Вопрос предательства

      Он слишком отвык чувствовать себя настолько слабым. Уже очень давно прошли те времена, когда он был провинциальным мальчишкой, неожиданно окунувшимся в поток невероятной искрящейся силы Сердца Мира, и хотя многие его товарищи по-прежнему снисходительно относились к нему как к новичку, куда менее взрослому и опытному, чем они, но Джуффин давно привык к ощущению собственной силы, ощущению контроля над ситуацией, которое почти никогда не покидало его. Однако сейчас от всего этого не осталось и следа.       Джуффин привык сохранять за собой контроль всегда, даже в собственных снах. Сны бывают ничуть не менее опасны, чем реальность, и любой мало-мальски компетентный колдун не может не знать об этом, но сейчас все было иначе. Совсем иначе. Это не было похоже на проклятье, скорее на злую шутку его собственного разума — так бывает, но подобная слабость непростительна для кого-то вроде него. И все же он попался.       Приглушенный звук чужих шагов, доносившийся словно из глубины пещеры, эхом отражающийся от сгустившейся вокруг живой темноты, заставил его вскинуться, опомниться и прийти в себя и вместе с тем только усилил иррациональный страх перед собственной внезапной беспомощностью, несоизмеримо более разрушительный, когда рядом оказывается кто-то ещё, неважно, друг или враг, или даже просто незнакомец. В кошмарах тело часто отказывается слушаться своего хозяина, но, даже отобрав у Джуффина его внутреннюю силу, никто не мог отнять силу его воли, и на короткий момент перехватить по крайней мере этот контроль не было проблемой для него. Но даже поднявшись с колен и осмотревшись, он не обнаружил никого, только удушающе-тяжелое присутствие кого-то очень знакомого и одновременно чужого, будто это ощущение было невыносимо близким ему когда-то, но исказилось до неузнаваемости теперь, и сложно даже сказать, чьим присутствием оно вызвано сейчас.       — Время пришло.       Голос звучал хрипло, тихо, на грани слышимости, насквозь пропитанный мрачной решимостью, граничащей с одержимостью, но он не был искажен так, чтобы его хозяин оставался неузнанным и дальше, и, конечно, Джуффин не мог его не узнать. Не этот голос. Любой, но точно не этот.       — Тебя не должно здесь быть, — он хотел ответить совсем иначе, но слова с трудом покидали горло, застревая там, как клок шерсти, и трудно было надеяться на полноценный диалог.       Тихий город — очень надёжная темница для всех без исключения, в том числе и для тех, кто оказывается там совсем с иной целью. Тихий город слишком ревнив, чтобы позволить хоть кому-то из своих обитателей связаться с теми, кто находится снаружи. Это могло значить только то, что человек за его спиной, голос которого он не мог не узнать — всего лишь иллюзия, образ внутри его сознания, но, с другой стороны, разве он не был этим с самого начала? Разве он хоть когда-нибудь до конца переставал им быть?       — Следи за словами, пожалуйста, — обманчиво вежливо протянул человек, усмехнувшись — его нельзя было увидеть сейчас, пока он скрывался в пугающе послушной ему темноте за спиной, пока Джуффин не мог даже обернуться, но усмешка все равно явно читалась в его голосе. — Твои слова все ещё слишком действенное оружие против меня, и готов поспорить, ты не хочешь причинить мне вреда больше, чем уже причинил. Ты не сможешь, верно?       Темный силуэт скользнул наконец вперед, все ещё не неся в себе ни тени знакомых очертаний, будто он даже не потрудился придать себе узнаваемый вид, считая, что в этом нет никакой необходимости. Подался вперёд, сверкнул белыми проблесками глаз, на мгновение проявившихся на непроницаемо-чёрном лице, опалил неожиданно горячим дыханием и вдруг растаял, растворился, заново собираясь из клочков окружающего пространства где-то сбоку.       — Вижу, что не сможешь. Такая трогательная привязанность к собственному творению заслуживает уважения! — силуэт засмеялся, театрально запрокинув голову назад, и Джуффин заметил, что, глядя на него лишь искоса, по-прежнему не имея возможности обернуться, будто его сковало невидимыми цепями, обвившимися, как змеи, вокруг его тела, он может распознать проблески знакомых очертаний, даже выражение лица, даже отросшие рыжеватые волосы, хотя ненормальная худоба, и неестественные движения слишком длинных конечностей, и туманные контуры фигуры сохранялись даже сейчас. — Хотелось бы знать, куда она подевалась, когда ты бросал меня в этой дыре, уходил домой и знал, что я не могу за тобой последовать? Когда ты даже не хотел этого? Знаешь, я ведь ещё долго смотрел на дверь тогда, и мне даже чудилось, будто я все ещё гляжу тебе в спину, будто ты ещё только собираешься уйти, но медлишь, потому что не хочешь меня бросать. Но ты ушёл. А я — нет.       Он коротко тряхнул головой, отчего только чётче сделались его человеческие черты — черты обычного живого существа, обиженного и злого, задыхающегося от несправедливости и предательства, которое невозможно пережить. Джуффин знал, что это так. Ему не нужно было слышать короткое "предатель", брошенное в спину, это слово и так клеймом было выжжено на его разуме с тех самых пор, как он вернулся домой, в Ехо. Он пытался спасти свое творение, свое величайшее произведение искусства, совершенное во всех смыслах, даже если он никогда не говорил этого вслух. Он действительно пытался, но чего стоит попытка, провалившаяся с таким оглушительным грохотом? Джуффин не привык презирать самого себя, не привык разрушать себя изнутри, не привык позволять чувству вины, как и любому другому чувству, неважно, приятному или не слишком, брать контроль над ним до такой степени, чтобы это стало опасным. Ответственность за собственные эмоции всегда растёт прямо пропорционально личному могуществу, и он очень хорошо это знал, но это была именно та вина, разрушительному действию которой невозможно было сопротивляться.       — Ты стал похож на ходячий труп, ты знаешь это? — прошептал голос, выдыхая прямо ему в затылок — волосы невольно зашевелились, встали дыбом, как у испуганного зверя, и грудь сдавило спазмом, когда чужие руки обманчиво ласково обняли его со спины, неспешно раздирая кожу черными когтями. Нет привычной маскировки, нет успокаивающего образа, который даже сам он за все эти годы уже настолько привык видеть, глядя в зеркало, есть только обессиленный беспомощный мальчишка, которым он действительно был где-то глубоко под слоем своих бесчисленных масок, которому ещё очень многому стоит научиться, которого все ещё на самом деле очень легко победить, если знать, куда бить. А кому знать это, как не порождению собственного разума? — Вина сжирает тебя изнутри, это очень хорошо заметно. Даже интересно, а остальные знают, что ты сделал, м? Они знают, на какую жертву ты решился? Они знают, что эта жертва — я? Они ведь любили меня. О, хотя не так, как ты, конечно.       Тёмная тень выскользнула вперед, бесформенный силуэт вдруг стал острее, резче, ярче, рывком принял вид до боли знакомого человека с искаженным несдержанной яростью лицом, слишком молодым даже по сравнению с тем, что он помнил, слишком болезненно-бледным, слишком отчаянным, каким он никогда не должен был быть.       — Посмотри на меня! Посмотри, что со мной стало, — он шагнул вперёд, так, что ближе уже было некуда, задрал голову, подцепив пальцами его подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза, в калейдоскоп красок, сменяющих друг друга. Слишком цепко, так, что ногти впиваются в кожу, и вырваться невозможно, не сейчас, когда его собственные движения замедлены, будто он увяз в паутине. Паутине, которая уже очень давно сплеталась вокруг него. — Ты ведь другим меня помнишь, таким идеальным преданным мальчиком, что, интересно, пошло не так? Ты дал мне мой облик и моё имя, а теперь они выглядят для тебя как злая насмешка, и ты знаешь, что мог это предотвратить. А я на тебя так надеялся.       Он оскалился, отшатнувшись, будто Джуффин оттолкнул его, встрепенулся, словно расправляющая перья птица, наполовину исчез в своих ручных тенях, искоса глядя на него оттуда, будто из укрытия, снизу вверх, исподлобья, как обиженный ребёнок, который не может найти выход собственной злости, заранее зная, что кричать и драться уже не поможет, но все еще очень хочется. Впрочем, именно так оно и было, верно? Именно так.       — Знаешь, дети в моём Мире часто придумывают себе друзей, чтобы им не было одиноко. Если так подумать, чем ты лучше их? — и теперь его голос звучал так тихо, надтреснуто, будто он сам не мог решить, что в нем сильнее — злость, обида или та пугающая смесь, где их уже невозможно отделить друг от друга, потому что оба этих чувства едва ли заметны на фоне глухой боли от преданного доверия. — Твои сказки про спасение Мира могут не иметь никакого смысла. У меня нет причин тебе верить. А даже если так, создавать меня, дарить прекрасную жизнь, добиваться бесконечного обожания и абсолютного доверия и вдруг швырять на жертвенный алтарь, приготовленный для меня с самого начала — разве подобная жестокость способна, по-твоему, спасти хоть кого-нибудь? Знаешь, на месте нашего Мира я совершенно не хотел бы, чтобы меня спасали так. Думаю, он со мной солидарен. Такие жертвы никогда не бывают во благо.       Он нырнул в тени с головой, и в следующий же миг над локтем Джуффина сомкнулись чужие пальцы, и вновь утративший узнаваемость силуэт рванул его на себя, едва не заставив снова рухнуть на колени.       — А может быть, я для тебя — просто наспех придуманный друг, с которым тебе надоело возиться?!       Железная хватка резко ослабла, пальца растаяли, осыпавшись пеплом вместе со своим владельцем, коротко полыхнула в воздухе вспышка его ярости, настолько горячей, что её можно было почувствовать кожей.       — Зато теперь ты меня уже не забудешь, теперь я всегда буду рядом, я не позволю тебе ни одной ночи провести в спокойствии, — голос звенел и дрожал, как натянутый трос, из ниоткуда и одновременно отовсюду сразу, и пространство вокруг звенело и дрожало вместе с ним. — Я тебе не позволю забыть о том, что ты сделал. Никогда. Ты думаешь, наверное, что я сошел с ума, да? А может быть, все как раз наоборот? От твоей совести и следа не осталось, как я погляжу, так что мне придётся исполнять её обязанности. Ты не можешь остаться безнаказанным.       Воздуха стало слишком мало, лёгкие обожгло жаром, ноги предательски подкосились, и пришлось приложить все усилия, чтобы не утратить равновесия и медленно опуститься на землю, не рухнув ничком, и он уже был там, сидел рядом, сжавшись тёмным пятном, то вспышками возвращая себе прежние черты, придавая себе облик человека, прячущего лицо в согнутых коленях, обхватившего себя руками в попытке согреться или защититься, то снова чернея, то практически исчезая в тенях.       — Жалкое зрелище, да? Ну так плачь, смотри на меня, смотри мне в глаза и плачь, покажи, что тебе по крайней мере не все равно на то, что ты сделал! Уходи или убей меня, сделай что угодно, чтобы я больше не страдал, ответственность за это целиком и полностью твоя, только твоя, так сделай с этим хоть что-нибудь!       Крик взмывал вверх, пронзительный и резкий, такой болезненный, что хотелось закрыть уши руками, зажмуриться, сжаться, сделать что угодно, чтобы не слышать его, но он только нарастал, становился громче с каждым словом, будто кричащего человека сжигали заживо, и его боль даже не думала идти на спад. Перед глазами темнело, и образы размывались, хотя казалось, что пространство вокруг и так уже было тёмным и размытым до предела, как подобает снам. Только снам, да, только снам.       Ухватившись за эту мысль, Джуффин рывком поднялся, стряхивая с себя оцепенение, рванулся из пространства собственного спящего сознания, как пойманный зверь из капкана, и наконец распахнул глаза.       Холодный пот ручьями тёк по затылку, и тишина прохладной спальни казалась нереальной по сравнению с заполненным удушающим жаром и криком сном, от которого ему едва удалось освободиться только что. Тишина пронзительно звенела, так угрожающе и зловеще, будто кошмар был твердо намерен продолжиться во что бы то ни стало, но, к счастью, это неожиданно прервалось шорохом одеяла, откинутого чужой рукой.       Он здесь. Тихий город давно позади. Джуффин мог не помнить этого в своём сне, но ему необходимо было держать в голове этот факт сейчас. Его кошмар не имел ничего общего с реальностью и никак не мог иметь, и только его собственное чувство вины могло быть ему причиной, старое, полузабытое, но все ещё способное его помучить, пусть даже через сны, сковать беспомощностью там, где он беззащитен перед самим собой.       — В чем дело? — сонный голос отвлёк его от судорожных попыток сбросить с себя остатки кошмара, и он обернулся, встретившись взглядом со светящимися в темноте, словно у кошки, обеспокоенными глазами человека, нехотя принявшего сидячее положение, но все ещё прижимающегося к нему, как минуту назад во сне.       — Всё нормально. Не совладал с кошмаром, — беспечный тон давался с трудом, но выработанная за столетия привычка как можно глубже прятать собственные слабости работала сама по себе, независимо от его воли.       Человек рядом с ним небрежным движением откинул растрепавшиеся за ночь рыжеватые волосы, нахмурился, моргнул, привыкая к темноте, чтобы разглядеть напряжение на чужом лице и влажные пряди, прилипшие ко лбу, и приподнял руку, намереваясь, кажется, сжать его собственную ладонь, но в последний момент передумал, и вместо этого просто коротко погладил по щеке кончиками пальцев.       — Что там было такого... жуткого?       — Это не так важно, как тебе кажется, — усмехнувшись через силу, Джуффин откинулся назад, поудобнее устроившись на промокшей насквозь подушке, словно собирался как ни в чем не бывало провалиться обратно в сон, будто в этом нет и не может быть никаких проблем. — Спи, Макс.       — Что там было? — он собирался повторить этот вопрос, кажется, сотню раз, если придётся. Все-таки его нельзя обмануть, когда дело касается подобных вещей, и стоило бы помнить об этом, но разве можно так просто пойти против собственной гордости, против привычки выстраивать защиту от всех без разбору, даже от человека, которого любишь? Особенно от него. Но этот конкретный человек давно уже научился видеть его насквозь.       — Ты.