God is near you

      — Я боюсь, что работа станет моим жесточайшим ударом, а грехи, сотворенные мной помешают их искуплению. Я никогда не переживал по-настоящему сильно о том, что не смогу искупить всех своих грехов: я пугаюсь того, что мне могут просто-напросто не разрешить этого сделать.       Человек. Определенно человек. Или кто-то, принадлежащий виду, который похож на человека. Сандей мог явственно внимать переживанию, однако что-то… что-то оставалось невыраженным в этом исповедании. Чьи грехи он сможет выслушать на этот раз?       Или, скорее всего, Сандей просто почувствовал себя слишком ярко для этой ситуации. Он знает, что ему следует оставаться тем, кто внимает исповедующему и даже задавая вопросы он не должен преследовать удовлетворения собственного любопытства или насмешки над тем, кто по мнению общественного суждения, мог действительно считаться осужденным.       Однако иногда (например, как сейчас) его чувства чуть-чуть выходили из-под контроля, и он испытывал стыдливое желание разузнать больше о натуре исповедовавшегося существа перед ним (кто бы это не был), как другое разумное существо, а не просто… механизму.       (Существует плата для всеобщего блага. Это он сам).       — Кто не сможет разрешить? — скрывая любые эмоции в своем голосе, отвечает Сандей.       — Я сам, — слышится страх.       Одна пауза и поспешная добавка к предыдущему пиру размышлений — о пище этих самых возникших дум?       — Вернее, Эоны, — теперь в голосе слышится нервозность. — Подумать и не смел бы о том, что такие, как я, смогут самовольно решать судьбу своих грехов и того, следует ли мне их искупить, — бегающий взгляд и нервозность. — Простите меня за это пренебрежение. Неудачная шутка.       Однако Сандею показалось, что за этими словами было действительно скрыто что-то… сокровенное. Сказанное вначале, но опровергнутое в силу того, что безнадежно было разбрасываться такими словами.       — Верно… подумать только, — усмехнулся про себя Сандей, не говоря ничего вслух.       Человек, которого он исповедует, быстро уходит, желая, чтобы Сандей поскорее забыл об их разговоре. О том, что именно он сказал на исповеди. Однако его молитва оказывает ровно противоположный эффект.       В конце концов… его согласование грехов не выдержит ни один Бог.       Тогда кому ему нужно вверить свою судьбу?

***

      Бог горд?       Когда человек просит о смирении, «о, Господь, будь менее жесток с детьми своими, стань более смиренным», то это звучит так моляще. И нет права для отказа, потому что в глазах всех должно быть так. И даже если Бог остается равнодушным, то для него, для большинства людей это будет знаком. Бог смиренен. Таков вердикт (хотя судить у них права нет).       Однако может ли Бог попросить быть человека менее гордым? Того человека, что может молить о смирении, хотя прошение — истинная гордость, будто бы и Бог и человек могут понять (право слово...) друг друга, а от того и могут просить. Но если Бог не горд, то как он может просить?       У него заканчиваются доводы, потому что его голова после вчерашнего раскалывается так сильно, будто его мольба продолжается.       — К Богу, — думает он, смотря смутным взглядом на небо, усыпанное огромным количеством ярко мерцающих звезд.       Сандею тяжело принять много из того, что происходит в мире. Ему сложно принять правду о мире. О том, какое будущее для него готовят, и о том, что ему следует сделать. Он не может ни рассуждать при этом о множестве концепций, о мире, о том, о чем ему хотелось свободно думать и размышлять.       Однако он понимает, что даже свобода мысли не доступна ему, поскольку он излишне скован своим прошлым и будущим, а его настоящее несмело становится посередине.       Сандей засыпает, хотя понимает, что спать сейчас — не самая лучшая затея, потому что его сознание помутнено. Неизвестно кто к нему придет ночью, а еще страшнее, что?       Но он позволяет себе свою собственную вольность, закрывая глаза и растворяясь в окружающих его звуках. Его дыхание выравнивается, а тело замирает в удобном положении. Так и следует, подчиняясь желанию, засыпать.       — К Богу? — ухмыляется неведомая фигура, смотрящая как с лунным светом, ведущим в спальню, его собственный взор отражается. Он смотрит на Сандея, будучи очарованным, будучи соблазненным им.       Одно мгновение — и вот уже фигура стоит возле кровати, мягко смотря на то, как Сандей спит беспокойным сном. Рука чуть ли не невесомо прикасается к растрепанным локонам волос, а ее обладатель явно находит свой покой в полутьме комнаты.       Небольшая улыбка, наклон головы и такое же мягкое исчезновение из спальни, в которой после ухода сущности остается запах чего-то пряного.       Утром Сандей просыпается с неведомой болью в голове, но когда эта боль рассеивается, он ощущает неведомую до этого ясность ума. Он думает о том, что, наверное, Бог благословил его на сознание, и от этого легче поднять себя с кровати.       — С добрым утром, — приветствуют его, и Сандей отвечает им тем же: надуманной вежливостью и легкой походкой, которая не сбивает его с мысли.       У него хорошее настроение и желание хорошенько сегодня поработать. Как оно и бывает: до стонущих костей и безудержного голода. Голода не физического, а морального, который проявляется к отдыху. Усталость — вот его голодное состояние. Сандей знает, что такое работа. Поэтому и радуется тому, что устает. Всё просто.       И вот как оно бывает: работаешь, работаешь до безумия и к тебе в кабинет…       — С добрым утром? — спрашивают его немного нахально, когда Сандей поднимает глаза и понимает, что теперь ответного «доброго утра», он пожелать… ему трудно это сделать.       — Доброе, — сдержанно кивает он. — Что-то привело Вас ко мне сейчас?       Ни один из них не упоминает того, что он слишком нагло приходит к нему, что отвлекать от работы — ужасно и что ему бы сейчас находиться в другом месте. Однако Сандей, возможно, малость в очаровании и совсем немного в напряжении — поэтому ничего не высказывается напрямую.       — Ничего, — не моргнув глазом, Галлахер приближается к нему с грацией зверя. Иногда Сандею казалось, что у того есть сила, которой нет даже у него в этом проклятом месте.       Галлахер был похож…       — Разве я не могу навестить своего дорогого друга, пока он занимается очень скучными делами, чтобы немного отвлечь его?       Галлахер мягок в словах. Даже чересчур. Ох, эти слова, сказанные (как Сандей знает) языком, в которых костей больше, чем в каком-либо человеческом теле, и опоры больше, чем у самого крепкого моста. Его разговоры с Галлахером походили на сюр каждый раз, когда они сталкивались. И не просто потому, что он не хотел изначально вплетаться в этот разговор, а еще и потому, что Галлахер всегда всё делал… странным.       — Не хочешь пойти пообедать? — внезапно предлагает он.       Сандей смотрит на него, открывает род, чтобы сказать что-то в духе «я только недавно начал работать и не могу отвлекаться», как его взгляд падает на настенные часы, показывающие, что было как раз-таки время обеда.       — Ладно, — всячески показывая свое недовольство и отвлекаясь от бумаг, Сандей встает из-за стола, смотря на протянутую руку Галлахера с безнадежным взглядом. — Серьезно? — только это он и спрашивает.       В ответ он видит лишь мягкую ухмылку и руку, которая неопределенно машет, прежде чем Галлахер качает головой и как бы говорит всем своим телом следовать за ним.       Сандей так и делает.       Потому что Галлахер… слишком уж похож на Бога.       Это не сразу видно, только если не присматриваться, однако Сандей всегда наблюдателен, и он всегда наблюдает за теми, кто находится в его окружении с пристальным вниманием. И Галлахер этого внимания не лишен. Наоборот. Если бы Сандей не знал самого себя, то со стороны он бы сказал, что он влюблен в этого мужчину (что за глупость, право!), настолько это внимание сосредоточенно на этом… человеке.       Удивительным образом Сандей находит его облик дышащим и весьма выразительным. И хотя он всегда думает о том, что эти данные ему нужны только для того, чтобы анализировать Галлахера в полной мере, что-то подсказывает ему — это не совсем так.       Что-то… мягкое и подчиняющееся внутри него, желающее взглянуть на Галлахера как на фигуру, достойную называться Богом.       Богом. Не Эоном.       В этом есть какая-то разница.       Они вдвоем доходят до ресторана в Золотом миге, который, правда, немного скрыт от общих глаз, и Сандей быстро узнает это заведение: обычные туристы редко оказываются здесь, однако многие, принадлежащие к кланам на Пенаконии чувствовали себя здесь как дома.       Как только они садятся, Сандей чувствует себя достаточно смело, чтобы уставиться на Галлахера практически немигающим взглядом. Ему нравится воображать. Ему нравится чувствовать отдачу от Галлахера, когда тот чуть наклоняет голову вбок, ожидая дальнейших его действий.       Ему иногда кажется сюрреалистичным, как две их фигуры выглядят рядом: мощное тело, которое должно было оставаться в первозданном виде, выглядя так, будто бы не один век оно было выковано из боли и радости победы «за неидеальное завтра», когда как облик самого Сандея кричит о том, что боль выковала в нем не «ожидание победы», а вынужденное поражение, которое не может смириться с положением дел уже ни первый век.       Им принесли воды, и Сандей наконец-то смог успокоить свое жаждущее горло, когда как Галлахер просто чуть отодвинул стакан подальше от себя.       — Все в порядке? — заботливо спрашивают его, и на мгновение он позволяет себе утонуть в интонации этого голоса.       — Да, — его голос все еще немного хриплый: внезапно Сандей понимает, что он не пил и не ел ничего с самого утра.       И когда наступает его очередь делать заказ, то он заказывает что-то наспех, доверяясь тому, что он когда-то пробовал, зная, что сейчас не время для экспериментов.       Галлахер тоже делает свой заказ. В какой-то момент Сандею хочется сказать, что Галлахер сюда не вписывается. Что тому бы сейчас находиться в баре и осушать очередной коктейль, однако благодаря своей породе Сандей молчит, предпочитая не вмешивать сюда никакие другие слова.       — Так есть ли какая-то причина, по которой Вы меня позвали? — снова испытывает свою удачу Сандей, желая ухватить кусочек от правды точно так же, как он умело разделывает вилкой мясо на тарелке.       — Не знаю, — достаточно честно говорит Галлахер. Он отпивает (и Сандею еще раз хочется прилепить сюда образ выпитого коктейля) совершенно точно безалкогольный напиток, смотря ему прямо в глаза. — Может, мне просто захотелось Вас увидеть.       И вот в чем суть: это одиночество.       Сандей понимает это до предельного ясно и до ужасного точно, потому что сам испытывает нечто похожее. Но не в его причудах врываться в офисы или заводить бессмысленные разговоры: однако в его странности есть безумные взгляды, которые, как он знает, достаточно сильны, чтобы напугать людей       И вот в чем проблема: Галлахер как Бог одинок. Возможно, Сандею и не нравится его собственно придуманное сравнение Галлахера с Богом, но оно звучит так реалистично и так хорошо, что порой он наслаждается этим.       Еда кажется абсолютно ненасыщенной, а вода застревает у него в горле. Так происходит до тех пор, пока Галлахер не кладет свою руку поверх его собственной. Той, которая аккуратно лежит на столе, покоясь. На секунду Сандей задумывается над тем, чтобы убрать, спрятать руку, но он не делает этого, вместо этого позволяя ей напрячься. Он чуть наклоняет голову — еле заметный кивок, но от этого уголки губ Галлахера приподнимаются.       Они разделяют трапезу молча. Так до самого конца, пока им не приносит счет, за который оплачивает Галлахер, когда как Сандей даже не успевает встрепенуться, чтобы возразить.       — Это было необязательно, — слабо возражает Сандей, поднимаясь и качая головой.       Галлахер не отвечает. Ухмыляется.       Иногда Сандею кажется, что Галлахер действительно похож на Бога. И плевать, что это не так. Плевать, что даже если Галлахер не человек, то он определенно не Бог — Сандею просто хочется верить в Галлахера, ему хочется вообразить себе это.       И Галлахер позволяет этому случаться.       Иначе как объяснить то, что тот иногда заглядывает к нему по ночам? То, что Галлахер смотрит на него издалека, словно боится, что когда-нибудь Сандей исчезнет из чего жизни.       Одиночество сделало их обоих нелюдимыми, поэтому любовь протекает в странном союзе между ними.       Выходя, Сандей неловко сжимает руку Галлахера, словно боится, что тот исчезнет, но тот прямо улыбается ему, как будто бы во всем мире они одни и позволяет их рукам сжаться крепко-крепко, как будто бы желая, чтобы их тела слились.       Обратно Галлахер провожает его до кабинета, и они всё время идут по скромным углам, зажимаясь там. И Галлахер целует, и Галлахер проводит по его лицу рукой, поправляя прядь волос, упавших туда совершенно случайно, а Сандей даже не волнуется о том, что его прическа выглядит «неидеально», он просто позволяет рукам Галлахера покоиться в его теле, пока они наконец не достигают нужной двери.       Тогда Галлахер грустно улыбается, он целует Сандея в лоб, что-то произнося ему — что именно? — Сандей не думает, что он правильно расслышал, потому что он тонет в Галлахере.       Он тонет в своем Боге, у которого ласковые руки, тоскливые глаза с решительностью прорастающего цветка в них. У которого сильные руки и такие аккуратные поцелуи, как будто бы он относится к Сандею как к какому-то мученику, что прошел во имя своего Бога множество преград.       — Я буду ждать Вас, — шепчет Сандей, проскальзывая обратно к себе, чувствуя, как сердце бешено бьется.       И вот в чем проблема: Сандей слишком сильно утонул в одиночестве. А как известно — для одиноких людей в мире остается только он сам и его Бог.       Поэтому он выслушивает молитвы и исповедует тех людей, в которых он искренне верит, потому что знает — его собственный Бог обратился к нему.       Его грехи может и не будут искупаемы, но он хотя бы сможет окончательно погрязнуть в мучениях.       Вечером Галлахер ждет его. У него такой вид, как будто бы он работал несколько ночей подряд, однако при виде Сандея его лицо разглаживается. Он протягивает Сандею свою руку, и тот берет ее в свою, стараясь скрыть улыбку.       Склоняя голову, Сандей чувствует себя по-настоящему счастливым, когда Галлахер отводит его домой.       Они идут весьма окольными путями: им обоим на это плевать. Мир грез стоит того, чтобы полюбоваться на него чуть больше, чем они делают это обычно.       — Тебе хорошо? — внезапно спрашивает Галлахер. Это происходит в какой-то момент между очередным поцелуем и быстрым движением рук, когда они вспоминают про то, что на публике так находиться невежливо. Вернее, Сандей иногда это вспоминает. Ему становится до ужаса неловко и стыдно, как будто бы в их тайных поцелуях и сжатых руках есть что-то непозволительное, однако Галлахер быстро приводит его в чувства.       — Да, — кивает, затем немного краснеет. — Мне никогда не было настолько хорошо, — внезапно признается Сандей.       Они встречаются не так давно. И, наверное, это один из сказочных дней в их общей жизни, потому что Галлахер разделил с ним обед, потому что Галлахер провожает его после работы. Потому что это обыкновенные жесты для других людей, а для Сандея это застывшие слезы глубоко в груди и песня о любви.       Может быть, именно поэтому он хочет назвать Галлахера своим Богом.       Он знает, что это не так.       Однако тот творит с ним непоправимое. Тот оказывает ему внимание, тот заставляет его забывать о том, что существуют заботы других людей, даже если Сандей иногда не может избавиться от этого по ночам.       — Я рад, — пара коротких слов и снова нежный поцелуй, когда они вваливаются к Сандею.       Да, иногда Сандею кажется, что он не сможет искупить свои грехи или не будет способен избавиться от гнетущего ощущения страха перед существующим будущим, но…       — Останетесь на ночь? — вложив всю свою смелость в эти слова, Сандей проговаривает их с заметным опасением, что ему откажут. — Я знаю, что Вы всегда рядом со мной, однако…       И вот в чем любовь — Галлахер нежно улыбается и говорит «да».       Поэтому думать, что Галлахер — Бог, так легко.       — Спасибо.       А потому Сандею кажется, что он искупит все свои грехи и все свои неправильные решения.       Рядом есть Галлахер. За это — спасибо.