неясно было, где она днями пропадает, что в подростковом возрасте не возвращалась домой неделями. Только вот именно матушка в монастырь ее и привела однажды. Поначалу Доминии даже обидно не было — пришлось, конечно, мириться с новыми правилами, но в чем сложность потерпеть пару недель? Только лишь для матушкиного спокойствия сделать вид, что все в порядке, сделать вид, что все прошло, пожить немного в изоляции от мира всего и вернуться вскоре домой. Она потому и интересовалась много, что запомнить хотела, запечатлеть в памяти — так все ее пребывание в монастыре фантастично выглядело. Было бы потом, что рассказать.       Прошла неделя, две, три, месяц без визита родителей, и Доминия начала волноваться. Все спрашивала своих наставников, когда же наконец ее отпустят, в ответ ей лишь качали головой, пресекая новые вопросы. Спустя два месяца непрерывных тревог остригли ее налысо, отобрали все личные вещи да сожгли показательно, не обращая внимания на истерики. Доминия и сама вскоре поняла, что рыдания не только не помогут умилостивить настоятельницу, но даже хуже сделают. Плакать теперь было не положено. Сестры по несчастью помогали привыкнуть — может, оттого и не было так трудно приспособиться.       Постепенно жизнь стала приходить в норму. Доминия привыкала, осваивалась, и если поначалу все свое пребывание в монастыре она считала одним огромным недоразумением и чрезмерным матушкиным беспричинным беспокойством, то теперь, спустя месяцы, в голове ее начало проясняться. И как она раньше считала, что все с ней в порядке? Поступок родителей теперь казался таким правильным и разумным, что Доминия жалела о том, что раньше не отправилась сюда. Стоило рассказать обо всем матушке гораздо раньше, когда она еще только начала чувствовать неладное. Теперь же она наконец-то излечится, встанет на путь истинный, приблизится к Богу и успокоится. И все будет наконец-то хорошо.       Все и правда было хорошо. И славного сколько всего было — чему только Доминия не научилась в монастыре: и шить, и руками одежду стирать, и готовить не только на себя. Да сколько удовольствий там было! Как же, оказывается, удивительно звучат колокола на пасху, когда дотрагиваешься пальцами до веревочек, перебираешь их правильно, так, чтобы заливистый звон разносился на десятки метров. И сколько плюсов было в совместной с Сестрами жизни… И какой же глупой Доминия была ранее, когда не ведала еще о Божьих помыслах, когда не знала еще жизни такой да знать не хотела! Как чудно, что матушка сжалилась над дочерью. Жаль только, что поздно так… Может, узнала бы она обо всем раньше, еще когда грех страшный первый раз только зародился глубоко в душе ее нечистой, может, и обошлось бы все… И все же помыслы дьявола были изгнаны из нее, долго исповедовалась она, долго молилась, раскаивалась, да сказала наконец настоятельница, что с нее достаточно, что она сделала все, что требовалось. Что Он простил ее.       И Доминия верила. Верила, потому что десять лет мысли ее пусты были, десять лет она жила с чистой совестью и легким сердцем — так настоятельница объясняла: за все ее мучения отпустил ей Господь грехи ее, освободил душу. А потом появилась она. Заметила Доминия как-то ее, стоящую у тогда еще старого забора в своей невыносимо грешной одежде, делающую на телефон фотографию самой себя на фоне храма их Божьего. Так возмутительно было появление ее, что Доминия, неожиданно ослушавшись запретов строгих на разговоры, подошла да указала на неподобающее поведение. Она тогда улыбнулась так хитро, собирая в краешках глаз складочки, оголяя белейшие ровные зубы, что у Доминии сердце в пятки ушло. Снова это. Она, не дожидаясь тогда никакой реакции, на ватных ногах вернулась в свою комнату, закрыв плотно дверь, да к спичкам потянулась — свечу белую зажечь. Сердце так громко стучало, руки ее тряслись, пока она тихонько шептала молитву и подносила пальцы к горящему фитилю, терпя жжение и тошнотворный запах, глотая слезы. Только не снова.       Визиты не прекращались. Нюра каждое воскресенье приходила к половине двенадцатого и дожидалась ее, прислонившись к белокирпичной стене. И Доминия с ужасом каждый раз осознавала, что позволяет ей все больше и больше. Что все ее старания, молитвы и мучения проходили даром. Она каждое воскресенье пережидала Божественную Литургию и как можно скорее выбегала на улицу, точно зная, что там будет она. Обязательно каждый раз одетая во что-нибудь неприличное, каждый раз с новыми вопросами и даже подарками. Со своей искушающей ухмылкой, притягательными складками у краешков глаз и таким сладостным голосом. Доминия каждый раз поддавалась искушению, выходила на улицу, желая увидеть ее снова и переброситься фразами, а потом вспоминала все то, что она потеряла, когда снова окунулась в грех, и сбегала обратно в храм, падая на колени и исповедуясь. Сбегала в комнату, сжигая новые свечи о пальцы, каялась и получала наказание. Она вернулась туда, откуда начинала.

***

      Очень неожиданно было сегодня при встрече не быть отправленной восвояси. Нюра глядит в отведенные глаза напротив и перенимает из чужих рук идеально сложенную черную ткань, сразу ее расправляя. Они стоят на излюбленном заднем дворе храма, спрятанные от чужих глаз. Нюра разворачивает одежку и почти без удивления обнаруживает у себя на руках монашескую мантию и апостольник. Вопросительно взглянув на Доминию, поверх своей одежды она накидывает ткань, заправляет волосы под платок и совсем перестает отличаться от стоящей перед ней монахини.       — Это зачем? — Нюра снова вопросительно смотрит на девушку, в этот раз ловя взгляд. И сразу тонет в полных горечи глазах. Наверное, это первый раз, когда Нюра видит у нее настолько яркую эмоцию.       — Пойдем за мной, — Доминия поворачивается на девяносто градусов вправо и направляется к их общему с Сестрами жилищу, даже не оборачиваясь: Нюра и так последует за ней.       Теперь Нюре становится ясно, зачем нужна была «экипировка». Пройти незамеченной в своей одежде у нее бы точно не получилось. Они добираются до немаленького грязно-серого здания, Доминия первая всходит на лестницу и распахивает железную дверь, впуская Нюру внутрь. Условия в их «общежитии» — как мысленно называет его Нюра — оказываются неожиданно приятными. Может, и не были все те страшилки о монастырях из интернета правдой? Живут почти роскошно, так еще и бесплатно… Нюра оглядывает коридор, рассматривает развешанные на каждой стене иконы, заглядывает в распахнутые комнаты, с удивлением замечая, что на кухне у них и холодильник есть, и чайник, и микроволновка… А Нюра-то думала, что в монастырях никакой цивилизации, живут как отщепенцы, из своих нор не выходят и с утра до вечера все молятся, грехи свои замаливают.       Доминия доводит ее до предпоследней коричневой двери коридора и тянет за ручку, пропуская первой. Нюра входит в идеально чистую комнату и вмиг чувствует подступающую тревогу. Как в операционной. Идеально заправленная кровать с абсолютно белым одеялом, чистейшие стены без единого плаката, серый пол, наполовину перекрытый белым ковром, маленькая прикроватная тумбочка коричневого цвета, на которой, казалось, пыль даже ни разу не оседала, письменный столик с одной единственной наполовину сожженной свечой в подсвечнике и коробком спичек, деревянный стул и крохотное квадратное окошко высоко на стене напротив, которое уж точно не открыть без посторонней помощи. Даже шкафа нет. И личных вещей. Нюра морщится, но проходит дальше. Хочется тут же испортить эту неестественную чистоту, и она криво отодвигает стул, а потом садится на кровать, сминая одеяло. Уже лучше. Доминия проходит следом и присаживается на краюшек кровати рядом с ней. Нюра с интересом смотрит на то, как Доминия поправляет очки, тыкая указательным пальцем в переносицу, и наконец спрашивает, зачем она привела ее сюда.       — Знаешь, как я попала сюда? — в ответ на немой отрицательный кивок, монахиня продолжает историю, устремляя пустой взгляд в стену. — Моя семья никогда не была религиозной. Никто даже крещеным не был. Родителей ни капли не интересовало православие: моя матушка почти всегда отсутствовала дома по не известной мне причине, а батюшка был биологом и верил в теорию эволюции. Родители со мной много времени никогда не проводили, у них всегда были свои дела. Мы все упустили тот момент, когда нужно было бить тревогу. Это случилось, когда мне только-только исполнилось пятнадцать. Моя подруга… мы были очень близки. Знаешь, я, наверное, никогда до нее такого не чувствовала. Это было так странно. Так жутко. Мы, невинные пятнадцатилетние девочки, захлестнутые неправильными дьявольскими мыслями и чувствами, поддались ужасному греху… Домой вовремя вернулась матушка. Понимаешь, это было так страшно! Я ведь совсем не понимала, что творю… Я поддалась искушению дьявола, та моя подруга… Нам тогда все казалось таким правильным, таким незначительным. А потом матушка привела меня сюда. Знаешь, мне даже казалось сначала, что это ненадолго. Я так охвачена была теми грешными чувствами, думала, что все в порядке, что я не больна, что матушка зря переживает. Но меня вовремя смогли наставить на путь истинный. Сколько я отмаливала свое согрешение, сколько каялась и получала наказания, и в конце концов Господь Бог отпустил мне те грешные чувства. Простил Он мне мою слабость и искушение, избавил Он меня от чувств этих ненормальных… — голос ее вдруг меняется. — А потом появилась ты.       Нюра сглатывает и нервно выдыхает. А потом поднимает глаза на Доминию. Конечно, такого откровения она от нее не ожидала.       — И ты так просто мне об этом рассказала? Зачем? — Нюра задумчиво рассматривает чужой профиль.       Доминия вдруг поднимает руку и стягивает с головы апостольник, оголяя светлое растрепанное каре, потом поднимает на ошалелую Нюру нейтральный взгляд. Снимает с переносицы очки. Она совершенно внезапно сокращает между ними расстояние и накрывает ее губы своими. Нюра оторопело замирает, совсем не ожидая и не понимая ее поступка. Та ли Доминия перед ней сидит? Она поддается, целует в ответ и на пробу запускает теплую ладонь в запутанные волосы. Доминия не сопротивляется. Отрывается только тогда, когда вторая Нюрина рука оказывается под рукавом черной мантии за неимением возможности уместить ее куда-либо еще. Нюра замирает, чувствуя неровную кожу под пальцами, задирает рукав и открывает себе обзор на исполосованное, обожженное запястье. В ужасе уставляется на Доминию.       — Через боль приходит искупление. Страданием душа очищается, — Доминия кладет свободную руку на чужое плечо и сжимает, смотрит прямо в глаза, горестно улыбаясь. — Прости, я должна это сделать. И для твоего блага в том числе.

***

      Доминия сидит на скомканном одеяле, слушает тревожную тишину, постукивая пальцем по коленке. Сердце ее бьется размеренно, голова совершенно пустая, в горле ком. Но она не сожалеет. Она все сделала правильно. Это был единственный возможный выход. Доминия смотрит на бездыханное тело на своей постели, встает и накрывает его одеялом. Шлепая по бетонному полу босыми ногами, подходит к столу, выуживает из коробка спичку, подносит огонь к свечи. Она вспыхивает и заполняет комнату тихим потрескиванием. Доминия прерывисто, будто после слез, выдыхает и подносит дрожащую руку к фитилю. Через боль приходит искупление. Чем больше боль, тем сильнее раскаяние.