Apology tour.

Тут восемь картин,

выстроившихся в полукруг

и ничего больше. Всё белое,

всё будто поднято гравитацией и ни на чём не держится.

Всё направлено к нему.

Восемь. Строгий взгляд её красных глаз пробивает сильнее ангельского копья. Семь. Что делать, кроме как повиноваться наследнице престола? Шесть. Правда на её стороне и она права, права, права, права. Пять. Лишение его глаза было не так болезненно, как её слёзы. Четыре. Четыре часа она сидела в комнате после отстройки отеля, одна, не вспуская никого. Три. Столько глаз у неё было на фото. Оно где-то пылится, где-то в замке, она не оставила его в отеле. На нём она и её отец, также с тремя глазами, с растянутыми в улыбке черными губами. Кажется, их фоткала Лилит. Два. Два полных ужаса глаза. Суд и открытие двух тайн: на масштаб Ада и Рая и мелкий обман. Подумать только, солгал своей девушке об ангельском происхождении. Смехотворно. Умора. Один. Один шанс. Один шанс, чтобы всё исправить. И все рамы рушатся, а стекла разбиваются. Острые куски направляются на него, но не успевают проткнуть, как его ноги затягивает пустота. Весь свет сжимается пластилиновым движением, из низа

Или верха?

бездонной ямы выползают щупальца. Они обвивают все его тело, забирают с собой его последний крик.

***

Глаза резко распахиваются и Вэгги поднимается, оглядываясь по сторонам. Он лежит в постели, в их с Чарли комнате, под мягким одеялом. Успокоившись, падший натягивает одеяло на себя и поворачивает лицо к стороне Шарлотты. К счастью, её не оказывается на месте, иначе бы чуткий слух принцессы не оставил без внимания шуршание и громкое дыхание Вэгги, обычно неподвижного во сне. Он вжимается сильнее в подушку, с вздрагивающим сердцем вспоминая, что она бы сразу проснулась, поскольку часто они спали в объятиях. Или хотя бы поближе... После злосчастного суда кукла спала отдельно: на одной кровати, но сбоку, на расстоянии от него. Ничего не сказано, он, вроде, прощён, но в груди чувство, что она отдалилась. От резко охватившей его дрожи, Вэгги подтягивается к чужому месту, но напрягается от открывшейся двери. Его любовь, его сердце тепло улыбается ему и он не может не улыбнуться в ответ, смущённо протягивая руку, приглашая на место. Чарли с облегчённым вздохом падает на кровать и свет у двери выключается по мановению магии. Рука тянется к ней, но Шарлотта, уже со сладко прикрытыми глазами, поворачивается в сторону, натягивая одеяло на свои плечи. Он застывает на месте, не решаясь подступить и ничего не остаётся, кроме как лечь обратно. В темноте его взгляд пытается зацепиться за её образ, перед тем как веки сомкнуться. Глупо. Глупо полагать, что глупая песенка все решит. Глупо думать, что глупого его так легко простили за глупую песенку. Жизнь не мюзикл. И не сказка. Нужно всё исправить.

***

Что может быть лучше Хеллоуина, когда твой отец меланхолично и неосознанно теребит одно из своих крыльев и испытывает желание сбежать от такого количества людей? Он, конечно, старается улыбаться своей дочери, но Чарли видит может и не всё, но многое. Что может быть лучше Хеллоуина, когда подготовка к празднику стоила вырванных от волнения волос, мучениями между алкоголь-всё-же-можно-оставить и какой-ещё-алкоголь, а также отсутствия чужого энтузиазма? Всё же шевелюра у Чарли густая, рви - не хочу, а пытка выбора сопутствует любому мероприятию. Что может быть лучше Хеллоуина, когда взрывается бомбочка Черри, великодушно "приглашенной" на праздник? Но это случайность, и мы упустим отсутствие всякого приглашения: чем больше народу, тем больше веселья. Так что может быть лучше веселого и прекрасного праздника, где никому не оторвали конечность? Пожалуй, только непринуждённая уборка. Совсем небольшая, делов-то: всё перепроверить, пересчитать, потому что Ниффти не успевает убрать всё сразу. Благо, отец стену починил ещё в то время. Чарли стрессует. Бесится, но не показывает, пытается наладить порядок и с новым образом Отеля (к слову, прекрасным, спасибо пап), и с борьбой Ниффти с ... тараканами (?), и с бардаком в головах и настрое всех остальных, и с собственной болью. На плечи слоями янтаря – грязного, черного, совсем не солнечного –, а то и вовсе мрамора, в тяжёлую стопку складывается всё. Смерть Сера Пентиуса, чей портрет Чарли не снимет и будет постоянно, ночью, на балконе теребить его фото. Его единственно оставшееся яйцо нужно сохранить. За остальные не так уж и больно: у яиц, оказывается, разум роя, один - все, все - один. Душит смерть Адама, неизвестно, будет ли им за это что-либо. Но ведь небеса, все же, благоразумны, не так ли? Морнингстар не хотела его смерти. Она всей душой питает надежду на чужое понимание, на то, что кто-то образумится. Меняться сложно, но возможно! Энджел, Энджел Даст, чья судьба стоит изогнутой палочкой с точкой снизу. Он - солнце. Он может меняться, он меняется, Чарли знает это, чувствует, видит. И всё это может кануть в лету. Потому что ноги скованы прошедшим судом и отрицательным ответом. Разве нет, неужели душа не может перешагнуть через себя, неужто ничего не подлежит изменениям? Так ведь нельзя, так неправильно. Ад был полон неправильным, с ног до головы с круга Лени до Гордыни, но там - это другое. Сверху должно быть правильно. А ещё есть нечто маленькое, уже, вроде как, исправленное недоразумение. Которое шипами отражается в теплых касаниях близких рук. Чарли не хочет портить их отношения из-за этого, между прочим, НЕпустяка. Она надеется, всей душой, что всё уладится. Она просто перетерпит, переждёт. Она справится со своими проблемами, и пусть её любовь не страшится: всё будет как прежде. Просто нужно успокоит ураган внутри, не исчезнувший, а лишь затихший, не выказывающий бури на наружу. Нужно просто время.